Единственная

Я резко открыла глаза и села, словно изнутри вытолкнуло. Грудь ходила ходуном, дыхание сбивчивое, будто я только что бежала. Лоб покрыт потом, ночная рубашка прилипла к спине, руки дрожали.

— Веро! — Баки был рядом. Его ладони легли мне на плечи, тёплые, крепкие. — Всё хорошо. Ты в безопасности. Ты проснулась.

Я посмотрела на него, пытаясь сфокусироваться. Волосы у него были растрёпаны, под глазами — тень тревоги. Он выглядел так, будто не спал всю ночь.

— Баки... — прошептала я и тут же уткнулась ему в грудь.

Он тут же обнял меня, обхватив обеими руками, как будто боялся, что я снова исчезну.

— Всё хорошо, ты здесь, — шептал он мне в волосы. — Всё позади. Я с тобой.

Я глубоко вдохнула, стараясь прийти в себя. Его запах — смесь древесного мыла и чего-то родного — начал возвращать меня к реальности.

— Который час?.. — выдохнула я, не отрываясь от него.

— Уже полдень, — мягко ответил он. — Ты проспала почти пятнадцать часов. Доктор сказал, что это нормально. Препарат подействовал — тебе нужно было восстановиться. Я всё это время был рядом.

Я подняла голову и посмотрела на него. Его глаза были полны заботы и какой-то безмолвной боли. Он, наверное, и правда не отходил ни на шаг.

— Мне приснился сон, — прошептала я, словно это было самое важное, что я могла сейчас сказать.

— Сон? — он чуть приподнял брови, но не перебивал.

Я чуть кивнула и закрыла глаза, снова видя перед собой лето, крыльцо, её лицо.

— Мне было десять. Я бежала по тропинке с коробкой печенья... и мама сидела на крыльце. Читала роман. Я принесла ей то печенье, которое «сама испекла». Хотя на самом деле она сделала всё сама — но дала мне поверить, что это моё. Она всегда умела так...

Я замолчала, чувствуя, как подступает слеза. Баки прижал меня к себе крепче.

— Я забралась к ней на колени и спросила, о чём книга. И она сказала: «Про вражеского солдата, который полюбил украинскую лаборантку. Он должен был её убить... но влюбился».

— Звучит... слишком знакомо, — хрипло произнёс Баки.

Я чуть усмехнулась сквозь слёзы.

— А я спросила, верит ли она в такую любовь. И она сказала: «Я верю в тебя, Веро. А значит — да».

Я перевела взгляд на Баки. Он смотрел на меня так, будто этот сон был для него не просто рассказом, а куском моей души, к которому он прикоснулся.

— Может, она уже тогда знала, что ждёт меня впереди... — прошептала я. — Или это я сама себе напомнила. О том, кто я. Не дочь Золы. А дочь Анастасии.

Баки провёл рукой по моей щеке, стирая слезу.

— Ты — ты, Веро. Не чей-то проект. Не чья-то собственность. И никто не сможет это забрать у тебя. Особенно пока я рядом.

Я уткнулась в его шею и, впервые за долгое время, почувствовала, что снова могу дышать.

Мы с Баки всё ещё сидели, прижавшись друг к другу, когда в дверь негромко постучали. Он вскочил первым, поправил ворот своей рубашки и открыл.

— Доктор Эрскин, — пробормотал он, и я сразу выпрямилась. Тот вошёл с папкой в руке, в очках, которые всё время сползали с его носа, и с выражением лица, как будто он только что провёл самый сложный в своей жизни расчёт.

— Добрый день, фройляйн Зола. И вам, сержант Барнс, — кивнул он. — Я получил результаты вашего анализа.

Он раскрыл папку, и я тут же заметила, как его пальцы слегка дрожат. Это был не просто медицинский интерес. Что-то в его голосе подсказывало: он долго не решался говорить.

— Ваша гемограмма демонстрирует стабильную формулу, за исключением очевидной гиперреактивности лимфоцитарной массы. Однако наибольшее беспокойство вызывает то, что в ваших клетках крови обнаружены остаточные структуры, схожие с действием вещества 2-бета-карбонового ряда — того, что я использовал при создании сыворотки усиления. Но, — он приподнял палец, — в вашем случае концентрация превышает допустимый базис в два раза.

Баки прищурился.

— Простите, в... что?

— Базис. Базовая доза, — терпеливо повторил Эрскин. — Говоря проще, ваша спутница получила не один инъекционный объём, а два. И не последовательно, а одномоментно. Это создаёт гиперкомпенсаторный эффект на уровень митохондриального метаболизма, повышая как физические, так и когнитивные параметры, но в то же время увеличивая риск клеточной нестабильности. Особо беспокоят флуктуации в нейронных сигналах префронтальной коры.

