Единственная

Утро началось с лжи.

Я тщательно заплела волосы, надела строгое серое платье  (никаких шелков сегодня) и трижды проверила отчет. Цифры должны были быть безупречными — как мое лицо, когда я вчера вернулась в комнату и притворилась, что просто ворочалась во сне.

Отец ждал меня у дверей лаборатории. Его пальцы впились в мое плечо, едва я приблизилась.

— Ты опоздала на четыре минуты, — прошипел он, таща меня по коридору. Его ногти сквозь ткань платья оставляли на коже полумесяцы боли.

— Простите, я...

— Молчи.

Дверь в камеру Джеймса распахнулась с грохотом.

Я сразу нашла его глаза — усталые, но ясные. Обезболивающее подействовало. Он сидел все в тех же ремнях, но теперь его взгляд скользнул по мне, будто проверяя: цела ли?

Отец грубо схватил его за подбородок, поворачивая голову к свету.

— Интересно... — он провел пальцем под глазом Джеймса, где вчера был кровоподтек. — Восстановление ускорилось.

Мое сердце бешено застучало. Я слишком хорошо знала, что это значит — сегодня доза будет больше.

— Подготовь шприц, — бросил отец через плечо. — Формулу 19-Г.

Я замерла. 19-Г — это уже не тестирование. Это пытка.

— Но... протокол...

Он медленно повернулся. Его глаза сузились.

— Ты что-то сказала?

Я опустила взгляд, чувствуя, как Джеймс наблюдает за нами.

— Нет.

Шприц дрожал в моих руках, когда я набирала мутно-желтую жидкость. Джеймс не сводил с меня глаз.

— Не бойся, солдат, — усмехнулся отец, закатывая ему рукав. — Это прогресс.

Я видела, как сжимаются челюсти Джеймса, когда игла вонзается в вену. Но он не издал ни звука. Только его глаза — такие живые, такие человеческие — кричали.

Через десять минут он уже задыхался, а отец диктовал мне наблюдения:

— Судороги... расширение зрачков... повышенное слюноотделение...

Мой почерк становился все небрежнее.

Когда все закончилось, отец неожиданно швырнул мне ключи.

— Уберись здесь. И подготовь отчет к 18:00, — он уже был в дверях, когда добавил: — Шмидт ждет тебя у себя. Не задерживайся.

Дверь захлопнулась.

Я бросилась к Джеймсу. Его рубашка была мокрой от пота, а губы — в кровавых трещинах.

— Воды... — прохрипел он.

Я схватила кружку, но он вдруг слабо схватил меня за запястье.

— Веро... уходи. Пока можешь.

Его пальцы были горячими. Я хотела ответить, но в коридоре раздались шаги.

Я быстро вытерла его лицо, сунула в карман смятый фантик от вчерашней конфеты (пусть знает, что я вернусь) и отошла к столу, делая вид, что проверяю документы.

Ключи в моем кармане жгли кожу.

Шмидт ждал.

Я едва переводила дыхание, когда остановилась перед массивной дверью кабинета Шмидта. Ладони вспотели, оставив влажные отпечатки на папке с отчётами. Последний раз поправила воротник платья — серого, строгого, без намёка на индивидуальность — и постучала. 

— Войдите, дорогая Росси. 

Его голос прозвучал из-за двери бархатисто, словно он заранее знал, что это я. 

Шмидт сидел за столом, освещённый мягким светом настольной лампы. В его синих глазах отражались блики, делая их почти человеческими. Почти. 

— Вы хотели меня видеть, герр Шмидт. 

— Не просто видеть. — Он откинулся в кресле, пальцы сложив шпилем. — Я наблюдаю за вашими успехами. И должен сказать... впечатлён. 

Я заставила себя не ёрзать под этим взглядом, будто рентгеновским лучом просвечивающим до костей. 

— Благодарю вас. 

— Достаточно скромно для такого таланта. — Он внезапно встал, обходя стол. — С сегодняшнего дня вы будете вести проект самостоятельно. С полным доступом ко всем материалам. 

Его перчатка коснулась моего плеча. 

— Поздравляю, *доктор* Зола. 

Титул прозвучал как выстрел. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки — не от гордости, а от осознания ловушки. 

— Я... не знаю, что сказать. 

— "Спасибо" вполне достаточно. — Его губы растянулись в улыбке, обнажая ровные зубы. — А теперь пройдёмся к нашему подопытному солдату? Хочу лично оценить ваш профессионализм. 

Ледяная волна прокатилась по моему телу. 

— Конечно. 

