Единственная

Я лежала, уткнувшись в его грудь, слушая, как мерно стучит его сердце. Оно било ровно, уверенно — как будто всё в этом мире было на своих местах, как будто война, страхи, боль, всё это осталось где-то очень далеко. Его ладонь лениво скользила по моим волосам, и я закрыла глаза, позволяя себе впервые за долгое время не бояться завтрашнего дня.

— Ты замолчала, Веро, — тихо сказал Баки, его губы едва коснулись моего лба. — Засыпаешь?

— Нет, просто... хочу запомнить этот момент, — прошептала я.

Он чуть улыбнулся. Я почувствовала это по еле заметному движению его щёки. Тишина снова накрыла нас, уютная, как плед. За окном медленно кружился снег, воздух становился всё темнее — наступал вечер.

И вдруг... я почувствовала, как внутри что-то сжалось. Лёгкое головокружение, как будто земля подо мной на мгновение сдвинулась. Я моргнула, пытаясь прогнать странное чувство. Сделала вдох — и он оказался каким-то резким, обжигающим.

Баки почувствовал, как я напряглась.

— Всё хорошо? — он приподнялся на локте, заглядывая мне в лицо.

— Я... не знаю. Просто немного закружилась голова. Наверное, от усталости, — выдавила я, хотя язык казался ватным.

Я попыталась сесть, но мир резко накренился. Перед глазами вспыхнули белые пятна. Сердце забилось слишком быстро, как будто внутри меня включили какой-то неведомый механизм, слишком сильный для моего тела.

— Веро? — его голос прозвучал иначе — тревожнее, ниже. Он подхватил меня под спину и осторожно усадил. — Эй. Посмотри на меня.

Я посмотрела. И тут же почувствовала, как по лбу скатился пот. Холодный, как лёд. Меня затошнило.

— Баки, — я прошептала, — мне... правда плохо.

Его руки мгновенно оказались на моих плечах. Он был сосредоточен, но я видела, как напряглась каждая мышца его лица.

— Дыши. Глубже. Чёрт, Веро, ты бледная как простыня. — Он кинулся к ящику, выхватил флягу, поднёс её к моим губам. — Пей. Маленькими глотками.

Я сделала глоток. Вода была тёплая, но казалась горькой. Всё внутри будто горело — в груди, в животе, в голове. Я почувствовала, как руки дрожат. Баки схватил одеяло и закутал меня, потом сел рядом, прижал к себе.

— Это не просто усталость, да? — выдохнул он. — Это что-то другое. Это из-за того, что сделал с тобой Зола?

Я не ответила. Я не знала. Но где-то в глубине души жгучий страх разросся до размеров ледяной горы. Что-то внутри меня менялось. И я не могла это остановить.

Баки гладил мои плечи, нашёптывая какие-то слова, но я уже почти не слышала. Всё становилось мутным. Только одно я чувствовала ясно: он здесь. Он не отпустит.

И если этот страх сожрёт меня изнутри — он будет бороться вместе со мной.

Я чувствовала, как теряю контроль над собственным телом. Кончики пальцев немели, грудь будто стягивало невидимым обручем, и мне стало трудно дышать. Я зажмурилась, вжавшись в его плечо, стараясь спрятаться от нарастающей волны страха. Но Баки уже действовал.

— Всё, Веро. Спокойно. Я сейчас.

Он вскочил с кровати, стремительно натянул брюки и рубашку, даже не застёгивая её до конца. Его движения были быстрые, резкие, но не панические. Он подошёл ко мне, нежно, но твёрдо приподнял.

— Надень это, — он накинул на меня свою рубашку, потом помог натянуть тёплые носки и брюки. Его пальцы дрожали, когда он застёгивал пуговицы. Он поцеловал меня в висок и выдохнул: — Потерпи. Сейчас всё будет.

Я кивнула, хотя перед глазами всё плыло, и мир будто расплывался акварелью.

Он открыл дверь и выбежал в коридор, громко крикнув:

— ВРАЧ! Кто-нибудь, позовите доктора! Немедленно!

Шаги, голоса, эхо — всё смешалось. Я зацепилась пальцами за край кровати, пытаясь не упасть, хотя уже сидела. Голова кружилась так сильно, что казалось — вот-вот вырвет.

Через пару минут дверь распахнулась — вбежал фельдшер, за ним доктор Эрскин. Его взгляд упал на меня, и он сразу стал серьёзным, сосредоточенным.

— Уберите одеяло, — велел он, подойдя ближе. Баки уже подставил мне плечо и держал так крепко, словно боялся, что я исчезну у него на глазах.

