3.6
Беляку приснился странный сон. В нем были цвета, запахи, в нем даже были тепло, холод и ощущение мокрости. Было все, кроме слов. Он словно снова стал ребенком, которого еще не нашел Старец, не рассказал, что его зовут Беляк, потому что у него белые волосы, не поведал о буквах, цифрах, часах и книгах, не научил помнить мать...
Слова очень важны – это утверждение стало законом для Беляка. Все видящие умеют говорить, то есть умеют складывать звуки в слова, которые что-то значат. Но во сне не было слов, хотя он и казался очень важным. Как и все сны, пока не проснешься.
Вот только Беляк давно проснулся, притворяясь спящим, а сон все еще видел. Под дрожащими веками в розовом мареве с белыми бликами трепещущих ресниц он видел. И понял, почему разумная говядина называется видящей. Он видел голод, грязь и кровь, видел столько огня, сколько невозможно было представить, даже когда он хотел скормить огню загоны и Мясников. Видел плачущих детей и матерей. Эти дети имели по два рта и голосили этими ртами в два раза яростнее и громче говядинцев из женского загона. Их матери, совсем на детей непохожие, с красноватой кожей, вытянутыми, яйцевидными головами, совершенно голые и безгрудые, прижимали малышей к впавшим животам и тоже голосили, но совсем беззвучно, широко раскрывая почти беззубые рты.
Страшный сон не прекращался ни на секунду, даже когда Беляк моргал и тер глаза, даже когда незаметно, как он надеялся, потирал ушибленное место на голове. Вот один из двуротых розоватых детишек вырос, оделся, научился гавкать совсем как Джоны, чуть позеленел от грязного воздуха и полумрака их родного дома, планеты. Его оторвали теперь не только от матери, но и от братьев с сестрами, палками загнали в пустую белую комнату, тыкали иглами, выкачивали кровь, смотрели через светящиеся экраны на мозги. А потом долго учили, били, учили и снова били, заставляя повторять одно и то же, сдерживать слезы, глотать их, но произносить нужные слова. И все еще Беляк не слышал слов. Он только понял, что этот маленький мальчик, это тот самый Мясник, который нашел его, оглушил и притащил невесть куда, в какую-то темную каморку, связал ноги и руки и уложил на холодный пол за каким-то холодными, покрытым испариной, постоянно булькающим баком.
"Я знаю, что ты не спишь, – ворвался Мясник в его мысли. Это породило новую волну дрожи в теле Беляка. Он молчал, а загадочный пришелец продолжил: – Я не Джон. Меня зовут Лаг. И ты бы ни за что не выбрался отсюда сам. Ума не хватит". Все это было сказано не словами, но как, Беляк не смог бы объяснить, он и понимал-то не совсем, какие уж тут объяснения!
Осмелившись повернуться, Беляк увидел, что Мясник сидел перед ним, совсем не так, как это делали другие Джоны. Опустившись на зад, он выгнул колени вверх, а пятки прижал к промежности, похожий на сдохшего перевернутого на спину паука. На нем все еще был черный костюм без шлема. И верхние, и нижние губы искривлялись дугой, концами вверх. Назвать это улыбкой казалось преступлением. Но Беляк ощущал, как пленитель рад, что не нанес ему слишком сильный удар. "Прости", – попросило существо, сложив по три пальца каждой ладони у себя перед грудью, но все еще не раскрыв ни один из ртов.
– Как ты это делаешь? И как меня понимаешь?
Лаг – так он себя назвал? – снова улыбнулся и ответил так же мысленно: "Язык не нужен, когда умеешь общаться телепатически". Беляк ничего не понял, кроме того, что рот Лага все это время был закрыт, а его слова говорились в глубине головы голосом самого Беляка. "Не такой, как другие", – решил Беляк, и неожиданно Лаг ответил: "Да". Беляк хотел сказать ему, что у него и не спрашивал, пока не подавился от удивления, что тот вообще его услышал.
– Так не честно, – нахмурился Беляк. Старец всегда говорил – подслушивать нехорошо.
"Могу вернуть тебя в мусорный контейнер, в котором и нашел", – все так же кривилось лицо Лага. Теперь, привыкнув, Беляк мог бы назвать улыбку теплой. "Не надо", – мысленно ответил он словами своего языка, и Лаг опять его понял. "Ты узнал меня?" – спросил Лаг. Беляк ответил, что нет. "Я дал тебе ведро, когда ты притворялся уборщиком, – получив удивленный взгляд в качестве ответа, Лаг добавил: – Я здесь ненадолго, я пилот, вожу консервы. Сегодня будут открывать главные ворота, и ты можешь по-настоящему освободиться".
– Я не хочу на природу, – прохрипел Беляк вслух.
"Знаю. Ты хочешь сломать тут все, освободить, а кто не захочет свободы, убить. Я знаю. Но ты не сможешь. Ты для них – букашка. Ты жив только благодаря доброте..."
– Или тупости Джонов, – перебил Беляк. Он начал злиться. Связанные руки болели и чесались.
"Нет. Из-за доброты", – настаивал Лаг спокойно.
– Доброта по отношению к говядине? Да гори и ты!
"Что за любовь к огню? Ты хоть добывать его умеешь?"
– Его не трудно добывать. Суешь палку в забор много раз, появятся искры, которые палка поймает. И вот огонь.
Лаг, казалось, был ошарашен. Беляку понравилось такое наблюдать.
"Как же у них тут все... ненадежно".
– А не нужно есть... разумных существ!
