Такие разные миры

Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь…

Я не хожу в школу ровно семь дней.

Понедельник, вторник, среда, четверг, пятница длятся, словно вечность. Наступают выходные, а потом я снова не иду ни в понедельник, ни во вторник. Звонят директриса, учителя. У мамы для всех один и тот же ответ: Ламии нездоровится, мы принесем справку. Последнее она добавляет, чтобы меня не поперли из школы. И мне даже временами становится стыдно от того, что теперь родителям придется тратиться на липовую медицинскую справку.

Но потом я смотрю на свое лицо в зеркале и забываю обо всем остальном. И о проблемах.

Всего за девять дней я превратилась в зомби из старых фильмов ужасов: мешки под глазами появились из-за бессонных ночей, а сами глаза стали красными и опухшими из-за нескончаемых и таких позорных слез.

Однажды меня даже навестила Руби. Я не смогла признаться ей, что не хочу никого видеть. Что даже ей не доверяю после случившегося. А про случившееся она прекрасно знала. Вся школа знала об этом в мельчайших подробностях.

Иногда мне не удавалось сдержаться, и, лежа на своей кровати, я осторожно приоткрывала шторку и смотрела на дом Элиаса. Однако его я за всю неделю так и не увидела. И была этому рада. Я просто не выдержала бы в очередной раз встретиться с ним взглядом или, не дай Аллах, увидеть его улыбку.

Именно она в последний раз разбила меня на части.

Итак, неделя…

Осталась неделя до выпускного.

А мне плевать. Я сломана, валяюсь, как ненужная кукла, на кровати, пытаюсь перебрать причины, по которым все еще существую. Удается с трудом.

Время, проведенное дома, в своей комнате, я трачу на воспоминания. Приходится все вспоминать.

Например, март. С него все и началось.

Конец марта, когда я впервые вошла в здание Олдридж Хай Скул. Смешки, издевательства, попытки унижения со всех сторон. Всем отвечаю дерзко, потому что привыкла. Успела привыкнуть уже давно.

Начало апреля, когда Элиасу дают задание подготовить меня к экзаменам. Я готова к ним благодаря ему, и из-за этого проклинаю каждую страничку учебника по АСТ, каждый миллиметр, к которым прикасались его пальцы.

Ненавижу снова. Ненавижу, как всегда. Ведь так обычно и бывает.

Снова, снова и снова.

Сейчас уже середина мая. Я вернулась к тому, с чего все началось.

– Ламия?

Мама вошла в мою комнату, не постучавшись. Впервые. Значит, все серьезно. Она наверняка предполагает, что я могу с собой что-то сделать.

Какой вздор.

– Папа принес пиццу. Твою любимую.

Я ничего не ответила. Сил не было даже на такие простые вещи.

– Ламия, прошу, поднимись.

Я продолжала лежать, уставившись в одну точку.

Знаете, наверное, самое глупое в моменты слабости – это попытки убедить себя в том, что жизнь продолжается. Ничего не случилось. Может быть, мне просто показалось? Может, я все не так поняла? Но стоит вспомнить лицо Элиаса, как мир снова рушится на миллион кусочков, а затем превращается в пепел.

– Ты должна помнить, – сказала мама.

Я бросила взгляд в ее сторону. Она, верно, решила, что это знак того, что я готова слушать, и продолжила:

– Должна помнить о Всевышнем. О том, что все трудности и неудачи приходят нам как испытание. Как проверка нашей стойкости. А в конце мы будем вознаграждены за терпение, а все, кто причинил нам боль, ответят за это.

Конечно, я прекрасно все это знала. Но как же сложно слабой девчонке вроде меня придерживаться этих правил.

– Я знаю, мама, – сказала я, и голос у меня снова дрогнул. – Но я не такая сильная, как ты. Я слишком слаба.

Она нежно погладила меня по голове, заботливо перебирая волосы. И через эти прикосновения я почувствовала всю заботу, всю нежность и любовь, которых мне не хватало.

– Нет, Ламия, ты ошибаешься, – сказала она и улыбнулась. – Ты намного сильнее меня.

– Разве сильный человек валяется в кровати целую неделю от того, что к нему отнеслись так же, как и всегда, просто он на время ослеп?

