Единственная

Я проснулась еще до восхода от звука медсестринских шагов — они уже готовили перевязочные материалы, перешептываясь на польском. На краешке моей кровати аккуратно лежало чистое белое платье простого кроя, но для меня оно казалось роскошнее всех нарядов Шмидта.

— *"Вставай, сонько, зараз каву принесуть,"* (Вставай, сонька, сейчас кофе принесут) — Наталья бросила мне полотенце, даже не останавливаясь.

Я оделась за минуту, едва застегнув пуговицы на спине, и выскользнула из барака. Утро было прохладным, туман стелился по земле, но я почти бежала к мужскому бараку — казарме, вспомнила наконец это слово.

И тут дверь распахнулась.

Я врезалась в чью-то грудь, и крепкие руки мгновенно обхватили мои бока.

— Ранняя пташка, — прозвучал над головой знакомый хрипловатый голос.

Я подняла глаза и — о Боже — его губы прижались к моим. Коротко, стремительно, будто мы не расставались вовсе.

Я отпрянула, чувствуя, как жар разливается от щек до самых кончиков пальцев.

— Ты... мы... — я ткнула пальцем в его грудь, — ты только что...

Баки ухмыльнулся, его голубые глаза блестели в утреннем свете:

— Да. И если честно, планировал повторить.

— Но мы... я... — мой мозг отказывался формировать связные мысли.

Он внезапно стал серьезным, шагнув ближе:

— Ты думала, я позволю тебе исчезнуть после всего этого? После того как ты рисковала ради меня? После того как... — он запнулся, его пальцы осторожно коснулись моего подбородка, — после того как ты стала единственным светом в моем личном аду?

Я открыла рот, но он продолжил:

— Я, хоть и пару дней, но наблюдал, как ты подделываешь отчеты отца. Как подменяешь препараты. Как оставляешь лишний хлеб у дверей камер. — Его голос дрогнул. — Ты думаешь, я не влюбился бы в тебя за одно только это?

Туман вокруг нас казался живым, обволакивающим, как и его слова.

— Но... — я сглотнула, — ты почти не знаешь меня. Настоящую.

— Знаю достаточно, — он улыбнулся, и в этот момент из-за туч выскользнул луч солнца, осветив его лицо. — Знаю, что ты храпишь, когда устаешь. Что морщишь нос, когда пьешь горький кофе. Что можешь ругаться на пяти языках. — Его пальцы переплелись с моими. — И что у тебя самые красивые глаза, какие я когда-либо видел.

Где-то за спиной скрипнула дверь казармы, послышались голоса.

— Нам стоит... — я попыталась отступить, но он не отпускал мою руку.

— Пойти на завтрак? — закончил он фразу, подмигивая. — Или ты предпочитаешь завтрак в постели?

— Джеймс Бьюкенан Барнс! — я ахнула, шлепнув его по плечу, но он только рассмеялся.

— Вот она, моя боевая украинка. — Он поднес мою руку к губам, на этот раз поцеловав не костяшки, а внутреннюю сторону запястья, отчего у меня подкосились колени. — Пойдем, солнышко. День только начинается.

И странное дело — в этот момент я поверила, что у нас действительно есть это "день". И завтрашний. И еще сотни.

Потому что если есть на свете что-то сильнее Гидры, сильнее войны, сильнее страха — так это его рука в моей.

И его губы, коснувшиеся моих на рассвете.

Как обещание.

Как клятва.

Как начало.

Его пальцы крепко сомкнулись вокруг моей ладони, когда он повел меня через лагерь. Утро разгоралось, солнце золотило крыши бараков, но я видела только его профиль — решимый подбородок, длинные ресницы, едва уловимую улыбку.

Столовая оказалась шумным длинным помещением с грубыми деревянными столами. Баки усадил меня на скамью так бережно, будто я была хрустальной, затем исчез в очереди за пайком.

— Для принцессы, — он поставил передо мной миску с какой-то похлебкой и кусок настоящего, не черствого хлеба.

Я хотела возразить, что не заслужила особого обращения, но он уже уселся вплотную, его бедро тепло прижалось к моему.

— Ну же, — он подтолкнул ко мне миску, — скажи что-нибудь на своем.

Я покраснела:

— Що саме? (*Что именно?*)

Его глаза вспыхнули:

— Вот это. Повтори.

— Що... саме? — я произнесла медленнее, и он засмеялся, обхватив мои плечи.