Мы шли по коридору медленно, будто на светском приёме, а не в логове Гидры. Его сапоги гулко стучали по бетону, мой каблук — едва слышно. 

— Вы нервничаете? — вдруг спросил он, не поворачивая головы. 

— Нет. Просто... ответственная задача. 

— О, не скромничайте. — Он внезапно остановился перед знакомой дверью. — Вы рождены для этого. 

Шмидт театральным жестом распахнул дверь, пропуская меня вперёд. 

— После вас, *доктор*. 

Я переступила порог, чувствуя, как сердце готово вырваться из груди. 

Джеймс поднял голову. Его глаза — сначала полные тупой усталости — вдруг вспыхнули, когда он увидел меня. Потом Шмидта. И снова меня. 

Я увидела момент, когда он понял. 

Понял, что теперь я — не просто девчонка с обезболивающим. 

Я была его палачом. 

— Ну что ж, — Шмидт удобно расположился у стены, скрестив руки. — Продемонстрируйте нам ваши методы, доктор Зола. 

Я медленно подошла к столу с инструментами, ощущая на себе два взгляда: 

— один — ледяной, полный ожидания, 
— другой — горящий, полный предательства. 

Мои пальцы сами нашли нужный шприц. 

В этот момент я осознала — какой бы выбор я ни сделала сейчас... 

Кто-то из нас троих точно умрёт сегодня.

Шприц дрожал в моих пальцах, когда я поднесла его к вене Джеймса. Его глаза — все еще полные немого вопроса — впились в меня.

*— Почему ты не сказала, что ты Зола?* — прошептал он так тихо, что только я могла услышать.

Я отвела взгляд, чувствуя, как по спине стекает холодный пот.

— Молчи...

— Росси.

Голос Шмидта прозвучал как удар хлыста. Я резко обернулась. Он стоял в двух шагах, склонив голову набок, будто рассматривал редкий экспонат.

— Кто твоя мать?

Вопрос повис в воздухе, нелепый и опасный. Я почувствовала, как Джеймс напрягся под моими пальцами.

— Герр Шмидт, я... мы должны продолжить процедуру...

— Отложи шприц. — Он махнул рукой, не сводя с меня ледяных глаз. — Арним всегда уклонялся от этого вопроса. Мне вдруг стало... любопытно.

Мои колени подкосились. Я осторожно поставила шприц на стол, слыша, как учащенно стучит мое сердце. Лучше эта история, чем объяснения, почему мои руки дрожат над "подопытным солдатом".

— Я... родилась в Украине, — начала я, глядя куда-то в пространство за плечом Шмидта. — В 1922 году. Моя мать...

Горло внезапно сжалось. Пять лет молчания — и теперь слова рвались наружу, как занозы из старой раны.

— Мать была чистокровной украинской аристократкой. Анастасия... — я проглотила комок в горле. — Мы жили в большом доме под Киевом. У меня были гувернантки, уроки музыки, библиотека...

Шмидт медленно обошел меня, как хищник.

— Продолжай.

— В 1937 году приехал он. Арним. — Мои пальцы сами сжались в кулаки. — Оказалось, они... встречались до моего рождения. Он потребовал тесты. Проверял меня неделю. Потом...

Картина всплыла перед глазами такой четкой, что я физически почувствовала запах гари.

— Он пришел с солдатами. Мать пыталась... — голос сорвался. — Он выстрелил ей в голову прямо на крыльце. А мне сказал, что теперь я буду учиться у величайшего ученого века.

В камере повисла тишина. Даже Джеймс перестал дышать.

Шмидт вдруг рассмеялся — резко, неожиданно.

— Вот оно что! — Он хлопнул в ладоши. — Значит, наш скромный Арним способен на страсть? Нас это... многое объясняет.

Он подошел ко мне вплотную, приподняв мою голову за подбородок.

— Ты — приятный сюрприз, Росси. Настоящая жемчужина в нашей коллекции.

Его пальцы были холодными, как металл. Я не дышала.

— Но запомни, — он наклонился, чтобы следующие слова услышала только я, — кровь Золы в тебе делает тебя ценной. Но твоя мать... делает тебя опасной.

Он отпустил меня и вдруг повернулся к двери.

— До завтра, доктор. Закончите процедуру.

Когда дверь закрылась, я рухнула на стул, трясясь как в лихорадке.

— Веро... — прошептал Джеймс.

Я резко вскочила, хватая шприц. Мои пальцы работали автоматически, вводя ему ту самую безопасную дозу, пока я бормотала, сама не зная кому:

— Молчи. Ни слова. Никогда.

Потому что теперь я поняла — Шмидт знал.

Знает.

И это смертельно опасно для нас обоих.