Единственная

Шелк ночной рубашки скользил по коже, как чужие руки. Я стояла перед зеркалом, бессмысленно разглаживая складки на бедрах, будто могла таким образом разгладить и складки в своей душе. Отражение казалось мне чужим — слишком бледное лицо, слишком широкие глаза. Где-то там, за этой маской «дочери Золы», пряталась настоящая я. Но все чаще я сама не могла найти ее. 

Я прикоснулась к вискам. Пальцы дрожали. 

Джеймс.

Мои расчеты не могли ошибаться — через три часа после введения сыворотки должно было стать хуже. Головная боль, судороги, галлюцинации. Отец знал об этом, конечно знал. И оставил его одного, потому что боль была «необходимым элементом наблюдения». 

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. 

Ты не такая, как они.

Его слова жгли сильнее, чем любой упрек отца. Потому что это была правда — я не была как они. Но и не была достаточно сильной, чтобы быть другой. 

Я подошла к окну. Лагерь Гидры внизу погружался в темноту, лишь редкие фонари мерцали, как светлячки в ядовитой мгле. Где-то там, в подземных камерах, он сейчас корчился от боли. Один. 

Шпильки в моих руках были холодными. Я перебирала их, вспоминая, как мать — настоящая, не та тень, что осталась от нее в моих детских воспоминаниях — учила меня открывать замки. «На всякий случай», говорила она тогда. Как будто предчувствовала... 

Я глубоко вдохнула. 

Это было безумием. Если бы меня поймали... 

Мысль оборвалась сама собой. Потому что я уже знала — не поймают. Я слишком хорошо изучила расписание охраны, слишком долго наблюдала, слишком много запоминала. Я была Золой. И это давало мне преимущество. 

Платье шептало что-то на языке шелка, когда я пробиралась по темному коридору. Каждый шорох заставлял сердце биться чаще, но я знала — страх хорош. Страх держал в тонусе. 

Дверь в камеру наблюдения была массивной, с тяжелым замком. Я присела на корточки, чувствуя, как холодный металл шпильки скользит внутри механизма. 

Щелк.

Тихий звук прозвучал громче выстрела. Я замерла, прислушиваясь. 

Тишина. 

Я прикрыла глаза, чувствуя, как что-то горячее катится по щеке. Это были не слезы. Просто реакция организма на стресс. Так я убеждала себя последние пять лет. 

Еще мгновение — и я смогу войти. Смогу помочь. 

Но что потом? 

Я оставалась дочерью Золы. А он — всего лишь подопытным кроликом в клетке. 

Шпилька дрогнула в моих пальцах. 

Щелк.

Дверь подалась. 

Я не двинулась с места. 

Впервые за долгие годы я боялась не наказания. 

Я боялась тех глаз, что снова увидят меня насквозь. 

И того, что они увидят.

Я прикрыла дверь спиной, услышав тихий щелчок замка. В темноте кабинета пахло лекарствами и потом, а в углу, прикованный к стулу, сидел он.

Джеймс резко поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то дикое — испуг, недоверие, надежда.

— Ты... — его голос звучал хрипло, будто он кричал до этого.

Я поднесла палец к губам, показывая молчать, и быстро подошла к шкафу с медикаментами. Мои пальцы сами находили нужные флаконы — я столько раз представляла этот момент, что каждое движение было отрепетировано.

— Что ты делаешь? — прошептал он, когда я набирала в шприц прозрачную жидкость.

— Обезболивающее, — так же тихо ответила я, подходя ближе. — Иначе до утра не уснешь.

Он напрягся, когда я взяла его руку, но не сопротивлялся. Кожа под пальцами была горячей и влажной.

— Почему? — спросил он, наблюдая, как я протираю место укола спиртом.

— Потому что могу, — ответила я, вводя препарат.

Он вздрогнул, но не от боли — скорее от неожиданности.

— Как тебя зовут? — вдруг спросил он.

Я замешкалась.

— Веросика.

— Веросика, — он попробовал имя на вкус, и оно звучало в его устах как-то по-новому, не так холодно, как у отца. — Длинновато. Буду звать тебя Веро.

Я невольно улыбнулась, убирая шприц.

— Ты всегда так разговариваешь с людьми, которые колют тебе непонятные вещества?

— Только с красивыми, — он слабо усмехнулся, и в его глазах появилась какая-то искорка.

Я почувствовала, как по щекам разливается тепло, и быстро отвернулась, делая вид, что проверяю ремни.

— Они тебя не жмут?

— Не смертельно, — он наклонил голову, изучая меня. — А тебе идет это... платье.

Я фыркнула, поправляя складки шелка.

— Это ночнушка.

— Ну еще лучше, — он хрипло рассмеялся, но сразу застонал, схватившись за бок.

Я тут же присела рядом, проверяя пульс.

— Дурак, не смейся, тебе же больно!

— Стоило того, — он слабо ухмыльнулся. — Ты покраснела.

Я хотела рассердиться, но вместо этого захихикала — тихо, как девочка, пойманная за шалостью.

— Тебе точно не стоит тратить силы на глупости, — пробормотала я, наливая ему воды.

Он пил жадно, и я видела, как напрягаются мышцы его шеи.

— Почему ты здесь, Веро? — спросил он вдруг, опустошив кружку.

Я замерла.

— Потому что... — я обвела взглядом камеру, стол с инструментами, его избитые руки. — Потому что кто-то должен.

Он долго смотрел на меня, и в его взгляде было что-то новое — не благодарность, нет. Скорее уважение.

— Ты странная, — наконец сказал он.

— Спасибо, — я улыбнулась. — Это лучший комплимент за последние пять лет.

Где-то в коридоре скрипнула дверь. Мы оба замерли.

— Тебе пора, — прошептал он.

Я кивнула, быстро собирая следы своего присутствия.

— Я вернусь.

— Не надо, — он покачал головой. — Это опасно.

Я уже была у двери, когда услышала его последний шепот:

— Но если вернешься... принеси еще воды. И расскажи, как там, на свободе.

Я обернулась. Он улыбался — по-настоящему, впервые за этот вечер.

— Договорились, — прошептала я и скользнула в темноту коридора, чувствуя, как что-то теплое разливается у меня внутри.

Это было глупо. Опасно. Безнадежно.

Но впервые за долгие годы я чувствовала себя живой.