пусанина

Глава 8
27 июля 2018, 23:48
— Я не шучу, — продолжал давить Юнги, потому что, похожий на злого обиженного зверька, Пусанина выглядел ещё милее и… И внутри целый ворох новых чувств, с которыми неизвестно, что делать, но приятно чувствовать. — Да и знаешь, что? Я тоже хочу тебя, не буду скрывать, Чонгук не врал. И раз дома никого нет…

Он забрался на кровать Чимина и сел прямо ему на ноги. Чимин продолжал игнорировать его. Тогда Юнги упёрся руками в изголовье кровати и наклонился прямо к его лицу так близко, что мог чувствовать его тепло, бьющее волнами из-за сильного сердцебиения.

Чимин побледнел, как тогда, в раздевалке, но продолжал молчать, только сощурился и шумно дышал, что было красноречивее любых слов.

— Ну что, Пусанина? Отдашься мне так же легко, как Гуку, а? — хрипло проговорил Юнги. — Хотя… — На губах расползлась ухмылка. — Если скажешь «спасибо, что спас, Юнги», я отстану. Решать тебе.

Чимин зло зыркнул на него, но продолжал упорно молчать. Одна слезинка скатилась по его виску на подушку.

Терпение лопнуло, и Юнги резко схватил его за руки и прижал к матрасу, с силой сдавив запястья, и Чимин зашипел и забрыкался тут же. Как будто это поможет.

— Больно? — оскалился Юнги. — Будет больнее. Я от тебя всего четыре слова хочу услышать. Не ломайся, ну?!

Чимин, такой упорный и злой, только замотал головой и отвернулся, чтобы не смотреть на него. Бесит!

— Неужели ты даже сейчас промолчишь? — выдохнул Юнги ему в лицо, пораженно хмыкнув. — Тебе абсолютно плевать на себя? — Он совершенно не понимал, как можно быть настолько податливым, смиряющимся, не давать почти никакого отпора!

— Мне не плевать на себя! Я просто… черт… — Чимин запнулся и с дрожью в голосе торопливо продолжил: — Меньше сопротивления — меньше боли, я же всё равно не смогу ничего сделать, и не мог, ни с тобой, ни с Гуком, я ничего не могу, мне проще сдаться! Так что давай, выеби меня, может тебе полегчает и ты отвалишь от меня наконец!

Чимин глядел в горящие огнем глаза Юнги и пытался, но не мог сдерживать слезы и дрожь. Он действительно придерживался такого простого принципа — проще сдаться, чем бороться. Всего-навсего хотел закончить старшую школу, добить последние два года учебы, получить аттестат и сразу же забыть обо всем, что было, чтобы начать новую жизнь, с новыми людьми. Возможно, он сможет завести себе друзей, сможет раскрепоститься, сможет… жить нормальной жизнью.

Но сейчас он будет терпеть. Совсем немного же осталось.

Над человеком издеваются больше, если он дает отпор, если ведет себя как жертва. А если он просто… никто? Если дает так легко делать с собой всё, что вздумается, становится неинтересно. Нет борьбы — нет запала. Нет отпора — и от тебя быстрее отстанут.

Это то, что Чимин для себя давно решил. Сопротивление принесет только еще большее желание доставать его.

— Давай, вперед, — прошипел он Юнги в лицо. — Сделай всё прямо сейчас. И отвали.

И Юнги уставился на него, как на умалишенного.

— Пусанина, ты, наверное, слишком сильно головой ударился.

— Давай! — вдруг закричал Чимин. — Давай, сделай, что хочешь! Мне наплевать! Вы все и так уже морально изнасиловали меня столько раз, что физически уже не страшно! Валяй!

И его прорвало. Сдерживаться сил не осталось совсем. Противные теплые капли слез затекали в уши, и от этого было ещё хуже, потому что было так хорошо видно этого осточертевшего Мин Юнги, эти его глупые зеленые волосы, больное бледное лицо, темные глаза и злую кривую усмешку, которая с каждой секундой вдруг начала таять, превращаясь…

— Чимин, Чимин, эй, успокойся, я пошутил!..

Превращаясь в тревожно сжатые губы, а всё лицо Юнги стало хмурое и обеспокоенное, почему-то. Чимин перестал чувствовать его ледяные пальцы на своих запястьях, его вес на своих ногах. Внезапно холодные касания окружили его щеки, Юнги принялся утирать его слезы, пока Чимин, сломавшись, как можно тише всхлипывал, наконец выплескивая накопившийся стресс.

