Единственная

Я торопилась.

Шелковое платье нежно шуршало вокруг ног, а новые туфли на каблуке предательски скользили по полированному полу. Отец ненавидел, когда я опаздывала, но сегодня утро началось с неприятностей — корсет никак не хотел застегиваться, а потом оказалось, что горничная забыла погладить мой новый голубой шарф.

Я свернула в главный зал — обычно здесь было пусто, лишь пара охранников у дальних дверей. Это был самый короткий путь в лабораторию.

И тут я услышала лязг металла.

Группа солдат вводила в зал людей. Нет, не людей — пленных. Они шли, сгорбившись, в грязной, изорванной форме, скованные одной цепью. Некоторые хромали. Один, высокий блондин, держался за окровавленный бок.

107-я бригада.

Я замерла.

Охранники тянули цепь, и пленные спотыкались. Один из них, темноволосый, упал на колени. Солдат ударил его прикладом по спине.

— Встать!

Темноволосый поднял голову — и наши взгляды встретились.

Глаза.

Такие живые, такие... яростные. В них не было страха. Только ненависть.

Я резко отвела взгляд, чувствуя, как сердце бешено колотится.

— Барнс, — прошептал кто-то из солдат.

Я сжала руки в кулаки, стараясь не дрожать. Надо идти. Надо просто пройти мимо, как будто ничего не произошло.

Но я не могла.

Они вели их в подвал. В ту самую лабораторию, где отец проводил самые страшные эксперименты.

— Дочь Шмидта загляделась? — чей-то шепот донесся справа.

Я резко повернулась. Двое охранников ухмылялись.

— Говорят, он ей всё разрешает...

Я подняла подбородок и прошла мимо, стараясь сохранять ледяное спокойствие. Но внутри всё горело.

Дочь Шмидта.

Если бы они знали.

Если бы знали, что каждую ночь я просыпаюсь в холодном поту от криков, доносящихся из подвала. Если бы знали, как я ненавижу запах дезинфекции в лаборатории.

Я ускорила шаг.

Барнс.

Его лицо не выходило у меня из головы.

Дверь в лабораторию захлопнулась за мной.

Отец стоял у стола, уже ждал.

— Ты опоздала, — холодно сказал он.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Сегодня начинаем новую серию испытаний. Подготовь инструменты.

Я подошла к шкафу с пробирками, но перед глазами всё ещё стоял тот взгляд.

Живой.

Яростный.

Такой ненужный здесь, в этом царстве смерти.

Мои пальцы дрожали, когда я брала шприцы.

Сегодня в подвале будут кричать.

И я должна буду это слышать.

Я протирала стеклянные колбы, стараясь не смотреть в сторону стола, где отец готовил шприцы. В воздухе висел резкий запах антисептика, но сквозь него я все равно улавливала сладковатый аромат крови — старый, въевшийся в стены лаборатории. 

— Концентрация недостаточна, — пробормотал отец, встряхивая пробирку с мутной жидкостью. — Веросика, запиши: формула 17-Б требует корректировки. 

Я кивнула и потянулась за журналом, когда дверь распахнулась. 

— Ах, мои дорогие ученые! 

Голос Красного Черепа прозвучал, как скрип ножа по стеклу. Я резко выпрямилась, случайно задев локтем пустую колбу. Она с звоном покатилась по столу, но Шмидт лишь усмехнулся. 

— Росси, вы сегодня особенно прекрасны, — он медленно провел пальцем по краю моего лабораторного стола, оставляя след в пыли. — Это новое платье? 

— Д-да, герр Шмидт, — я опустила глаза, чувствуя, как отец напрягся рядом. 

— Я рад, что оно вам нравится. Но к делу. — Он резко повернулся к отцу. — Сыворотка. Готова ли она для испытаний? 

Отец сжал челюсть. 

— Требуется еще... 

— Нет времени, — Шмидт отрезал. — Сегодняшние пленные идеальны для тестов. Молодые, здоровые. Особенно тот... Барнс, кажется? 

У меня похолодели пальцы. Я ухватилась за край стола. 

— Я хочу, чтобы Росси участвовала в первом введении, — продолжал Шмидт, внезапно положив руку мне на плечо. — Талант должен развиваться, не так ли, Арним? 

Отец взглянул на меня. Его глаза были пустыми. 

— Как прикажете. 

— Прекрасно! — Шмидт сжал мое плечо, и его перчатки скрипели по шелку моего платья. — Росси, вы будете ассистировать отцу. Запишете все реакции. И... — он наклонился ко мне, и я почувствовала запах металла и дорогого табака, — если проявите себя, я подарок вам приготовил. Первое издание Гёте. 

