3.5
Весь рабочий цикл Беляк пролежал в своей комнате, обняв колени, уперевшись в них лбом и не реагируя на просьбы Джона поесть.
– Нужно идти на размножение, – говорил ему недалекий спаситель, но Беляк молчал, стараясь не покачиваться. Почему-то мотание тела напоминало о матери...
К вечеру Джон сдался. В конце концов, у него была своя работа. Перед сном он вошел к Беляку и, оставив на полу миску с едой, сказал:
– Завтра я перевожусь на работу в загоны. Мы можем выпустить тебя. Я обдумаю все ночью и завтра тебе расскажу.
Беляк не ответил ему, про себя отпуская саркастичные замечания. Когда дверь за Джоном закрылась, он еще какое-то время полежал в позе эмбриона и лишь потом поднялся.
Первым делом он набросился на еду. Снова было хорошее мясо, а Беляк не надеялся в будущем его еще когда-то увидеть. Затем он оделся во все то, что валялось серой кучей в углу комнаты. Не забыл и о набедренной повязке. Ее грубая ткань с крупными волокнами неприятно цеплялась за волоски и впивалась в сгибы тела. Но это были его трусы, предмет отличия, так что и мысли не было оставить его этим тупицам.
Собравшись, Беляк аккуратно потянул ручку двери...
Она не подалась. Беляк подергал ее усерднее. Закрыто. Впервые Джон его закрыл! "Не такой уж тупица", – со злостью подумал парень.
Тянуть и дергать нельзя – привлечет внимание. Поэтому Беляк сел напротив двери и начал думать. "До чего не догадаются Джоны?" – крутились в голове слова, но нужный ответ не приходил. Чтобы не сидеть без дела, он общупал стены в слабой надежде наткнуться на невидимый выход. Разумеется, волшебного спасения не было.
– Дубина, – обозвал себя Беляк, но сейчас и это не помогло. Завтра Джон приведет в исполнение свой план, а значит, никакой надежды не останется. Беляк уже принял решение: если его выпустят, он ляжет прямо под забор и будет лежать, пока не умрет от голода, солнца или еще чего пострашнее. – Дубина... – он прижал палец к нижней губе. Так когда-то делал мальчишка с таким же именем.
Память о самом лучшем ученике разбудила и грусть, и злость. "Дубина бы придумал, что делать..."
"Надо думать, как он", – решил, превозмогая гордость, Беляк спустя неизвестно сколько минут пустых раздумий, которые скорее были похожи на теребление неприятно саднящей ранки. Что бы сделал Дубина? Расспрашивал бы до бесконечности...
– Ему это помогло стать умным, – сказал Беляк сам себе вслух. – Расспрашивать. Вот дверь. Она закрыта неизвестно как. Если я буду ее пинать, меня услышат. Да и они уж постарались сделать двери крепкими для ударов. Ведь говядинцы часто брыкаются... А чего говядина не делает? Не думает, это понятно... Не помогает, – фыркнул Беляк и упал обратно на пол напротив двери.
Прыжок вышел неуклюжим, он присел слишком близко, и согнутые ноги торчали коленями так высоко, что еще чуть-чуть, и будут выше головы. Беляк напряг ноющие после вчерашнего путешествия мышцы и оттолкнулся от двери, проехав на заду.
"Было бы что-то, что могло бы меня толкать тихо, – появилась глупая мысль. Беляк даже усмехнулся. План грозил провалиться не начавшись. Парень представил, что смотрит на ситуацию со стороны. Стало еще смешнее. –Непутевый из тебя видящий. Даже дверь выломать не можешь".
Он уперся в нее ногами и толкнул, но, как и до этого, вместо двери двигался он, просто протирая штаны на месте задницы. Он в бессилии опустил голову на согнутые руки. Хотелось закричать. Но нельзя было. Привлечет внимание.
Вдруг мысль о том, что Джон захочет проверить своего печального питомца, заставила Беляка подскочить. Нужно было найти выход до того, как кто-то придет. И так же неожиданно, как первая, появилась и вторая мысль: раз невозможно выйти через эту дверь, надо проделать другую. Вдруг стены здесь не такие уж и крепкие? По крайней мере, звук через них прекрасно проходил...