Баки медленно повернулся ко мне, его брови поднялись почти до линии волос.

— Что он только что сказал?

Я вздохнула и, немного виновато, улыбнулась:

— Он сказал, что в моей крови двойная доза сыворотки. В два раза больше, чем у Стива. И, возможно, даже больше, чем у тебя, Баки.

— А... это плохо? — медленно выговорил он.

— Это... необычно, — поправила я. — Моё тело справляется, но в какой-то момент может начать давать сбои.

Эрскин снова заговорил, будто и не слышал нас:

— Мы должны наблюдать за вами. Возможно, понадобится корректировка. Я бы не советовал никаких физических перегрузок, эмоциональных всплесков или новых внешних воздействий. Организм уже действует на пике адаптационных механизмов.

— Угу, — буркнул Баки. — Переведи?

— Я не должна бегать, волноваться и... — я усмехнулась, — влюбляться.

Баки тихо фыркнул:

— Поздно.

Я посмотрела на Эрскина:

— Есть хоть какой-то способ стабилизировать меня?

Он закрыл папку, чуть вздохнул:

— Теоретически, да. Практически — я ещё ищу.

И прежде чем уйти, добавил:

— Но у вас есть шанс. Потому что, в отличие от других... вы — исключение из всех формул.

Баки не сразу заговорил. Он просто сел рядом, снова притянул меня к себе, обнял, крепко и надёжно, как будто собирался удержать не только тело, но и душу. Его губы коснулись моего виска, и голос прозвучал тихо, почти шёпотом:

— Ты у меня замечательная, Веро. И я... Я тебя люблю.

Я замерла. Это были простые слова — не геройские, не пафосные. Но они прожгли меня до костей. Я услышала в них страх потерять, благодарность за то, что я есть, и настоящую, настоящую любовь. Ту самую, о которой мама говорила в моём сне.

Я повернулась к нему, прижалась лбом к его щеке.

— Я тебя тоже люблю, Джеймс.

Он усмехнулся, обняв крепче.

Но в этот момент дверь с грохотом распахнулась.

— Веросика!

Я даже не успела оглянуться, как меня уже подхватили сильные руки и прижали к широкой груди. Запах кожи, пота и дешёвого мыла — это был Стив.

— Господи, мы все с ума сходили, — проговорил он, не отпуская. — Когда ты не пришла к завтраку, я уже понял, что что-то не так... А потом доктор сказал, что ты не просыпаешься...

Я чуть рассмеялась, положив подбородок ему на плечо.

— Я просто слишком хорошо выспалась, Стив. Правда.

Он чуть отстранился, глядя мне в лицо, словно проверяя, действительно ли я здесь, в порядке, настоящая.

— Нам нужна ты. Не только как медик... но и как ты. Веросика Шевченко — наша девчонка.

Я кивнула, сжимая его ладонь. И в этот момент в комнату шагнула Пегги. Без стука, как у себя дома.

— Ну наконец-то, — сказала она. — А то мы тут уже спорим, кто принесёт тебе горячий шоколад первым.

Она подошла, села на край кровати, бросила взгляд на Баки, который всё ещё держал мою руку, и вдруг хитро прищурилась.

— Только вот один вопрос, дорогая... — протянула она, заговорщическим тоном. — Что ТАКОЕ ты успела вытворить с сержантом Барнсом, что у тебя случился гормональный взрыв, способный ввести в кому целый отряд?

Я распахнула глаза, покраснела, а Баки тихо закашлялся и уткнулся лицом мне в плечо.

— Пегги! — воскликнула я, а потом сама не сдержалась и расхохоталась.

Пегги засмеялась тоже, глаза её искрились от радости.

— Ну извини, просто как медик, я обязана интересоваться реакциями организма. Особенно когда они столь... яркие.

— Знаешь, я могла бы сейчас рассказать, что мы просто бегали босиком по снегу... — начала я с невинным видом.

— Но я всё равно тебе не поверю, — перебила Пегги, и мы снова расхохотались.

Баки только вздохнул:

— А можно мне уже не присутствовать при этой девичьей автопсии?

Стив уселся рядом и, улыбаясь, хлопнул его по плечу:

— Поздно, Барнс. Теперь ты — часть команды. И, похоже, главная тема для сплетен.

Я снова рассмеялась — легко, по-настоящему. И впервые за долгое время почувствовала, что я дома.