3.4
Времени обдумывать план у Джонов не было. Тот, что с бородой, коротко гаркая, дал распоряжение второму, и Беляка повели длинными коридорами к настоящему выходу. Уже в пути он сообразил, что они идут по направлению к вытянутому краю круга. Все дороги между заводами были под землей. Джон не шутил, когда сказал, что атмосфера планеты для них неприятна, если не губительна. За все время он лишь раз снял шлем, чтобы дать короткий инструктаж.
– Слишком много кислорода, аж мозг туманит. Это газ такой в воздухе, – учительским тоном рассказывал Джон. – И жарко, конечно. Ваше солнце слишком близко, а жить приходится в тех местах планеты, где тепло и нет смены сезонов, чтобы за питомцами проще было ухаживать. Ты понимаешь? – Беляк кивнул, хотя почти не слушал. Джон радостно продолжал: – Первый этаж слишком близко к поверхности, а со спуском в землю воздух естественным образом разреживается и охлаждается. Экономнее, чем ставить охладители и генераторы. Почти дошли.
Они приближались не к огромным воротам, как думал Беляк, а к обычной двери. Она была блестящей, потому что обита железом, но в остальном походила на двери меж комнат, казалась хлюпкой, от чего парню стало еще неприятнее, что он так сглупил, попался и не смог догадаться сам, где выход. Теперь предстояло столько всего сделать...
Правда, тут же он понял, что сбежать самостоятельно у него не получилось бы. Бородатый Джон, вздохнув, открыл невидимую сразу панельку около двери и начал долго и старательно тыкать на кнопки. В тишине простояли долгую, тягучую минуту, пока панель пикнула и дверь, шипя, не начала открываться. Джон что-то сказал другому Джону, и тот коротко перевел:
– Ему придется потом стереть записи о наших передвижениях. И проверить камеры. Хотя они, скорее всего, выключены. Экономим электричество.
Беляк кивнул, снова чувствуя себя глупым учеником, который не задает вопросов, чтобы не казаться совсем уж дураком. Старец злился, когда он так делал. Но сейчас было совсем не до того, чтобы угождать себе или Джону. Правда, Джон оказался не менее проницательным, чем Старец. Он покачал головой и добавил:
– Благодаря Джону никто не узнает, что мы были здесь. Потом я напишу отчет, что ты умер во время размножения. Такое иногда бывает.
– Тебя не накажут? – Беляк даже не догадывался, насколько сочувствует Джону. Он постарался выкинуть эти мысли из головы.
– Поругают, конечно. Но я всегда могу скинуть вину на загонщиков. Скажу, что выбрали слабого самца. – Он хлопнул его по плечу. – Пойдем.
Они направились в темный коридор и двигались среди редких тусклых островков света довольно долго, несколько раз поворачивая на развилках и перекрестках. Беляк в какой-то момент даже решил, что они ходят кругам, чтобы его запутать, и почти уверился в своей теории, так как, наконец, впереди замаячила дверь, почти не отличавшаяся от той, в которую они вышли. Уже приблизившись, он разглядел на ней значок, непохожий на тот, что обозначал основной завод. Там был закрашенный круг с десятком жирных точек внутри, а здесь – кружок разделялся на четыре равные части, но не секторы, а продольными полосками, образуя два полукруга по бокам и две "колбаски" посередине.
Пока он изучал новую для него картинку и гадал, что они вообще могут значить, бородатый Джон, повозившись с панелью, открыл дверь. Рыкнув им на прощание, он хлопнул Беляка по хребту так, что кости затрещали, но этот жест означал лишь пожелания удачи, как потом объяснил Джон-спаситель.
За новой дверью оказалась темнота и такой же длинный коридор, заполненный необычным для Беляка запахом. Тишина начала давить на него, и он повернулся к Джону:
– Вас всех зовут одинаково, потому что вы один человек, это я понял. Но разве это удобно?
– А почему нет? – Сквозь шлем слышалась радость Джона за то, что питомец вернулся к нормальному настрою и снова любопытен. По крайней мере, именно так считал ее Беляк.
– Разве вы не путаетесь при общении?