Она помолчала, но вовсе не потому, что не нашла ответа. Она просто дала мне время остыть, и я была благодарна ей за это.

Мама, кстати, тоже обо всем знала. Кроме того, что сделал Честер. В остальном я сама ей призналась. Даже в том, что Элиас мне нравился. Мне было настолько все равно, что я кинула ей эти слова с особой легкостью, чего никогда бы не сделала, будь я в здравом уме.

– Знаешь, что делает тебя сильной? – спросила она меня.

Я шмыгнула носом и посмотрела на нее. Мама продолжила:

– Все. Все в тебе. Ламия, ты сама сила. И ты не должна ни в коем случае позволять людям доводить тебя до того состояния, когда ты теряешь эту свою силу.

Как же я хотела верить ей. Как же мне хотелось быть уверенной в том, что эти же самые слова она сказала бы мне, даже не будь я ее дочерью.

Я желала быть сильной, как считала мама. Но вот для того, чтобы поверить, что я могу быть такой, понадобится время.

Нужно справиться с разрушениями, что после себя оставил Элиас Конли.

* * *
Вернуться в школу было немыслимым испытанием. Особенно после того, как все видели меня без хиджаба. Заявиться снова с ним на голове казалось теперь чем-то глупым и бессмысленным.

За неделю ничего не изменилось. Те же лица, тот же шум, та же ненависть как с моей, так и с их стороны.

Я сняла намокший от дождя капюшон и потерла слегка раскрасневшийся от холода нос, подходя к своему шкафчику. Его шкафчик был рядом, но я постаралась затмить эти странные навязчивые мысли, которые возникли ужасно некстати.

Вдали я заметила своих друзей. По крайней мере, я продолжила их таковыми считать. И они меня тоже заметили. Однако их шаги навстречу мне были такими неуверенными, что я на какое-то время посчитала себя страшным чудищем, к которому и подойти страшно.

Впервые за долгое время я улыбнулась. А они облегченно вздохнули.

– Привет, Руби, Рэй, – поздоровалась я.

Друзья смущенно переглянулись и слегка удивились.

– Привет, – ответила Руби. – Мы очень рады, что ты снова с нами, Ламия… А ты…

– У меня все чудесно! Люблю жизнь и каждого в этой школе.

Мои слова удивили их еще больше. Теперь они смотрели на меня, как на полоумную. Хотя… почему «как»? Таковой я и была.

– Знаешь, Рэй почти у всех отнял те снимки и выбросил в мусор, – поспешила сказать Руби. – Перед этим хорошенько разорвав, конечно.

А мне действительно стало вдвое легче, хоть я считала, что мне уже все равно.

– Если я вдруг увижу у кого-то еще, то обязательно заберу, – добавил Рэй. – Так что не беспокойся об этом.

– Спасибо, – проговорила я вполне искренне. – Спасибо вам обоим.

А потом я схватила учебник, тетрадь, попрощалась с друзьями и двинулась прямиком в кабинет мистера Хэммингса. К очередному стукнувшему меня по голове живому напоминанию об Элиасе. Мне на миг стало интересно, слышал ли он о случившемся? Последовал ли разговор с пасынком?

Но доверять теперь не хотелось никому. И учитель тоже попал в этот список.

Я вошла в кабинет намного раньше, чем должен был прозвенеть звонок. Но мужчина уже сидел там.

– О, мисс Уайт, доброе утро! – поприветствовал меня он.

Я прошла к своей парте и постаралась не смотреть на стул, стоявший по соседству.

– Доброе, мистер Хэммингс, – ответила я. Внутри теплилась надежда, что он не станет продолжать и ограничиться одним своим приветствием.

Но не тут-то было.

– С вами все хорошо? Вы отсутствовали в школе целую неделю.

– Да. Теперь все хорошо… Мне просто нездоровилось. Наверное, отравилась чем-то.

– Грустно слышать. Надеюсь, теперь вы чувствуете себя гораздо лучше.

Отвечать я не стала. Случившееся подтолкнуло меня перестать обращать внимание на глупости и заняться исключительно учебой. Это я и пыталась делать, когда начала читать напечатанный на страницах текст.