— Прости, ну?.. — забормотал Юнги совсем растерянно. — Я не специально, оно как-то с-само, просто ты же, ну…

— Жертва я, з-знаю, — гнусаво пробормотал Чимин и шмыгнул, но постарался тут же собраться. Юнги ждал, что он скажет. — Я серьезно, — продолжил Чимин. — Х-хочешь меня — бери. Если от этого т-тебе станет легче и быстрее от меня отстанешь. Я просто… перетерплю все ваши выходки, а потом забуду. Если доживу вообще до этого момента.

Чимин горько хмыкнул. Юнги хмуро уставился на него.

— В смысле — если доживешь?

Чимин молча, все еще шмыгая носом и часто моргая из-за слёз, протянул свою руку ему. Стыдно, правда стыдно показывать вот так свою слабость, но Юнги должен знать. Если шутил, если у него есть хоть капля совести, и если для него всё это просто игры, он должен знать, насколько жесток на самом деле. Насколько такие игры могут довести.

***

— Чимин, я дома!

Хлопнула входная дверь. Шорох пакетов, наверное, она купила что-то вкусное, как всегда.

Чимин закрыл глаза. В комнате было темно, дверь прикрыта, чтобы мама думала, что он лег спать. Чтобы не подходила близко, не беспокоила, лишь заглянула к нему мельком и ушла готовить свой поздний ужин.

— Ты уже спишь? — послышалось намного тише. Дверь приоткрылась. В голове всё уже туманилось.

— Устал, да? — ласково прошептала она. Её слова в мутном сознании звучали как эхо, как плеск воды, море Пусана. Тихое успокаивающее «ш-ш-ш». — Ты мой хороший, так усердно учишься, выматываешься…

Она подошла к кровати, села на постель.

Не надо…

Дотронулась до лба. Её рука на коже показалась слишком горячей. Чимин уплывал.

Не надо. Не трогай. Уйди…

— Ты заболел?

Чимин провалился в темноту как раз тогда, когда она включила ночник у кровати и громко закричала. Её крик, зовущий его по имени, был последним, что он услышал. Не было чувств, ничего не осталось, ни боли, ни сострадания, просто хотелось, чтобы всё это уже кончилось.

Надо было сделать это в ванной.
     
     

Он долго просыпался, как будто тело само не хотело этого и сопротивлялось. Голова болела, клетчатый потолок кружился перед глазами. Его рука была стиснута пальцами мамы. Сама она спала, сидя на стуле у кровати.

— Мам… — просипел Чимин через силу. — Мама…

Она подняла на него заспанные глаза, но тут же заплакала и сжала его запястье ещё сильнее. Чимин зажмурился, пытаясь подавить накатывающую тошноту из-за круговерти перед глазами.

— Ты проснулся, наконец! Чимин-и, мой хороший… — Она прижалась лбом к его руке и долго всхлипывала, но в конце концов подняла свой заплаканный усталый взгляд и забормотала: — Ты зачем это сделал, а? Зачем вот так… Что такого случилось, из-за чего ты решился…

Чимин сглотнул, морщась от ужасной сухости в горле, и выдавил единственное, на что был сейчас способен.

— Прости…

— Милый, ты… — Она сжала губы, пытаясь взять себя в руки. — Пожалуйста, я прошу тебя, никогда, никогда так больше не делай. Пожалуйста, я же так люблю тебя! Что случилось? Кто тебя до такого довел?

— Никто, мам, — с усилием прошептал он. Ей ни к чему такое знать. Ни к чему знать, какие унижения он переживал. Стыдно. — Но мне нужна помощь.

— Хорошо, — закивала она, судорожно вытирая глаза. — Хорошо, мы всё решим, мы справимся, обязательно. И всё будет хорошо, да? Всё у нас будет хорошо…

Она продолжала бормотать что-то, поглаживая его по руке и успокаивая саму себя, рассказывала о каких-то знакомствах среди врачей и что ему обязательно помогут. Чимин кивал и слабо улыбался. Он не хотел огорчать её своим поступком, но в тот момент выхода иного не видел. Его довели.

Попытка суицида в 18 лет, 27 декабря, — так запишут в его медицинской карточке.
     
     

После нескольких консультаций, психолог вызвала его вместе с матерью на прием.