– Мы не так много общаемся. Мы работаем. И еще, в нашем языке есть разные... интонации. Мы даем звукам по-разному выходить из ртов, иногда даже то, каким ртом мы говорим имя, может показать разницу. Например, начальник с подчиненным обычно говорит верхним, а тот отвечает ему нижним. Это как бы показывает... иерархию. Это...
– Кто главнее, а кто нет, – кивнул Беляк, поняв слово интуитивно. И пока Джон умилялся его сообразительности, добавил: – Но со мной ты верхним ртом не разговариваешь. Только когда пил при мне. Твой нижний рот был занят.
– Ну... да... Ты ведь... Ну, питомец.
Джон больше ничего не добавил. Это должно было все объяснить Беляку, и хотя он не ощутил, что до конца понял, к этому чувству он привык, так что не стал допытываться.
– А разве не проще давать вам номера? Ну, например, по количеству копий. Если ты, допустим, десятая копия настоящего Джона, то был бы Джоном-десять.
– Моего прототипа зовут совсем не так. Да и я далеко не десятая копия. Даже, наверное, не сотая. И вообще, это... угнетает.
– Угнетает?
– Делает меня грустным. Разве тебе не грустно бы было осознавать, что ты работаешь до смерти за ночлег и плохую еду, пока оплату за твой труд получает кто-то за несколько световых лет отсюда, который просто дал когда-то образец своих клеток?
– А тебя бы не угнетало понимание того, что ты умеешь говорить, помнишь мать и ее девочку, но при этом тебя вырастили как... курицу, – о них он помнил из букваря, – чтобы сожрать без каких-либо сожалений? И все только потому, что в твой мир когда-то ворвались злые пришельцы, решившие, что раз они умеют летать по небу и копировать людей, то имеют такое же право есть других? И вообще, ешьте друг друга, раз так хочется... разумной говядины.
– Если бы это было возможно, они бы так и делали, – вздохнул Джон, не заметив, что назвал своих "ими", а не "нами". – Но мы вымираем. Уже десятки лет, а может, и больше.
– Вот и ускорили бы...
– Процесс? Да, – Джон вдруг хихикнул. – Да, ты прав. Вымерли бы уже и не мучились, хах.
Он явно искренне веселился, чем совсем не позабавил Беляка.
– Пришли. Только тихо, – наконец, выдал Джон, сняв чертов шлем. Он даже не взмок, хотя Беляк чувствовал себя в недышащем костюме просто отвратительно.
И стало еще отвратительнее, когда он осознал, что сейчас увидится со Старцем, и совсем не знает, что ему сказать.
После страшной двери шел почти такой же длинный коридор, даже еще темнее, ведь выключатель для лампочек был с противоположной стороны. Беляк шагал медленно, осторожно, боясь, что их кто-нибудь застанет. Но Джон его страха не разделял, тянул за собой, показывая знаками, что нечего бояться.
– Тут камеры не работают, мне Джон сказал, – уверил он, сняв таки шлем.
– А если встретим кого-то?
– Ну и что? Ты же в шлеме.
– Руки и ноги!
Джон будто бы сначала не понял. Беляк толкнул его в нижний локоть.
– А! Ты пониже Старца, но если его все это время никто не заподозрил, то и на тебя не обратят внимания. Просто не выделяйся.
– Джон, даже я считать до двух умею. Это очень заметно.
– Не заметно. Никому мы не нужны, даже себе самим, – спокойно произнес он. – Пошли.
Беляк очень долго обдумывал эту мысль. Так долго, что даже не заметил, как сквозь шлем пробрался странный кислый запах. Джон тем временем снял свой, но жестом попросил Беляка этого не делать. Тот настолько был в своих мыслях, что не уловил этого знака. Они добрались до огромного зала, где находились большие металлические бочки. Пыльные снизу, они покрылись мельчайшими капельками сверху. Беляка это заворожило, он никогда не видел такого явления. Прикоснувшись к серой поверхности, он сквозь перчатку ощутил, что она холодная.
– Пойдем, – тянул Джон.
Затем начались коридоры. Такие же, как и в том месте, где теперь обитал Беляк. Так же не светилась большая часть лампочек, так же стояли баки для перчаток, так же железная лестница тянулась вверх на бесконечные, казалось, этажи.