Беляк покрутился, прошелся по комнате и вспомнил, что в углу у двери есть невидимый шкаф. Оттуда Джон доставал иголку для укола. Может, там есть что-то потолще и покрепче, чем можно продырявить стену? Беляк приблизился к углу и вздохнул. Ящика не было видно. Но парень точно знал, что он был. Беляк потрогал стену. Ровная, гладкая, теплая. Захотелось ее ударить от злости. Но ведь нельзя. Беляк не выдержал и – все-таки легонько – толкнул коленом. Стена сразу же, без скрипа, покрылась глубокой трещиной, идеально ровной. Беляк просунул в трещину руку и потянул. Ровная поверхность наклонилась, обнажая наполненные непонятными предметами полочки. Ничего крупного, способного причинить ущерб комнате, не было, но Беляка все равно трясло от того, что он смог открыть загадочную коробку.
Недолго думая, он просунул руку глубже. Вдруг там есть еще полки? Или можно как-то выломать этот шкафчик и залезть туда? Ведь раз шкаф в стене, значит, в нем до коридора ближе, меньше стены ломать...
Отмахнувшись от глупых мыслей (да и Беляк бы не влез внутрь), он решил потянуть на себя стенку. Может, сломается, и ею, большой и тяжелой, он выломает дверь? Но ломаться чудесная придумка Мясников не собиралась. Опять наткнувшись на тупик, разочарованный Беляк, видимо, решив себя добить, зачем-то представил, как в его комнату врывается Старец, говорит, что был неправ, и забирает его. И вместе они сносят загоны, поджигают все, что может гореть, спасают всех видящих, да и невидящих тоже, и ставят Джонам условие: уходите или умрите. "Уходите или умрите!" – прокричал мысленно Беляк, упиваясь выдуманной сценой.
Тут же осознав, что всего этого не может быть и никогда не будет, Беляк безудержно заплакал, повиснув на наклоненной дверце шкафчика. Та закряхтела и провалилась ниже. Мелкие блестящие предметы посыпались на колени Беляка. Одна игла воткнулась в кожу, разбудив парня от сна наяву окончательно.
Теперь дыра шкафа зияла перед ним, как маленький рот. Но в этот рот, если хорошо постараться, все же можно было залезть. Беляк осторожно вынул иглу из места над коленом, размазал выступившую капельку крови, припомнив, как он боялся от такой иглы умереть, и, задрав ногу, шагнул в сломанный шкаф. Зачем он лез, Беляк точно не знал. Может быть, инстинкт, заставлявший предков прятаться в пещерах, взыграл? Стараясь не шуметь, он проник внутрь целиком. Пришлось сидеть на корточках, а затылок плотно упирался в металлический потолок, усеянный ровными рядами дырочек.
Беляк тяжело вздохнул, чувствуя, что сердце бьется спокойно, а дышать тяжело лишь из-за неудобной позы. Волоски на голове шевелились отнюдь не от страха. В темноте и тишине Беляк, наоборот, чувствовал странное спокойствие.
"И что теперь?" – спросил он, боясь говорить вслух. Воздух над головой зашевелился и тихонько загудел, будто где-то за дверью мычал говядинец. Беляк прислушался – снаружи было тихо.
Он попытался глянуть вверх, но темнота бы все равно не дала ему разглядеть, почему воздух над головой двигается. Достать рукой в тесной коморке тоже было нереально. Беляк бы хотел закрыться и остаться тут. Может быт, найдя утром пустую комнату, тупые Джоны решат, что его вообще не было, уйдут и оставят дверь открытой?
"Вот только ты не отрастил хвост, которым смог бы закрыть дверцу за спиной, – едко сказал себе он. – И вообще, кажется, ты ее сломал".
От последнего слова Беляк криво усмехнулся и совершенно осознанно начал выпрямлять ноги, все больнее и больнее упираясь головой в дырявчатый потолок. Желание сломать что-то еще не давало остановиться, а горький вопрос, что не выдержит первым – его черепушка или холодная конструкция, заставляло плевать на боль. В конце концов, потолок подался и резко ушел вверх, от чего Беляк подпрыгнул, как пружинка. "Все-таки дубиновая башка победила", – злорадно заметил он.