Чимин попросил доктора Чон не говорить маме о причинах его срыва, так как в подробностях объяснил ситуацию, связанную с конкретно этой школой: три поколения их родственников по линии матери и даже некоторые по линии отца заканчивали именно это учебное заведение, это было своего рода долгом перед семьей. Он чувствует ответственность за то, что тоже должен это сделать. Этот срыв — просто срыв, ему было больно, было страшно, он не знал, что делать и как помочь себе. И в конце концов, ему восемнадцать, и он имеет право на то, чтобы сохранить в тайне свою личную жизнь и свои проблемы даже от матери. Именно поэтому и обратился за помощью к специалисту, а не стал изливать душу перед мамой и взваливать на нее решение проблемы. Не хотел ранить ее еще больше, чем уже. Покидать школу Чимин наотрез отказался. Так что, они нашли другое решение.

— Ему нужна смена обстановки, — доктор Чон обратилась к его матери. — Чимин рассказал, что его отец живет сейчас в Канаде, да? Я советую ему некоторое время пожить там, чтобы переключиться. Это положительно повлияет на его самочувствие. Чимин сказал мне, что даже не знает, кем бы хотел стать в будущем. Вы не говорили на эту тему?

— Нет… — растерянно ответила мама. — Я много работаю, и времени на душевные разговоры у нас нет, к сожалению. Но это действительно важно, я понимаю это… Чимин, — она повернулась к нему, глаза заблестели. — Чимин, прости, что уделяла тебе так мало внимания. Это все из-за меня, да? Это потому что я…

— Мама, — перебил Чимин, взяв её за руки. — Ни в коем случае, ты не виновата ни в чем. Я же тебя люблю. Это был просто срыв, стресс. — Мама, очевидно, не верила, но кивала. Чимин продолжил: — Я хочу немного пожить с отцом, если ты не против, конечно.

— Конечно, конечно, через два дня ты летишь в Канаду, решено. Раз ты так хочешь, то пусть так будет.
     
     

Полгода жизни в Канаде пролетели так быстро… Он и не заметил, как прошло столько времени, но это только потому, что он по-настоящему был увлечен. И это увлечение определило все его дальнейшие стремления.

Это пришло внезапно. В новой школе он просто увидел одну из репетиций в актовом зале, финальный прогон перед выступлением, и его сразу привлекли свободные движения, легкость, скорость и энергия главного танцора. Это был парень его возраста, весёлый, тоже кореец.

— Привет, я Чон Хосок, — подойдя, поздоровался тот, видно, заметив наблюдение за собой незнакомца за кулисами. — А ты…

— Пак Чимин, я тут всего неделю, — представился он, сжав чужую горячую ладонь.

— О, тот самый новенький из Кореи!

Да, слухи о нем разлетелись быстро, Чимин всё время ловил на себе взгляды.

Чон Хосок был поджарым, загорелым, в длинной футболке с радужной надписью «Your HOPE» и кепке козырьком назад. Его улыбка была такой заразительной, что вечно хмурый Чимин почувствовал, как общаясь с ним, никак не может сдерживать ответную улыбку.

— Как здорово, что ты тоже кореец! У меня от английского уже челюсть сводит, так хочется нормально пообщаться на родном языке, — смеясь, затараторил парень. — Ты уже освоился? Как уроки, одноклассники? В кружки ходишь? Я танцами занимаюсь, хочешь с нами?

— Нет, нет и нет, — смущенно ответил Чимин. — Пока не освоился, в кружки не хожу, танцами и подавно не занимаюсь, ты же только посмотри на меня…

Чимин опустил взгляд и развел руки в стороны. Очевидно: он, такой невысокий, полный, зажатый и с абсолютным отсутствием чувства стиля, совсем ни на что не годится. Тем более танцы… Рядом с таким ярким, чуть ли не светящимся энергией Хосоком он почувствовал себя совсем блеклым и уродливым.

— И что? Что не так? — Хосок выгнул бровь, оглядел его с ног до головы с недоумением, а потом по-доброму усмехнулся. — Главное желание, а фигура не имеет значения! Хочешь попробовать? Просто ради интереса?

Чимин задумался. А почему нет? Он же здесь до конца учебного года, может, стоит посмотреть, что из этого получится… В конце концов, в любой момент можно бросить.

Так он и стал заниматься танцами вместе с Хоби (как его все называли) и еще несколькими учениками из разных классов, собираясь несколько раз в неделю после уроков. Через пару недель занятий, где он преодолевал усталость и продолжал упорно учить новые движения, было намного легче начать следить за питанием. Хосок посоветовал ему хорошую диету, и в скором времени Чимин стал замечать, как вещи висят на нем мешком.

