Единственная

— Слышал, у тебя есть второе имя — Веросика? — Стив осторожно спросил, отряхивая колени перед тем как подняться. — Не против, если я буду так тебя называть?

Я замерла на секунду, чувствуя, как Баки напрягся рядом. Но это имя... Оно не жгло так, как "Росси".

— Не против, — кивнула я, и Стив улыбнулся той теплой улыбкой, которая делала его не суперсолдатом, а просто парнем из Бруклина.

Мы потянулись к грузовику, и я сразу поняла проблему — все места были заняты. Солдаты сидели плечом к плечу, как сельди в бочке.

— Ну что, принцесса, — Баки хмыкнул, усаживаясь на деревянную лавку у борта, — кажется, у нас традиция.

Я покраснела, но безропотно устроилась у него на коленях. Его руки автоматически обхватили мою талию, будто мы делали это сто раз.

Грузовик дернулся, и я вскрикнула, вцепляясь в его плечи.

— Не переживай, я тебя не уроню, — он прошептал это так, чтобы слышала только я, и от его дыхания на ухе по спине побежали мурашки.

В кузове разгорался спор о лучшем способе приготовления кролика.

— ...нужно сначала вымочить в молоке! — горячился рыжий детина, стуча кулаком по коленке.

— Да ну нахер, это же лишние хлопоты! — огрызнулся Купер. — Главное — хорошо прожарить, чтоб глисты повымирали!

Я прикрыла рот, чтобы скрыть улыбку, но Баки почувствовал, как дрожат мои плечи.

— Нравится наше высокоинтеллектуальное общество? — пошутил он, и я почувствовала, как его грудь вибрирует от смеха за моей спиной.

— Они... настоящие, — прошептала я в ответ.

Не как отец — холодный, расчетливый. Не как Шмидт — театральный и жуткий. Простые. Человечные.

Стив, сидевший напротив, вдруг перевел разговор:

— Лагерь в двух часах езды. Там нас ждет подкрепление.

— И горячая еда, надеюсь, — проворчал кто-то сзади.

— И душевые, — добавил другой.

— И женщины! — не выдержал Купер, за что сразу получил подзатыльник.

Я невольно прижалась к Баки, чувствуя, как он напрягся.

— Только попробуй, — тихо проворчал он, но я поняла, что это не мне.

Грузовик подпрыгивал на ухабах, и каждый раз я чувствовала, как его мышцы напрягаются, удерживая меня от падения.

— Веросика, — Стив перекричал грохот мотора, — ты говорила, что училась в Украине?

Я кивнула:

— До пятнадцати лет. Мама... мама нанимала лучших учителей.

— Значит, ты говоришь по-русски?

— И по-украински. И немного по-польски.

Стив и Баки переглянулись.

— Это может пригодиться, — серьезно сказал Стив. — Наши части продвигаются на восток.

Я почувствовала, как Баки недовольно сжимает мои бока, но он ничего не сказал.

Разговор перекинулся на последние новости с фронтов. Я слушала, затаив дыхание, ловя каждое слово.

— ...а в Польше, говорят, уже наши...

— ...танки под Прохоровкой...

— ...Черчилль обещал открыть второй фронт...

Мир вне стен Гидры оказался огромным, бурлящим, полным надежд и борьбы. И я была его частью.

Баки вдруг наклонился к моему уху:

— Ты вся замерзла, — он снял свой жакет и накинул мне на плечи, хотя я не была уверена, что дрожала от холода.

— Спасибо, — прошептала я, и это относилось не только к жакету.

Он ничего не ответил, только притянул меня ближе, и в этом не было ничего постыдного — просто два человека, согревающие друг друга в холодном кузове несущегося сквозь ночь грузовика.

А вокруг спорили, смеялись, ругались живые люди.

И я наконец-то чувствовала себя живой.

Грузовик резко затормозил, и я чуть не съехала с колен Баки. 

— Лагерь союзников в 300 метрах, — Стив подался вперед, всматриваясь в темноту. — Готовься, Веросика. 

Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Теперь я понимала, почему он так интересовался моими языками. 

— Так на скольких ты все-таки говоришь? — Стив повернулся ко мне, пока солдаты спрыгивали с грузовика. 

Я пересчитала в уме: 

— Восьми. Полностью свободно — украинский, русский, польский, немецкий. Еще немного понимаю французский, итальянский, английский и... — я замялась, — латынь. 

Баки фыркнул за моей спиной: 

— Ну конечно, просто полиглот. А я гордился, что два языка знаю. 

— Два с половиной, — поправил Стив, хлопая его по плечу. — Если считать твой ужасный французский. 

Мы двинулись к освещенному прожекторами лагерю. Я шла первой, чувствуя их спины за своей спиной. 

Польский часовой поднял винтовку: 

— Stój! Kto idzie? (*Стой! Кто идет?*) 

Я глубоко вдохнула и ответила четко: 

— Przyjaciele. Amerykańscy żołnierze i cywil (*Друзья. Американские солдаты и гражданская*). 

Часовой прищурился, осматривая нашу разношерстную группу. 

— Skąd pani zna polski? (*Откуда вы знаете польский?*) 

— Moja mama była Ukrainką, ale uczyła mnie wielu języków (*Моя мама была украинкой, но учила меня многим языкам*). 

За моей спиной Баки тихо прошептал: 

— Боже, это чертовски сексуально... 

Я едва не сбилась, но часовой, кажется, не расслышал. Вместо этого он ухмыльнулся: 

— A to ładny akcent! (*А какой милый акцент!*) 

Прожектор ослепил меня, когда второй часовой крикнул: 

— Co z hasłem? (*А пароль?*) 

Я обернулась к Стиву в панике, но он уже шагнул вперед: 

— "Wolność". Na dzisiaj (*"Свобода". На сегодня*). 

Часовые переглянулись и опустили оружие. 

— Przejść! (*Проходите!*) 

Как только мы оказались за воротами, Баки схватил меня за руку: 

— Ты... — он качал головой, — просто невероятная. 

Стив ухмыльнулся: 

— Думаю, мы только что нашли нашего нового переводчика. 

Я хотела возразить, но в этот момент из барака выбежали медсестры, и наша группа ринулась к ним, забыв обо всем. 

Только Баки остался рядом, его пальцы все еще сжимали мои. 

— Ты в порядке? — он наклонился, чтобы посмотреть мне в глаза. 

Я кивнула, вдруг осознавая: 

— Я только что впервые за пять лет говорила не на немецком или английском языках... так приятно...

Его глаза стали мягкими. Он поднес мою руку к губам и легонько коснулся костяшками — не поцелуй, но что-то очень личное. 

— Добро пожаловать домой, Веросика. 

И хотя вокруг был чужой польский лес, а не украинские степи моего детства, в этот момент я действительно почувствовала — что-то внутри щелкнуло, будто замок на потертом чемодане наконец-то открылся. 

Я была дома. 

В себе. 

В его глазах. 

И этого пока было достаточно.