Единственная

Начало осени 1943

Лаборатория Гидры всегда пахнет металлом и чем-то резким — йодом, кажется. Я вдохнула глубже, привыкая к этому запаху, и постучала в дверь кабинета. 

— Войдите, — раздался голос отца. 

Я вошла, стараясь держать спину прямо. За столом сидели двое: отец и Красный Череп. Шмидт повернул голову в мою сторону, и его голубые глаза, холодные, как лёд, остановились на мне. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. 

— А, Зола, — отец не поднял взгляда от бумаг. — Садись. 

Я осторожно заняла место рядом с ними. Меня никто не звал на эти совещания раньше, но в последние месяцы отец начал допускать меня сюда. Не знаю, считает ли он это обучением или просто хочет, чтобы я запоминала детали на случай, если ему понадобится помощник. 

— Мы обсуждаем дальнейшие испытания, — сказал Шмидт, скрестив пальцы. Его голос всегда звучал так, будто он говорил сквозь лёгкую улыбку, даже когда лицо оставалось неподвижным. — Ваш отец считает, что нам стоит ускорить процесс. 

Я кивнула, не зная, что ответить. Отец ненавидел, когда я говорила без необходимости. 

— Она ещё слишком молода для таких решений, — пробормотал отец, перелистывая страницы отчёта. 

— Но достаточно умна, — Шмидт наклонился ко мне чуть ближе. — Не так ли, Росси? 

Мне нравилось, когда он называл меня так. Никто больше не использовал это имя — только он. Отец всегда говорил «Зола», будто я была просто продолжением его работы, а не человеком. 

— Я стараюсь, герр Шмидт, — ответила я тихо. 

Отец закрыл папку и встал. 

— Мне нужно проверить образцы. Росси, останься, просмотри эти записи. 

Он вышел, не оглянувшись. 

В комнате воцарилась тишина. Шмидт наблюдал за мной несколько секунд, потом вдруг потянулся к нижнему ящику стола. 

— Я кое-что приберёг для тебя. 

Он достал две книги — одну по биохимии, другую, кажется, художественную, в тёмном переплёте — и аккуратно положил их передо мной. Потом протянул маленькую коробку. 

— И это. 

Я открыла её. Шоколадные конфеты. Настоящие. 

— Вы... помнили. 

— Конечно. Ты же просила. 

Я не просила. Я лишь случайно обмолвилась месяц назад, что никогда не пробовала шоколад. 

— Спасибо, — прошептала я. 

— Ты делаешь большие успехи, — он откинулся на спинку кресла. — Твой отец этого не замечает, но я вижу. 

Я опустила глаза. Отец замечал. Просто его одобрение выглядело иначе — короткий кивок, иногда «хорошо» сквозь зубы. Но Шмидт... Шмидт говорил это так, будто действительно гордился. 

— Я просто помогаю. 

— Скромность — хорошее качество, — он улыбнулся. — Но не прячь свои способности. Гидра нуждается в таких, как ты. 

Я не ответила. Гидра нуждалась во многих вещах. В властолюбии Шмидта. В холодном уме отца. Но нужна ли я им — настоящая, не просто как «Зола», а как Веросика — я не была уверена. 

Шмидт встал. 

— До завтра, Росси. 

Когда дверь закрылась за ним, я развернула одну из конфет и положила её в рот. Она была сладкой. Слишком сладкой. 

Но я доела её до конца.

Я закрыла за собой дверь спальни и на мгновение прислонилась к ней, прислушиваясь к тишине. Здесь, за этим порогом, я могла хотя бы на время забыть, что нахожусь в сердце Гидры.

Комната была просторной — намного больше, чем та крошечная каморка, которую мне выделили в начале. Красный Череп лично распорядился переоборудовать её: мягкая кровать с тёплым покрывалом, письменный стол у окна, даже небольшой книжный шкаф. На столе уже стояла свежая ваза с полевыми цветами — кто-то из слуг, должно быть, заметил, что я люблю их.

Я осторожно положила книги на покрывало, пальцы скользнули по корешку художественной — тёмная кожа, золотое тиснение. "Грозовой перевал". Я улыбнулась. Шмидт запомнил, как я однажды упомянула, что люблю романы о сильных чувствах.

Конфеты я спрятала в ящик тумбочки — отец не одобрял "излишеств", а уж тем более подарков от Шмидта. Но одну я всё же взяла, развернула золотую фольгу и положила на язык. Сладкий вкус растёкся по нёбу, и я закрыла глаза.

Мне повезло.

Странная мысль, учитывая, где я нахожусь. Но другие сотрудники Гидры спали в казармах, мылись в общих душевых и получали скудный паёк. А у меня были шелковое постельное бельё, духи из Парижа и личная ванная с горячей водой по утрам.

Я открыла книгу, пальцы скользнули по страницам.

"1801 год. Я только что вернулся..."

Голос за дверью заставил меня вздрогнуть. Шаги. Отец. Я быстро сунула фантик под подушку и сделала вид, что углубилась в чтение.

Дверь не открылась. Шаги прошли мимо.

Я выдохнула.

Иногда мне казалось, что Шмидт специально подчёркивал свою щедрость, зная, как это раздражает отца. Их отношения были... сложными. Отец уважал его интеллект, но ненавидел, когда тот вмешивался в его дела. А я?

Я перевернула страницу.

Мне нравилось внимание Шмидта. Это было опасно признавать даже самой себе, но это было правдой. Он обращался со мной как с ценной вещью, да — но хотя бы замечал, что я существую.

Внизу страницы я заметила карандашную пометку. Аккуратные буквы: "Для Росси".

Я провела пальцем по надписи.

За окном стемнело. Где-то вдали гудели машины — вероятно, готовили новую партию оружия. Но здесь, в моей маленькой крепости, пахло бумагой, шоколадом и цветами.

Я достала ещё одну конфету и продолжила читать.

Мне повезло.

Пока — повезло.