Но мистер Хэммингс, похоже, не хотел оставлять меня в покое.

– Мисс Уайт, я слышал, что произошло неделю назад.

– Да? – Я изобразила удивление, хотя саркастичная интонация была слишком очевидна, чтобы списать ее на шутку. – И как вам? Понравилась история?

Я всего на секунду подняла глаза, но увидела, как учитель нахмурился, беседуя со мной. Как лицо его приняло выражение, заставившее меня посчитать себя, вероятно, самым жалким существом на планете. Только на таких существ смотрят с такой невообразимой жалостью в каждой морщинке лица.

– Мне очень-очень жаль, мисс Уайт. Это было отвратительно. Невероятно ужасно.

– Да-да. А теперь позвольте мне заняться уроками. – Не ожидав такой грубости с моей стороны, мистер Хэммингс слегка опешил, а я успела возрадоваться, что теперь-то он оставит меня в покое.

И я оказалась права. Оставил. Но вот в кабинет начали входить ученики.

– Мистер Хэммингс, как дела? – произнес один.

– Вы видели, какую крутую вечеринку готовят ребята из организационного комитета?

– Да, мистер Тобин, видел, – улыбнулся в ответ учитель. – Выпускной у вас выдастся замечательный.

– Не то слово!

Я сделала глубокий, но незаметный вдох, когда рядом появилась тень. Она превратилась в самый настоящий силуэт, а потом его обладатель сел на стул за соседней партой, бросив рюкзак рядом. Старалась не смотреть, не поворачивать голову и не делать себе еще больнее.

Осталось всего ничего. Каких-то жалких семь дней. Неделя. И все это кончится.

Итак, Элиас сидел за соседней партой.

Я подумала, что он может выдать что-нибудь такое, что заставит меня подняться и отвесить ему пощечину. Если такое вдруг случится, на этот раз я не пожалею сил.

Но, как оказалось, заговаривать со мной он не собирался. Его голова лишь временами поворачивалась в мою сторону, будто он хотел что-то сказать, но не осмеливался. Если это так, то я могла радоваться. Теперь-то мне хотелось, чтобы все меня побаивались. Особенно Элиас.

– Итак, дамы и господа! – Мистер Хэммингс вдруг хлопнул в ладоши, привлекая всеобщее внимание. – До начала урока осталось несколько минут. Может, расскажете о своих планах?

Только не это.

Я едва не застонала от отчаяния, когда в полной мере поняла, что теперь мне, вероятно, придется трепать языком.

– Надраться на выпускном! – прокричал кто-то, посчитав это остроумным. – Вот чего нам всем хочется в первую очередь!

Несколько учеников хохотнули. Я лишь глаза закатила.

– Не самые правильные планы, мистер Дэлл, но ладно… Вы еще молоды, и у вас будет время осознать, что алкоголь – это далеко не все, что может дать вам жизнь.

– А я хочу после выпускного слетать с родителями во Флориду, – сказала голубоглазая девушка с задних парт. – Наверное, в Орландо. Жесть как хочу побывать в Диснейленде!

– Пф-ф-ф, тебе что, пять лет? – усмехнулся парень, сидевший слева от меня.

– Плевать на все, что будет после выпускного! – воскликнул другой парень. – Главное, не пропустить сам выпускной.

Мистер Хэммингс уселся на свой стул на колесиках, который выкатил ближе к доске, чтобы хорошо всех видеть.

– Мистер Конли, – вдруг позвал он Элиаса. – Может, и вы поведаете о своих планах?

– Ты прекрасно знаешь о моих планах, – как-то сухо и ужасно непохоже на него кинул в ответ Элиас. – Мы живем в одном доме.

– Но пока мы находимся внутри школы, я в первую очередь ваш учитель. Так что будьте добры говорить со мной в уважительном тоне.

Несмотря на все свое сопротивление, я все же взглянула в его сторону. Не сумела сдержаться. По его лицу казалось, что он в таком же паршивом настроении, что и я, хотя у него нет никаких на это причин.

– Я не смотрю так далеко в будущее, мистер Хэммингс, – сделав акцент на последнем, выдал наконец парень.

– Далеко? – У мужчины слегка приподнялись брови, а губы дернулись в улыбке.