— Боже, это прекрасно. Я мог бы слушать целый день.

— Ти божевільний (*Ты сумасшедший*), — пробормотала я, пряча улыбку в миске.

— О, еще! — он восторженно хлопнул ладонью по столу, заставляя соседей обернуться. — Что это значит?

Я покачала головой, но он не отставал, пока я не перевела. Его смех раскатился по столовой, теплый и заразительный.

— Значит, я угадал, — он наклонился, чтобы его слова услышала только я, — ты действительно считаешь меня ненормальным.

— А разве нет? — я рискнула встретиться с его взглядом.

В ответ он обнял меня за талию, притянув так близко, что я почувствовала его дыхание на своих губах:

— Безнадежно. Особенно когда ты так краснеешь.

От его прикосновений по коже бежали мурашки. Он то играл с моими пальцами, то поправлял выбившуюся прядь волос, то просто смотрел — так интенсивно, будто пытался запомнить каждую черточку.

— Ты сегодня особенно красивая, — прошептал он, когда я доедала последний кусок хлеба. — Белое тебе идет.

Я фыркнула:

— После пяти лет серых халатов любое платье покажется шелком.

— Нет, — он внезапно стал серьезным, — дело не в платье. Ты... ты светишься.

И самое страшное — я чувствовала это. Чувствовала, как что-то внутри, долго спавшее, наконец расправляет крылья.

— Баки... — я хотела что-то сказать, предостеречь, напомнить о войне, о том, что мы едва знаем друг друга...

Но он просто прижал мою ладонь к своей груди, где под тонкой тканью рубахи стучало сердце:

— Я знаю. Я тоже боюсь. Но давай хотя бы сегодня просто... будем счастливы?

И когда его губы снова коснулись моих — уже не стремительно, как утром, а медленно, бережно — я поняла:

Возможно, счастье — это не место. Не время.

А всего лишь человек, который находит тебя даже в кромешной тьме.

И не отпускает.

Никогда.

Резкий свист разрезал воздух, заставив меня вздрогнуть и отпрянуть от Баки. 

— Ну что, Барнс, скоро нам придется тебя откапывать из-под всех этих медсестер! — Купер загоготал, сидя через стол, но тут же получил увесистый подзатыльник от рыжего великана. 

— Заткнись, идиот, видишь же — у парня серьезные намерения!

Столовая взорвалась смехом. Я чувствовала, как горит лицо, но не могла не рассмеяться вместе со всеми — их смех был таким заразительным, таким живым. 

Я подняла глаза и заметила медсестру — ту самую польку, что разносила подносы раненым. Она ловко балансировала с лотком, полным мисок, но успела подмигнуть мне, одобрительно кивнув в сторону Баки. 

— *"Вижу, ты устроилась неплохо!"* — крикнула она по-польски, проходя мимо. 

— *"Dziękuję!"* (*"Спасибо!"*) — крикнула я в ответ, чувствуя, как Баки сжимает мою руку под столом. 

— Есть какой то язык который ты не знаешь? — он поднял бровь, явно впечатленный. 

— Много, — я пожала плечами, но он уже качал головой.

Купер, потирая затылок, пробормотал: 

— Черт, да она и правда говорит на всех языках... Может, и со мной по-человечески заговорит?

Рыжий снова занес руку, но я неожиданно для себя вступилась: 

— *"Spróbuj być miły przez pięć minut, może się zdziwisz."* (*"Попробуй быть вежливым пять минут, может, удивишься."*) 

Тишина. Затем взрыв смеха. Даже Купер покраснел, но засмеялся: 

— Ой, только не бейте, уже исправляюсь!

Баки смотрел на меня с таким обожанием, что мне снова стало жарко. 

— Ты... — он покачал головой, — просто невероятная. 

И в этот момент, среди смеха новых друзей, под теплым взглядом человека, который, кажется, действительно видел меня, а не дочь Золы или "трофей", я почувствовала — что-то внутри щелкнуло. 

Как будто я наконец-то нашла то, чего не знала, что искала. 

Дом. 

Семью. 

Себя. 

А когда Баки украдкой поцеловал мою ладонь, скрывая это от любопытных глаз под столом, я поняла — возможно, это и есть то самое "долго и счастливо", о котором мама читала мне в детстве. 

Только начиналось оно не "когда-нибудь после войны". 

А прямо здесь. 

Сейчас. 

С ним.