Они шли и шли, а Беляк снова начал чувствовать невероятную усталость. Руки и ноги ужасно болели, ныли, местами горели. И ступни, непривыкшие к тому, чтобы быть ограниченными костюмом, тоже. Спускались они недолго, на пару пролетов, но Беляк еле пережил эти переходы. Джон совсем не чувствовал напряжения, привычный к таким передвижениям. Он лишь замедлил шаг, когда понял, что его питомец отстает.
В одном из коридоров Джон начал озираться, оборачиваться и вздыхать. Беляк понял, что что-то не так, и снял шлем, спросив тихо, что происходит.
– Не помню точно, какая из комнат его, – виновато проговорил Джон. – Представь, как будет нехорошо, если мы постучимся не к тому.
Беляк немного подумал.
– Скажешь, что ты на смене собираешь мусор, а твой напарник не вышел. Ты пошел будить напарника и перепутал дверь.
Глаза Джона расширились:
– Это гениально. Как я сам не додумался?
"Не удивлен", – скептично добавил про себя Беляк. Они договорились, что он спрячется за поворотом на случай, если Джон все-таки ошибется дверью. А если все будет хорошо, Джон подаст ему знак выходить.
Беляк надел шлем обратно и подволакивая уставшие ноги направился за угол. Стук кулака Джона в дверь отозвался молотом по его сердцу. Беляк старался спокойно дышать под шлемом, воздух изо рта был горячим и противным. Дверь скрипнула, открываясь. И наступила тишина. Или это Беляку стало совсем плохо и он отключился? Может, ему и скрип почудился? Джон вроде что-то бормотал, но не было слышно самих слов.
Еще до того, как Джон позвал его, Беляк понял, что он не ошибся дверью. Голос учителя чуть не сбил его с ног. Когда Беляк показался из-за поворота, он услышал шипящий выдох – это Старец старался сдержать эмоции, схватившись за сердце. Беляк же свое уже не чувствовал. Он перестал дышать. Перестал чувствовать ноги. И перестал видеть, потому что слезы застилали глаза.
– Это правда ты... Совсем не изменился, – просипел Старец, все еще держась за грудь.
Беляк только кивал. Джон затолкал обоих в комнату и запер дверь.
Парень протер глаза. Старец изменился. Кожа стала белее, волосы короче, но с пучком на темени – такие прически Беляк видел у некоторых Джонов, но в основном они предпочитали не отращивать волосы, ведь затылочным глазам они мешали.
– Что с твоим голосом? – почему-то спросил Беляк.
– От рассолов. От уксуса. Надышался. Ты не стой, садись. Ты качаешься.
Да, Беляк почти не держался на ногах. Он послушался, упал на жесткий матрас кровати. Перед глазами все позеленело. Такого с ним никогда не было, стало и страшно, и противно. Старец трясущимися руками налил ему воды из маленького кувшинчика. Беляк выпил. Вода показалась кисловатой, и замутило еще больше.
– Позеленел, – заметил Джон. – Прям как наши предки.
– Ч-что?..
– Не слушай его, он шутит. Ты как тут оказался? – Старец сел в привычную для загона позу – на корточки – прямо перед Беляком, от чего тому пришлось наклониться, и давний ужин запросился наружу еще сильнее.
Беляк задрал голову, подышал. И потом они с Джоном все рассказали.
– Как ты все это время работаешь? Неужели никто не догадывается? – задал Беляк вопрос после того, как его история пребывания на заводе окончилась.
– Здесь все знают, – глянув на Джона, ответил Старец.
– И что, им все равно?
– Сейчас уже да. Поначалу всем было интересно. Приходили посмотреть на меня, как... на зверюшку в зоопарке. Помнишь про зоопарки? – Старец, хоть и скрипя, произнес это с какой-то детской радостью. – Как там наши книги, еще целы?
Беляк кивнул, косясь на Джона. Он не стал рассказывать, как его ученик попался с одной из книжек, самой лучшей, в которой были большие буквы и простые слова. Он вспомнил про чью-то набедренную повязку, которую нашел в мусорном отсеке. Хотел сказать Старцу, но передумал, глядя на их молчаливого слушателя. Джон слишком хорошо знал их язык. Спросить, не страшно ли Старцу обсуждать подробности жизни видящих при Джоне, Беляк не мог, ведь тот самый стоял совсем рядом и слушал. Хотя ведь учителя это не останавливало. Интересно, почему? Неужели он дружен тут со всеми? Как это вообще возможно?
