Единственная

Слезы текли по моим щекам горячими ручьями, оставляя соленые дорожки на его окровавленных костяшках. Я упала перед ним на колени, не в силах больше стоять — ноги подкосились от тяжести предательства, которое я чувствовала в каждом вздохе.

— Прости... — мой голос разбился о тишину камеры, превратившись в хриплый шепот. — О, Боже, прости меня...

Я схватила его руку — изуродованную, перевязанную грязными бинтами — и прижала ко лбу. Его пальцы дрогнули под моими губами.

— Веро... — он попытался пошевелить пальцами, слабо сжимая мои.

— Я не знала... не думала, что он... — слова путались, смешиваясь со слезами. Я целовала каждую царапину, каждый шрам, оставленный моими же руками. — Ты должен ненавидеть меня.

Внезапно его пальцы вцепились в мои волосы — слабо, но настойчиво, заставляя поднять голову. Его глаза горели в полумраке.

— Никогда.

Одно слово — и что-то в груди разорвалось на тысячи осколков. Я вскрикнула, бросаясь к нему, обвивая руками его шею, не обращая внимания на лязг цепей.

— Я вытащу тебя отсюда, — шептала я в его грязный воротник, вдыхая запах крови и пыли. — Клянусь...

Его губы коснулись моего виска — легче крыла бабочки.

— Уже вытащила.

Я отпрянула, всматриваясь в его лицо. Он улыбался — настоящей, живой улыбкой, несмотря на разбитую губу.

— Ты здесь, — прошептал он, касаясь моей щеки костяшками пальцев. — Значит, не все потеряно.

Я засмеялась сквозь слезы — истерично, безумно. Его пальцы вытирали мои щеки, оставляя следы крови, но я не отстранялась.

— Ты сумасшедший, — прошептала я. — Я... мы...

— Шшш... — он прижал палец к моим губам. — Сегодня — только мы.

Я закрыла глаза, чувствуя, как его дыхание смешивается с моим. В этом аду, среди боли и смерти, он нашел способ быть нежным.

— Твоя ночнушка испачкалась, — вдруг сказал он, указывая взглядом на мои колени, запачканные в грязи и его крови.

Я фыркнула, вытирая лицо рукавом.

— Ты издеваешься надо мной в такой момент?

— Это называется "отвлекать", — он слабо ухмыльнулся, и в его глазах появился тот самый огонек, который сводил меня с ума.

Я наклонилась, прижав лоб к его плечу.

— Я боюсь, — призналась я впервые за пять лет.

Его губы коснулись макушки.

— Я тоже. Но мы выживем.

Где-то в коридоре раздались шаги. Мы замерли.

— Уходи, — он резко выпрямился, снова становясь "подопытным".

Я вскочила, хватая шприц, но он успел прошептать последнее:

— Возвращайся. В голубом платье.

И даже страх не смог заглушить тот теплый комок счастья, что застрял у меня в груди.

Я выбежала из камеры, яростно вытирая ладонью его кровь с лица. Слезы смешивались с красными разводами, оставляя на коже липкие дорожки позора. Оставила его. Снова.

Дверь в свою комнату я открывала трясущимися пальцами — и тут же застыла. 

Тень у окна развернулась. 

— Интересный вечер, Вера? 

Голос отца прозвучал тише шепота, но каждое слово впилось в кожу как раскаленная игла. Я инстинктивно рванулась назад, к двери, но он оказался быстрее. Его пальцы впились в мое запястье, швырнув меня к стене так, что голова звонко стукнулась о бетон. 

— Ты думала, я не узнаю? — Гнилостный запах его дыхания обжег лицо. — Что ты там трещала Шмидту про твою мать? 

Я попыталась вырваться, но он придавил меня всей тяжестью тела, прижимая ладонью к горлу. 

— Она... 

— Такая же дрянь! — прошипел он, увеличивая давление. Черные пятна поплыли перед глазами. — Та же слабость! Ты думаешь, я не знал, что ты подкармливаешь этого солдата? Что прячешься по ночам? 

Я захрипела, цепляясь ногтями за его руку. В ушах пульсировало одно слово — Вера. То имя, которым мама называла меня перед сном. То имя, что он запрещал произносить. 

— Я... ненавижу... тебя... — выдохнула я, чувствуя, как сознание начинает уплывать. 

Он внезапно рассмеялся — противный, скрипучий звук, будто ржавые петли. 

— Знаю. 

Левой рукой он ловко вонзил шприц мне в шею. Жгучая боль разлилась по венам, и я закричала — или мне показалось? 

— Это за непослушание, Вера. — Его лицо расплывалось передо мной. — А завтра... мы поговорим о предательстве. 

Пол ушел из-под ног. Я рухнула на колени, хватая ртом воздух, но тело уже не слушалось. Последнее, что я увидела — его начищенные ботинки, отдаляющиеся к двери. 

Тьма накрыла с головой, унося в забытье... 

...где мама ждала меня на крыльце нашего дома, смеясь, протягивая руки. 

"Вірочко, ходи до мене"
(Верочка, иди ко мне)

Я бежала. 

Но дом горел. 

И ее руки были в крови.

Сознание вернулось ко мне волной огненной боли. Голова раскалывалась, будто кто-то вбил в виски раскаленные гвозди. Я застонала, пытаясь пошевелиться, но грубые кожаные ремни впились в запястья.

— М-м...

Рядом раздался слабый стон. Я резко повернула голову — и сердце упало.

Джеймс.

Он сидел рядом, прикованный к такому же металлическому стулу, его голова бессильно склонилась на грудь. На лице застыла маска засохшей крови.

— Джеймс? — прошептала я, но ответа не последовало.

Я огляделась. Мы находились в главной лаборатории отца. Столы были завалены бумагами, а за окном уже сгущались сумерки. Где-то вдали завывала сирена, прерывистая, тревожная.

Дверь с грохотом распахнулась.

Отец ворвался в комнату, его обычно безупречный костюм был смят, а глаза бешено метались по кабинету. Он даже не взглянул на меня, сразу бросившись к сейфу.

— Отец... — хрипло позвала я, но он делал вид, что не слышит.

Его руки лихорадочно сгребали документы в кожаный дипломат. Пробирки, флаконы, блокноты с формулами — все летело в сумку в безумной спешке.

За окном что-то грохнуло. Зола вздрогнул и на секунду замер, уставившись в темноту.

— Они здесь, — прошептал он, больше самому себе.

Я дернулась в ремнях, чувствуя, как кожа на запястьях рвется.

— Отец, отпусти нас! Мы же умрем здесь!

Он резко обернулся. В его глазах было что-то странное — не злоба, не ненависть... Что-то почти человеческое.

— Ты... — он сделал шаг ко мне, рука дрогнула, будто хотел коснуться.

Где-то рядом раздался взрыв. Пол дрогнул под ногами.

Зола отпрянул, схватил дипломат и бросился к двери. На пороге он обернулся в последний раз.

— Прости...

И исчез в коридоре.

Я осталась одна с без сознания Джеймсом, привязанная к стулу, пока за окном гремела война.

— Ну что ж, — хрипло засмеялась я, чувствуя, как слезы катятся по щекам. — Хоть умрем вместе.

Джеймс внезапно пошевелился. Его пальцы слабо сжали мои.

— Не... план... — прошептал он, едва шевеля губами.

Я замерла.

Где-то совсем близко раздались голоса.

И крик, от которого кровь застыла в жилах:

— Капитан Америка здесь!

Надежда — страшная, безумная, невозможная — вспыхнула в груди.

Я сжала пальцы Джеймса изо всех сил.

— Держись, солдат. Наши идут.