— Пора тебе сменить гардероб, — Чон по-дружески ткнул его в заметно уменьшившийся живот. — Иди, дитя моё, и купи себе хоть что-то, кроме толстовок. И мне кажется, тебе стоит сменить имидж, я имею в виду… А, ладно, я просто пойду с тобой.

И так они вместе пошли в торговый центр, и Хосок, с его известным чувством стиля, подобрал ему много красивой одежды, которую сам Чимин бы, наверное, никогда не выбрал. Открытые длинные майки для тренировок, дырявые джинсы, кеды с разноцветной шнуровкой…

— Ты должен любоваться собой, когда танцуешь! — настаивал Хоби, втюхивая ему очередную майку, прозрачную сеточку, Боже, на неё даже смотреть стыдно. — Потом спасибо скажешь.

Там же Чимин проколол уши и надел свои первые серьги — гвоздик с одной стороны, кольцо с другой. Хосок сказал, что это придает «изящества» его образу. Чимин этого пока не видел, но серьги понравились.

Не то, чтобы он нуждался во всём этом. Но это было ново.

Новый он — стройный, стильный, с точеными скулами, носящий кольца на своих пусть и пухлых, но, по заверению Хоби, милых и красивых пальцах, в узких джинсах, выгодно подчеркивающих его новую фигуру, полюбивший свое отражение в зеркале, — себе нравился очень. Его волосы теперь светлые, а глаза красиво подчеркнуты темной подводкой. Хосок научил, сказал, что танцоры должны выделяться.

Новый он нравился себе с каждым днем всё больше.

Эти полгода в Канаде пролетели незаметно, но в то же время так ярко и необычно! Он приехал сюда угнетенный, подавленный после всего случившегося, такой нескладный, потерянный, без четкого смысла в своей жизни. А возвращался полностью изменившимся и определивший для себя наконец цель.

Он захотел стать танцором. По-настоящему отдаться тому делу, которое захватило его всего и так изменило его. Помогло наконец полюбить себя.
     
     

— Будем списываться каждый день, окей, Чим-Чим? — с заметной дрожью в голосе говорил Хоби, провожая его. — Только не забывай своего хёна, ладно?

Время поджимало, вот-вот должна была начаться посадка на рейс до Инчхона, но Хоби все не хотел отпускать его, крепко обнимая посреди зала. Чимин тихонько шмыгнул носом, так сильно не желая расставаться с новым другом, ставшим для него как вторым дыханием. Таких как он мама называла солнечными: яркий, сияющий, заражающий всех вокруг своим теплом.

— Хён, конечно, я буду писать! И буду слать тебе свои записи танцев, мне нужна твоя критика, как всегда. Ты будешь поступать в академию в Корее? Или передумал?

— Нет, — тут же ответил Хосок, — не передумал, я хочу вернуться, но пока не знаю, получится ли. Но, в любом случае, я уверен, что жизнь нас еще сведет, Чим, сведет обязательно.

Хоби еще с минуту стоял и просто прижимал его к себе, потому что тоже слишком привязался к нему и было жалко расставаться. Чимин почти заплакал, когда он наконец отпустил его.

— Ну всё, иди, — Хосок махнул рукой. — Пора, а то опоздаешь.

Отец не пришел провожать из-за своей работы, какая-то важная бизнес-встреча, но Чимин не огорчился. Даже порадовался, что с ним сейчас был только лучший друг.

Хосок махал ему рукой, пока совсем не скрылся из виду, когда Чимин прошел регистрацию и ушел в зал ожидания, украдкой вытирая со щек слезы.
     
     

Из иллюминатора было видно взбитые пуховые облака. Глядя сквозь них на землю, Чимин вспоминал свою жизнь до Канады, как будто сон. Страшный ночной кошмар. И в этот кошмар ему предстояло вернуться. Он не боялся, просто принял это, как есть. Он не знал, будут ли его донимать теперь, как и раньше, будут ли и дальше обзывать, толкать и избивать за школой в зарослях сирени.

А Мин Юнги? Изменился ли он? Или все такой же придурок, каким и был?

Но, по большому счету, Чимину на это плевать. Он снова повторил себе, что просто переживет это время, а дальше — новая жизнь, возможная встреча с Хоби, учеба в вузе. Всё должно измениться. Нужно просто подождать, всего лишь один год.

Просто пережить этот кошмар.

25 июля он отмечает для себя как день возвращения в ад.