Но Старец будто понял его по глазам. Он, суетясь, сказал:
– Ты совсем бледный. Попей еще. – Подхватив кувшин скрюченными пальцами, он очень натурально уронил его. Если бы Беляк до этого не видел его взгляд, не догадался бы, что Старец специально. – Ох. Джон, пожалуйста, спустись в столовую и набери воды. Тебе же не тяжело?
Джон быстро приподнял и опустил плечи, наклонился за кувшином и вышел, попросив только не высовываться.
– Ты заметил, какие они глупые? Хуже стадников.
Старец странно на него посмотрел. Долго. Не отводя взгляда.
– Не хуже. По крайней мере, они говорящие. А ты как сюда попал?
Беляк проглотил большой ком. Он хотел поговорить с ним совсем о другом. О побеге. О том, как разрушить тут все и освободить других видящих. Найти девочку мамы, если уж мама уже умерла. Но Старец испытующе на него смотрел. Совсем как тогда, когда заставлял рассказывать алфавит, цифры и дни недели.
Время утекало, так что Беляк подчинился старшему соратнику. Вздохнув, он признался:
– Да в общем-то... как и ты...
– Сам? Сам пошел в ворота?! Ты дурень?
– А ты? – Беляк осмелился злобно на него посмотреть.
Старец ударил себя ладонью по лбу:
– Онаука, Беляк. Зачем ты это сделал? Ты умрешь! Сейчас нет того человека, который спас меня и уговорил их меня не убивать. И я невкусный был! А тебя убьют. Убьют, ты понимаешь?!
– Да, понимаю. – Казалось, эти слова повергли в шок учителя. Он снова схватился за сердце, пока Беляк распалялся. – А ты это понимал? На что ты надеялся тогда, когда бросил меня? Что тебя сочтут невкусным? Для чего ты ушел? И бросил меня одного!
– Прекрати. Скоро вернется Джон. Нам надо придумать, как спасти тебя.
– Джон уже придумал, – издевательски выплюнул Беляк. – Он выведет меня за пределы загонов. На природу. Там я должен буду сам искать еду, воду, сам построить жилье или найти пещеру...
– Это лучшее, что можно предложить. Молодец, Джон. Не ожидал, – немного воодушевился Старец. – Я видел природу. Это, представь, как в загоне, только совсем-совсем без забора...
Беляка не вдохновила эта картинка.
– Зачем они оставили тебя?
Вопрос прозвучал неожиданно, и учитель не сразу на него ответил. Но, посмотрев на дверь и побоявшись, что Джон вот-вот вернется, он, пожевав губы, начал:
– Джон, не этот, а его начальник, сказал всем, что я такой один-единственный. Феномен. Что меня надо изучать. В это поверили простые рабочие. А начальники знают правду. Они знают о видящих, Беляк, – шепотом проговорил он, срываясь на еле слышное сипение. – Но им все равно. Им нужно нас есть.
– Я знаю. И я хочу это остановить.
– Это невозможно.
– Это будет справедливо. Почему мы должны умирать из-за них?
– Так устроен мир, Беляк, – вздохнул Старец, и Беляку вдруг вспомнились долгие часы обучения, когда он так же разочаровывался из-за глупости ученика. Стало очень неприятно. – Курица ест червей, мы курицу, они – нас. Тебе же не жалко курицу?
– Жалко, – твердо ответил ученик, снова утопая в волне тошноты и не понимая ее причины.
– А капусту?
– А это здесь при чем? Капуста – растение. Она не чувствует.
– Откуда ты знаешь? Капуста растет, ей нужны вода и солнце, чтобы жить. Если у нее нет рта, чтоб закричать, когда ты ее кусаешь, это еще не значит, что она не жива.
Беляк задумался о другом. Конечно, та капуста, что попадала в загон, уже и не могла кричать, ведь была оторвана от корней, которые держат ее на земле, а значит, уже мертва. Вдруг Старец прав? Но... что же тогда есть? И тут до него дошло, почему Старец сдался.
– Мы – кусочек системы, – снова будто прочитав мысли ученика, проговорил учитель. – Это не нужно менять. Все так, как должно быть.