Я заставила себя улыбнуться. 

— Благодарю вас, герр Шмидт. 

Когда дверь за ним закрылась, лаборатория вдруг стала очень тихой. Отец молча протянул мне металлический поднос с шприцами. 

— Ты будешь вводить препарат второму испытуемому, — сказал он ровным голосом. — Не ошибись с дозировкой. 

Я взяла поднос дрожащими руками. 

— Отец... а если... 

Он резко обернулся. 

— Ты — Зола. Ты не имеешь права на "если". 

Я кивнула, глядя, как сыворотка переливается в стеклянных цилиндрах. Где-то внизу, в подвале, ждал тот самый темноволосый пленный. 

Тот, чьи глаза были полны ненависти. 

И сейчас я должна была стать частью машины, которая эту ненависть выбьет из него. 

Я глубоко вдохнула и поправила шпильку в волосах. 

— Я готова.

Мы вошли в узкое помещение, освещённое тусклыми лампами. В центре стоял массивный стул с толстыми кожаными ремнями, а от стен тянулись провода, будто чёрные змеи. Я сглотнула, чувствуя, как ладони становятся влажными.

Охрана втолкнула в комнату того самого темноволосого мужчину. Он шатался, но держался гордо, будто даже в рваной форме оставался солдатом.

— Джеймс Бьюкенен Барнс, — холодно произнёс один из охранников, ударив пленного в спину, заставляя его споткнуться.

Джеймс. Теперь у него было имя.

Он резко поднял голову, и его глаза — яркие, словно сталь на солнце — встретились с моими. На мгновение мне показалось, что он видит меня. Настоящую. Не «лаборанта», не «дочь Золы». Просто меня.

— Сядьте, — приказал отец, указывая на стул.

— Идите к чёрту, — прошипел Барнс, но охранники уже схватили его, прижимая к холодному металлу.

Я наблюдала, как ремни сжимают его запястья, как мышцы на его предплечьях напрягаются от попыток вырваться. Он дёргался, словно дикий зверь, попавший в капкан, и каждый его взгляд в мою сторону словно обжигал.

— Лаборант, подготовьте шприц, — отец развернул чемодан с ампулами.

Лаборант. Не «Зола». Не «Веросика».

Я кивнула и взяла инструменты, стараясь не смотреть на Барнса. Но краем глаза видела, как его грудь быстро вздымается, как капли пота стекают по вискам.

— Введите первую дозу, — отец подал мне шприц, наполненный мутной жидкостью.

Мои пальцы дрожали. Я сделала шаг вперёд, и Барнс замер, уставившись на иглу.

— Не бойтесь, — прошептала я так тихо, что только он мог услышать. — Это... не больно.

Он фыркнул, но не отвёл взгляда.

— Вы все тут сумасшедшие, — сказал он хрипло.

Я ввела препарат, чувствуя, как его тело напрягается под моей рукой. Он не закричал. Только стиснул зубы, и вены на шее выступили, словно рельеф на карте.

— Реакция? — отец склонился над ним, будто учёный, рассматривающий насекомое.

— Нормальная, — ответила я автоматически, записывая показания.

Но это была ложь. Его зрачки расширились, а дыхание участилось. Я видела, как боль искажает его черты, но он молчал.

— Увеличьте дозировку, — приказал отец.

— Но...

— Лаборант, вы здесь не для дискуссий.

Я взяла второй шприц. На этот раз, когда игла коснулась кожи, Барнс резко дёрнулся. Его пальцы сжались в кулаки, но он всё ещё не издал ни звука.

— Интересно, — пробормотал отец, наблюдая, как вены на руке Барнса темнеют. — Продолжайте записывать.

Я кивнула, но в голове звучал только один вопрос: *Почему «лаборант»?*

Потому что я перестала быть Золой в его глазах? Потому что сейчас я была лишь инструментом, как этот стул, как эти ремни?

Барнс внезапно закашлялся, и капля крови выступила у него на губе.

— Остановитесь, — вырвалось у меня.

Отец повернулся ко мне, и в его взгляде было что-то пугающее.

— Вы что-то сказали, лаборант?

Я опустила глаза.

— Нет.

Барнс застонал, наконец сгибаясь под болью. Его пальцы скрючились, а на лбу выступили капли пота.

И в этот момент я поняла: я предатель.

Не потому, что помогала Гидре.

А потому, что смотрела ему в глаза и лгала.