– Да. Я могу умереть уже сегодня, не дожив до выпускного, так что незачем смотреть так далеко.

Его слова меня немало удивили. Они были пропитаны негативом. Очень на него непохоже… Хотя откуда я могла знать настоящего Элиаса, когда все это время он искусно врал и обводил меня вокруг пальца? Нет, я ничуть его не знала. Никогда.

Но видеть его недовольную физиономию было сплошным удовольствием, признаться честно.

– Ужасно мрачные мысли, – заметил мистер Хэммингс. – Совершенно не то, что я хотел услышать от преуспевающего ученика. Что случилось?

А я только сейчас задумалась: что подразумевал учитель, когда говорил о том, что он знает о случившемся? О нападении Честера? Или все же о предательстве Элиаса? Второй вариант может быть исключен, потому что прозвучавший вопрос значил лишь одно: он не имеет понятия о том, что сотворил его пасынок.

Элиас несколько секунд смотрел вперед, и со стороны могло показаться, что смотрел он на учителя, но на самом деле глаза его были устремлены куда-то в одну точку ближе к полу. А потом он кинул.

– Да неважно.

Мистер Хэммингс приставать с расспросами больше не стал. Вместо этого он переключил свое внимание на меня.

– А что скажете вы, мисс Уайт? Вам, наверное, есть что сказать, потому что вы выглядите очень расстроенной.

Я едва не выругалась вслух, поскольку не желала показывать и вида, что расстроена произошедшим. Мне следовало строить из себя холодную и непробиваемую девчонку, которой дела нет до всего, что случилось с ней чуть больше недели назад. Но, видно, из меня вышла бы отвратительная актриса.

– Хочу поступить в Хантер Колледж, если получится, – сказала я, стараясь придать голосу естественный тон. – И я не расстроена. Просто волнуюсь перед экзаменами.

– Мистер Конли справился со своей задачей? Вы все еще занимаетесь или уже закончили?

Стало понятно, что об истории с хиджабом он не в курсе.

Я знала, что он мог спросить об этом, но легче не стало.

– Да. Занятия уже закончились, и я думаю, что готова к экзаменам процентов на девяносто. Спасибо Элиасу за помощь.

Элиаса моя благодарность, видно, шокировала. По крайней мере, именно такой вывод я смогла сделать, исходя из удивления на его лице.

Мистер Хэммингс же просиял. Наверное, радовался тому, что его роль «спасателя несчастной девчонки» дала свои плоды.

– Я очень рад вашим успехам, мисс Уайт. Вы очень умная девушка. Думаю, у вас все получится. Все еще впереди.

Не знаю, поверила ли я его словам, но кивнула, сделав вид, что согласна. Хотя, может, и действительно так думала.

* * *
На перемене в столовой произошло нечто невообразимое. Со мной все-таки заговорил Элиас.

Я стояла с Руби около раздаточного стола, набирая на поднос полезные салаты и не совсем полезные напитки, когда вдруг учуяла знакомый запах свежести, а затем и увидела высокую фигуру рядом.

– Хэй, Ламия, можно с тобой поговорить? – сказал он, и я совершено не ожидала услышать его голос так близко снова.

Внутри все сжалось и продолжало сжиматься по мере того, как в голове возникали воспоминания. Я заметила все тот же карандаш в кармане его джинсов. Захотелось разломать его на кусочки голыми руками.

Я повернулась к Элиасу с искусственной улыбкой, которую натянула на губы.

– Да, конечно, – сказала я таким тоном, будто действительно была готова его выслушать. А потом добавила: – Только, мне кажется, тебе нужно сперва переодеться.

На подносе у меня стоял бумажный стаканчик с горячим шоколадом. Очень горячим. Без лишних колебаний я решила им воспользоваться. Но не совсем так, как изначально планировала.

Я выплеснула свой горячий шоколад прямо на идеально чистую футболку Элиаса.

Ошпаренный, он отпрыгнул, пока сладкая густоватая жидкость стекала на пол. Руби удивленно отошла в сторону, и я даже услышала, как она резко вздохнула.