Прохладный поток воздуха стал сильнее. Кусок потолка оказался отдельной плоской квадратной деталью, которая болталась теперь на одном сгибе, прикрепленная мудреным механизмом к основному металлу. Беляк просунул худые плечи в образовавшийся тоннель и, когда руки уперлись в пыльную поверхность на уровне груди, он подтянулся, прилагая все усилия, какие только мог выжать из ослабленного тела.
Вытянутая дыра внутри стены была чуть сплюснутой по сравнению с пространством шкафчика, но зато пошире, и Беляк мог даже расставить руки, упираясь тем не менее локтями в пушистый от мелких волосков и пылинок металл. Проталкивая тело вверх, Беляк вспомнил, как когда-то хотел пролезть в дыру наверху пещеры, и таскал весь вечер камни, чтобы ночью забраться на них и достать до луны, которую было видно через это естественное окошко. У него тогда ничего не получилось, а Старец даже треснул его пару раз обглоданной добела костью по лбу.
Вскоре ноги оказались по обе стороны от дыры, оставленной головой Беляка. Теперь, подумал он, у него будет больше шансов остаться незамеченным для Мясников. Надо лишь вернуть кусок с круглыми дырочками на место. Он неуклюже толкнул тот ступней – с тихим стуком крышка упала обратно. Сквозь дырки был виден свет, точнее, более светлый оттенок темноты. Что делать теперь, Беляк спрашивать не хотел. Ведь он не знал.
Вытянув руки вверх, он чуть не закричал от радости, нащупав углубление. Была возможность зацепиться и забраться повыше. Может, тогда Джоны не смогут его достать или в своей тупости даже не догадаются, что он здесь? И он умрет не от того, что его съедят, а потому что зачахнет в темноте без воды и еды? И будет вонять, как перележавшая на солнце капуста. Вонять и доставлять беспокойство Мясникам, ведь они не будут иметь понятия, откуда так нещадно несет дохлятиной. Такие мысли грели Беляку душу и давали силы двигаться вверх, хотя и приходилось использовать тело так, как он никогда его не использовал. Эх, знал бы он, когда был в загоне, что нужно больше двигаться, лазать и бегать... Но уж что-что, а время вспять никто возвращать не мог. "Какая глупая, вообще, мысль", – хихикнул Беляк, делая последний рывок над перекладиной.
Оказалось, что это не перекладина вовсе. Просто квадратная труба, внутри которой копошился Беляк, делала поворот. Обрадовавшись, что теперь одна из стен превратилась в пол и не придется карабкаться вверх, упираясь всем, чем можно, во все, что можно, Беляк, затащив с помощью одних только рук большую часть тела на горизонтальную поверхность, рухнул от усталости, уже не особо заботясь о шуме, который мог издавать. Но то ли слой пыли, то ли специальное покрытие тоннеля скрадывали большую часть звуков, издаваемых им. А шумел он, как ему казалось, очень сильно.
Ползая, словно червяк, он натыкался на повороты, дыры, уводящие вниз, в такие же, скорее всего, как и в его комнате, скрытые шкафчики, и неизвестно, сколько времени провел так, собирая, казалось, вековую грязь, лежавшую без движения в этом туннеле. Беляк понимал, что спускаться в такую же, как и его, комнату опасно. Там или кто-то мог быть, или так же закрыта дверь. Нужно было найти отличающийся от других поворот. Но его все не было.
В какой-то момент Беляк решил, что ползает по кругу. Злоба на самого себя уже не помогала. Углубления, направленные в комнаты, были настолько неотличимы, что теперь найти свою не представлялось возможным. Видимо, ему на самом деле придется умереть в этом глупом лабиринте, но теперь Беляку эта идея не казалась такой интересной. В шаге от свободы хотелось свободы, а не смерти.