"Он прав. Как всегда прав", – с дрожью подумал Беляк. Но сказал злобно:
– Нет.
– Беляк, прекрати, – потерев переносицу, попросил Старец.
– Капуста не кричит, потому что тупа и не додумалась отрастить ноги и сбежать от нас. Курица тоже тупа, поэтому ее можно есть. А я не туп. Меня нельзя есть. Я не хуже этих Джонов. И их хозяев, ведь они у них есть. Нельзя есть тех, кто умеет говорить. Это несправедливо! Нужно рассказать всем правду, и тогда они сами поймут...
– Не шумите! – В дверях появился Джон с полным кувшином воды. Он поставил его, налил полный стакан и выпил сам, торопясь и проливая. – Нам пора, Беляк. Прости. Но скоро начнется рабочий цикл. До этого нам нужно вернуться по местам.
Старец послушался. Обнял оцепеневшего от резкого появления Джона Беляка. Тот думал лишь о том, как глупо оборвал этот тупица его столь важную речь. Но зато когда Старец решил поговорить, Джон молчал.
– Беляк, пойми, – начал он, переведя взгляд на клона, – никому не нужна правда. Всем нужна еда.
Сам не зная как поднялся и оказался у двери, Беляк очнулся лишь тогда, когда Старец больно сжал его плечо. Светло-карие глаза пристально посмотрели на бывшего ученика. Джон мялся на месте.
– Я сказал, что не ошибся в тебе.
– Да... – Сердце беляка сжалось, когда он вспомнил об этом. Он ждал чего-то особенного, какой-то пламенной речи. Или согласия Старца с его мнением.
– Я всегда думал, что сделал неправильный выбор с тобой. Ты не был самым умным. Ты просто громче всех плакал, когда тебя забрали от матери, и мне стало жаль тебя. Я присматривался к тебе, но и к дюжине других мальчишек тоже. Просто в итоге эмоции взяли верх над головой. И очень зря. Ты – не самый лучший. Слышишь меня? Запомни.
– Нет, ты не можешь так думать. Ты просто... Хочешь спасти меня. Как тогда, в загоне. – Беляка затрясло. От злости. От обиды. Все повторялось, опять одно и то же. Он уже давно ничего другого не чувствовал. Разве что еще страх. Но страхом ведь обладают умные. Видящие. Тупая говядина не боится уходить с Мясниками...
– Спасти? От чего? – перебил его мысли учитель. – Ты на консервном заводе, Беляк. Если хочешь себя спасти, то просто упади в чан с рассолом!
Джон просто перекидывал взгляд от одного к другому, ничего не делая.
– И как это спа... – начал было Беляк, надеясь, что его слова прозвучат нагло.
– Умереть, наглотавшись соленой воды, куда приятнее, чем от ножа мясника. Они потрошат их и вешают на крюки, чтобы вся кровь стекла. Ее потом используют для кормежки нас же... Иногда я видел, как тела на крюках подергивались. Очень надеюсь, что мне просто показалось. Если хочешь спасти себя, утони. Тогда разделывать тебя уже точно будут мертвого. Авось повезет и мясо станет непригодным для еды, и тебя отправят на мыльный завод. А теперь уходи. Сделай, как говорю я. Или как хочет Джон. Но ко мне больше не приходи.
– Старец, – сквозь ком в горле прохрипел Беляк, не стараясь остановить слезы.
– Пошли, – Джон, наконец, обрел дар речи. Он тихо открыл дверь. – Беляк, шлем надень.
– Не пытайся больше ко мне попасть. Себя тебе не жаль, я вижу. Но меня тоже могут убить из-за тебя. Пожалей старика, дай дожить свой век перед тем, как сам стану мылом. Уходи.
Джон вытянул его, практически таща на себе. Шлем нахлобучивал тоже он, так что тот съехал, и Беляк видел лишь половину мира вокруг. Дверь Старца захлопнулась, так громко, что Джон подпрыгнул. Он запричитал и развернул Беляка лицом вперед.
– Уходим. Пошли. Ты же не хочешь умереть прямо здесь? И потащить за собой меня и Старца?
"Хочу", – ответил мысленно Беляк, обливаясь слезами под шлемом.