– Не подходи ко мне больше, – процедила я, сменив прежде искусственно дружелюбный тон. Была бы возможность, я бы больно ткнула пальцем ему в грудь, говоря все это. – Если подойдешь, в следующий раз я плесну горячий шоколад тебе в лицо.

Я решила, что выиграла, поэтому, грубо толкнув его плечом, прошла мимо, так на него больше и не посмотрев.

Руби побежала за мной, слышен был стук ее каблучков.

– Здорово ты его… – сказала она. – Я, конечно, не из тех, кто тоже так смог бы, но ты поставила его на место, кажется.

– Все равно мне здесь осталось недолго. Напоследок я хотела немного ему отомстить.

Звучала я, должно быть, ужасно по-детски, но испытывала при этом радость от совершенного, поэтому не обратила на это внимания.

Учебный день шел ровно, не было в нем ничего особенного.

Я игнорировала всех, кто смотрел на меня, кто шептался за моей спиной, а также Честера с Кристиной, которые казались как всегда веселыми и радостными. Прошло больше недели, а они все смеялись надо мной.

Когда уроки подошли к концу, я по привычке достала учебник для подготовки к экзамену и замерла на несколько секунд, держа его в руке. На душе снова стало неприятно, и я в отчаянии и раздражении бросила его обратно в шкафчик с глухим стуком.

От удара вдруг открылась соседняя металлическая дверца, которая, как оказалось, была не заперта на замок.

Местечко, в котором хранились вещи Элиаса.

Я решила, что хочу что-нибудь с ними сделать. С его учебниками, может, с журналом и парой комиксов, которые лежали в стопке на полке. Мне хотелось взять их в руки и разорвать в клочья, а потом эти самые клочья запихнуть обратно, чтобы, когда Элиас откроет шкафчик, оттуда посыпались бы одни кусочки бумаги.

Я огляделась. Всем было все равно, никто на меня даже не смотрел, каждый занят своими глупыми разговорами. Мне показалось, это отличная возможность.

Все считают меня плохой? Отлично. Тогда я буду плохой.

Я приоткрыла дверцу шире и взяла первое, что попалось под руку: комикс X-Men. Выпуск выглядел совсем новеньким, будто Элиас купил его на днях. Здорово. Значит, боль от утраты будет сильней, если я разорву этот журнал.

Но я не успела воплотить свою задумку, потому что что-то упало к моим ногам. Небольшой сложенный лист бумаги, заточенный между страницами комикса. Я отложила журнал и наклонилась, чтобы подобрать листок. Это было что-то вроде записки.

Мое дурацкое отношение к Ламии Уайт.

Вот что было написано небрежным почерком на одной стороне сложенного вчетверо листочка. А внутри – много текста. Это было видно невооруженным глазом по текстуре и просвечивающим чернилам ручки.

Мне показалось невероятно интересным сейчас прочесть все, что излилось из его души. Я даже понимала, что прочитанное мне не понравится. Но сопротивляться… сопротивляться любопытству я, как всегда, не могла.

Я сделала вдох. Достаточно глубокий и долгий, чтобы успеть подготовиться морально.

Ожидания были самыми худшими. Ненавистью, наверное, пропитана каждая буковка. Это такая форма садизма, но в отношении самой себя. Так называлось то, что мне хотелось сейчас сделать.

Итак, я развернула лист бумаги.

В общем, не думал, что докачусь до чего-то подобного…

Блн Блин я как девчонка какая-то решил днвник дневник вести. На самом деле конечно это никакой не дневник а просто.

Ну типа просто хочу как-то высказаться что ли. По другому сложно. Нет никого кому мжно можно все это сказать в общем.

У Элиаса красивый почерк, но много исправленных слов. В некоторых местах букв не хватало. Я ничего не знала о дислексии, и, возможно, это одна из особенностей. Вероятно, кроме чтения, он испытывает трудности и с письмом.

Я продолжила читать, набрав в легкие еще больше воздуха.

А сказать-то я хочу о Ламии.

Восточная красавица. А она ведь рельно реально красавица. Я это заметил сразу еще тогда когда она в школу пришла певый первый раз. Такая необычная и хорошенькая.

От неожиданности я отодвинула руку, держащую листок, в сторону, чтобы переварить прочитанное. А потом продолжила.