Труба была крепкой, раз выдерживала его копошащийся вес, так что выломать дно точно не получится. Тем более, не нашумев. Дышать как будто становилось труднее, хотя Беляк не сказал бы, что замкнутое пространство его пугало. Движениями он поднимал в воздух взвесь пыли, которая щекотала нос. Боясь чихнуть, Беляк старался вдыхать как можно реже. Может, это заставляло голову кружиться?
Обессилев над одним из поворотов к комнате, он наткнулся на новое открытие: тоннели в шкафчиках разделялись на два, второй выходил в коридор и заканчивался такой же дырчатой крышечкой. "Что за ерунду они тут напридумывали?" – с опаской спросил себя Беляк, прилагая усилия, чтобы выломать очередную крышку. У него получилось, но звук щелкнувшего металла прошелся по коридору. Беляк напрягся, всматриваясь в темноту внизу. Как только эхо затихло, здание снова погрузилось в мертвенную тишину. Копии копий спали, чтобы начать такой же, как вчера и позавчера, рабочий день. Никому не было дела до шумов снаружи спален, если они не ночные дежурные. Беляк покачал головой, но осторожно полез вниз, вслед за упавшей крышкой.
Падать пришлось головой вниз, ведь перевернуться в тоннели не было места. К счастью Беляка, который даже вторую руку не мог вытянуть вперед себя из-за тесноты, под выходом из тоннеля оказалось мусорное ведро с обрывками перчаток и костюмов. Самое твердое, обо что ударилась его беловолосая голова, был треснувший шлем. Полежав и поняв, что сильных травм не получено, Беляк осторожно вытянул голову из приоткрытого встроенного контейнера, выходящего в коридор, белый, плохо освещенный мигающими лампочками, такой же, как и все коридоры, виденные им до этого, а потому совершенно не дающий понимания, где Беляк оказался.
Порадоваться тому, что он попал не в комнату, парень не успел – из кучи хлама его выловила сильная, объятая в идеально черный костюм, длиннопалая рука. Беляк сжался в комок, боясь пошевелиться. Он пойман. Он стадник, говядина, питомец, одетый в серый костюм работника. Он не в своей комнате, он жив, и у него слишком умные для простого говядинца глаза. Нет, он не сможет притвориться любопытной скотиной. Его не вернут обратно в комнату досыпать, чтобы завтра он оплодотворил женщин и отправился на консервы. Его убьют прямо здесь, прямо сейчас.
Закрыть глаза, чтобы не видеть ужаса, который ему предстоит, Беляк не мог. Отчетливое чувство яркости последнего момента жизни не давало пропустить ни мига. Сильный черный великан вынул его и поставил на пол, но ноги Беляка подкосились, и он упал на твердую прохладную поверхность, даже не ощутив удара копчиком. Не моргая, он следил за тем, как изломанные длинные руки снимают с высокой головы шлем. А под ним обнажилось бледное до зелени вытянутое лицо с двумя рядами губ одни под другими, коротким, почти плоским носом и черными выпуклыми глазами под невысоким лбом. Лицо искривилось в улыбке, верхний рот раскрылся, показывая сероватые зубы и произнося гавкающее:
– Пе́рра то́а!
"Опять ты!" – машинально перевел Беляк. И если ему не показалось, Мясник радовался.
"Счастлив, что поймал беглеца. Может, получит лишнюю порцию мяса за хорошую работу", – раздув ноздри от злости, подумал Беляк. Его трясло, но не от страха, а от мысли, что злобный поработитель наслаждается его страданиями.
– Давай, убивай меня! – крикнул он на ухмыляющегося Джона, не заботясь о том, что говорил по-русски.
Места над глазами, где должны быть брови, опустились, и лицо существа приняло недоуменный вид. Спустя миг в голову Беляка будто что-то ворвалось и заговорило с ним. Нет, не на его языке, и не на языке вообще. Но оно, точнее, он, этот Хозяин напротив него, попросил: "Не кричи. Помогу тебе. Только не кричи".
И Беляк, обуреваемый таким страхом, какой не испытывал и в бытность в загоне, заорал. Не успел он опомниться, как массивный кулак ударил его по темени. А потом – темнота.