— Что с ней? — голос Баки был почти звериный. — Она говорит, что это началось внезапно. До этого всё было хорошо.

— Спокойно, Джеймс, — Эрскин уже нащупал мой пульс, проверил зрачки. — Надо взять кровь.

Он вытащил из сумки ампулу и шприц, аккуратно приподнял мой рукав. Я едва чувствовала укол. Всё было будто во сне. Баки не отходил ни на шаг.

— Мы проверим, что происходит, — сказал Эрскин, глядя на меня, но говорил скорее Баки. — Я хочу проверить на наличие изменений, вызванных введённой сывороткой. Возможно, процесс нестабилен.

— Сыворотка? — прохрипела я. — Вы... знали?

— Мы подозревали, — спокойно ответил он. — Но не были уверены, до сегодняшнего дня.

Баки затаил дыхание, но не сказал ни слова.

— Сейчас тебе введут препарат. Он поможет уснуть и стабилизировать состояние. Это важно, — добавил Эрскин мягко. — Ты в безопасности.

Я кивнула — слабым движением головы. Баки крепко взял мою руку. Мне в вену ввели ещё один укол. Сначала пришла лёгкая тяжесть в веках, потом — тепло, которое медленно разливалось по телу. Дыхание стало глубже, сердце замедлилось.

— Я здесь, — шептал Баки. — Я не отпущу тебя. Слышишь?

Я кивнула едва заметно. Его лицо было последним, что я видела, прежде чем провалиться в мягкую, густую темноту. Не страшную. Потому что он держал меня за руку.

Мне было десять. Я знала это наверняка, потому что на мне было то самое платье — голубое, с вышивкой по вороту, которое мама сшила на Пасху. Оно щекотало шею, и от запаха льна и свежевыстиранной ткани мне хотелось улыбаться. Лето. Где-то далеко жужжали пчёлы, пахло ромашкой и яблоками, а солнце било так ярко, что всё вокруг казалось золотым.

Я бежала по тропинке босиком, прижимая к груди старую жестяную коробку, в которой тихо постукивали печенья. Моё печенье. Моё творение. Конечно, я знала, что большую часть теста сделала мама — пока я стояла на табуретке и пыталась не уронить ложку в миску. Но сегодня я решила, что оно — моё. И несла его ей, как самое драгоценное в мире сокровище.

Мама сидела на крыльце. В платье в цветочек, с собранными в пучок тёмными волосами, она держала в руках потрёпанную книгу. Я видела, как её губы шевелятся, хотя звуков не было — мама часто читала вслух себе самой. Она гладила пальцем строчки, будто пыталась запомнить каждую букву.

— Ма-а-а-ма! — позвала я, запыхавшись, но счастливая. — Смотри! Я испекла печенье!

Она оторвала взгляд от страницы, посмотрела на меня — и засмеялась. Тот её смех, искренний, светлый, который умел прогонять даже самые серые тучи.

— Правда? Сама?

— Совсем-совсем! — я гордо открыла коробку. Там было семь неровных, подгоревших с одного бока печенек.

— Ах, какая умница! — сказала мама, улыбаясь. — Тогда я просто обязана попробовать.

Она отломила кусочек, медленно пожевала, задумчиво подняла бровь — и торжественно кивнула:

— Великолепно. По вкусу — как любовь и мука.

Я рассмеялась и вскарабкалась к ней на колени, уткнувшись носом в её шею. Её кожа пахла лавандой и солнцем. Книга мягко ткнулась мне в бок, и я заглянула в неё.

— О чём ты читаешь?

Мама закрыла книгу, положив палец между страниц.

— Про любовь, Веросика. Про вражеского солдата, который спас лаборантку из Украины. Он должен был её убить... но влюбился.

— А она?

— А она сначала боялась. А потом поняла, что сердце — оно не знает границ. Ни политических, ни человеческих. Только боль и любовь.

Я долго молчала, уткнувшись в её грудь.

— Мама... а ты веришь в такую любовь?

Она погладила меня по голове.

— Я верю в тебя, Веро. А значит — да. Верю.

Я зажмурилась, чтобы запомнить этот момент. Её тепло. Её голос. Её веру. Всё было таким настоящим...

Но что-то изменилось.

Тень легла на крыльцо. Лаванда в её волосах вдруг потускнела, небо над головой стало темнеть. Я снова посмотрела в мамино лицо — но оно стало размываться, исчезать, как фотография в воде.

— Мама?..

Она не ответила. Только улыбнулась... и исчезла.