Мне было стрмно стремно признаться в этом. Ну в том что мне она понравилась поэтому я как идиот пытался отмести все подозрения от себя. Сейчас себя виню за то что так обошелся с ней. А она ведь и так много плхого плохого повидала в жизни. Капец я мудаком полным был конечно. Я сравнивал свои чувства которые испытывал смотря на нее с некотрым некоторым противоречивым восторгом, которое испытывали девчонки глядя на какого-нибудь Банди. Даже несмотря на те зверства что он совершил и на то что его блин приговорили к казни на электрическом стуле и должны теперь через пару лет вроде казнить его.

Конечно странно что я сравнил Ламию с серийным убийцей. Самому смешно становится.

Но меня тоже как бы можно понять. Я ее сперва видел как девчонку в общем одну из тех, кто тогда порезал меня. Было фигово честно скзать сказать. Столько крови было, уверен был что прямо там и умру.

После этого считал всех этих арабов дикарями.

Думал она такая же.

Но нет. Она оказлась оказалась потрясающей.

Я даже сейчас вспоминаю день когда она утерла мне нос ездой на скейте. Это было очень круто. Я наверное впервые в нее влюбился именно в тот день. А еще в ней было кое-что… Плевать она хотла хотела на мнение окружающих. Вот что в ней меня зацепило.

Такая классная господи.

Уже наверное месяц прошел пока я собрал книги которые нужны были. В мечеть сходил, попросил чувака оттуда ну который там глвный главный, как священник если говорить о церкви. В общем я его попросил эти книги озвучить на кассету, чтобы я слушать мог. Пришлось даже рассказать ему о своей идиотской болезни. Так он вместо того чтобы просто записать свое чтение мне еще дал кассету с чтением Корана. Я был очень ему благодарен.

И все время думл думал о Ламии. О том что смогу заставить ее улыбаться когда она наконец увидит что я стараюсь. Ради нее в первую очередь.

А вот во вторую очередь мне самому интересно что в этой религии такого особенного что такая девушка как Ламия выбрала ее. И разобраться хотелось в правде. Я постоянно видел пренебрежение к эмигрантам, боязнь и осуждение которое на них лилось со всех сторон. И был уверен, что все так и есть. Наверное они реально заслуживают этого. Потому что весь мир слышал о Хамасе или Аль-Джихаде. Эти ребята делали не самые приятные вещи и пугали всех. А когда ты видишь одного из них рядом ну причин волноваться становится больше.

Вот и я был такго такого мнения. Пока не увидел семью Ламии. В тот день пришлось убедиться в том как многие ошибаются. У нее потрясающие родители. Да отец конечно англичанин, а вовсе не какой-нибудь араб но мама. Она не была одной из тех типичных женщин как всем внушали. Рабыня, безвольная, угождающая своему мужику. Такими все выставляют у нас в стране мусульманок. Мама Ламии не такая.

И Ламия тоже не будет такой.

Я просто как идиот сейчас. Готов на все ради нее.

Это какая-то болезнь. Посильнее любой другой.

Ламия Уайт просто безжалостно украла мое сердце и я уже не знаю куда себя девать. Она такая недоступная и скрытная. Как ходячая загадка. Как какой-то супер сложной пазл.

Меня это убивает и привлекает одновременно.

Я заметила, что мои руки начали дрожать. Что я снова почувствовала это… Симпатию, которая была строго запрещена. Которую я сама себе запретила.

Нельзя, нельзя, нельзя. Нельзя, нельзя, нельзя. Нельзя, нельзя, нельзя…

Миллион раз я повторила себе это слово, но оно так и осталось пустым эхом где-то в закоулках памяти.

Такие слова… Неужели такие слова способен писать и держать в голове человек, что так поступил со мной? Я не могла понять, зачем. Что случилось потом, спустя время после того, как были написаны эти слова? Почему при всей этой симпатии он вдруг решил предать меня? Что сподвигло его на столь омерзительный поступок?

Зачем?

Ответа я, видно, не дождусь.

Бросив взгляд на последние слова, я скривилась и бросила листок обратно в шкафчик. А написано там было: «Кажется, я могу сказать что люблю Ламию Уайт и не считайте меня дураком из-за этого».