"Кричи, это не страшно. Мы у забойного цеха, тут все кричат, – Беляк почувствовал вместе с этой мыслью и стыд, и горечь. – Если бы мой отец знал, до чего это дойдет, он бы не спасал первого человека..."
Эта фраза тоже была скорее не фразой, а размытым фильмом, который мелькал перед открытыми глазами Беляка, мешая смотреть, как доселе невиданные эмоции – тоска и боль – отпечатываются на зеленоватом лице существа, чьи предки поработили родной для Беляка мир. Он спросил у Лага, что тот имел в виду, и тот, как мог, рассказал. "Наша планета давно погибает. Многие ищут спасение, летают к далеким звездам за ответами. Мой отец был в такой группе искателей. Он попал на вашу планету, и его заметил человек. Человека пришлось забрать, чтобы он не рассказал другим людям. Но из-за того человека наш народ узнал о вашей планете. Перед правителями встал простой вопрос: наша смерть или ваша смерть. Конечно, они выбрали вашу. И вот мы здесь. Это если очень коротко, – добавил напоследок Лаг. – Когда выучишься моему языку, расскажу подробнее".
Последнее удивило Беляка. Он и не думал загадывать на будущее, а потому еще раньше, чем мысль сформировалась в мозгу, спросил:
– Я не умру?
"Не сегодня, – улыбнулся Лаг. – Я не дам".
Он освободил Беляка, напомнив, что чувствует каждую его мысль, и повел куда-то мимо дверей, из-за которых доносились исступленные крики. Чувство вины так переполнило Лага, что захлестнуло и Беляка; он даже подумал, что это его эмоции, но нет – Беляк ощущал только нетерпение и злость.
"Мне нужен костюм, как у тебя".
"Это не обязательно. Я кое-что придумал. А сейчас не волнуйся, Джоны торопятся выполнить норму до моего отлета, они не будут отвлекаться и расхаживать по цеху. Не спят только забойщики".
"Куда мы?" – Беляк все еще удивлялся тому, как получалось общаться идеями о словах, образами и картинками, а не самими словами. Он отчетливо знал, что Лаг ощущает его зуд неизвестности, вопроса, желание узнать ответ. Этого хватало и без слов.
"В цех засолки. Там бочки. Подожди, скоро все поймешь".
Они шли недолго, почти не разговаривая больше. Перед Беляком и Лагом постоянно открывались двери, цеха сменяли друг друга, но нигде они не натыкалась на Джонов. "Ты специально идешь туда, где их нет?" – "Конечно".
Проходили очень горячую комнатку, посреди которой гудела огромная печь. Лаг на миг остановился, взял какую-то железную палку, прикрепленную к боку махины, и приоткрыл дверцу. Беляка сразу же обдало жаром и искрами." Вот – огонь", – спокойно показал Лаг, Беляк чувствовал, что он не собирался делать ему плохо, а потому не боясь смотрел на палящее оранжево-красное марево, ревущее в своей маленькой преисподней. Было удивительно, что металл выдерживал такой напор жара. Беляк стоял, как завороженный. "Пошли", – Лаг захлопнул дверцу, и сразу стало будто прохладнее. Беляк еще какое-то время постоял, рассматривая непонятные приборы со стрелками и кнопки, а потом побежал за быстро удаляющимся спасителем. Он старался не обдумывать вопрос о том, что будет, если нажать на все кнопки разом и повернуть все кранчики на максимум.
"Я знаю, что ты хочешь сделать. Это не поможет".
"Ну и пусть".
"Джоны – не люди. Всем плевать на их жизнь. Просто вырастят новых".
"Ну и пусть".
"Таких заводов тысячи, ты понимаешь? – Лаг резко развернулся. – Через пару часов сюда пришлют Джонов с ближайшего завода, и все пойдёт по-старому. Нет, не ну и пусть! – перебил он еще не оформленную мысль Беляка. – Ты хоть понимаешь, насколько планета огромна? Даже расселяясь только на экваторе, мы построили... – Он, видно, понял, что Беляк имеет плохое представление о больших числах, – десять, десять, десять, десять сотен раз по десять. И еще столько же, и еще, и еще, и еще!"
Они стояли друг напротив друга в относительной тишине и молча пялились, пока в головах разрывались их голоса. Мысль о том, как глупо они выглядели со стороны, отвлекла и рассмешила Беляка. "Ты ничего не понимаешь!" – Лаг, казалось, был обижен. И Беляк, вдруг ощутив мерное спокойствие вселенского знания, сказал: "А кто в этом виноват?"
У Лага дыхание сбилось так, будто он долго бежал. Он схватил Беляка за шиворот и буквально понес куда-то. Беляк не спрашивал, все еще не чувствуя в высоком Хозяине угрозы. Тот был расстроен, винил себя и испытывал беспокойство. Никакой злости.
Через каких-то пару-тройку дверей они пришли. Комната, намного больше остальных, была металлически-серой и непривычно светлой. Беляк изумился, увидев над высоким потолком узкие вертикальные окна почти на всю ширину стен. "Мы все это время были наверху? Но как ты без шлема?" – "Я особенный, – без какой-то радости или гордости ответил Лаг. – Я припас тебе бочку. Она наполовину наполнена водой, чтобы никто не догадался. Дам тебе специальную маску на всякий случай. Это бочка для рассола. Ты залезешь в нее, и тебя закатят на мой челнок"...
"Я сбегу отсюда в этом?!" – перебил Беляк, показав пальцем на большой бак с круглой эмблемой, на которой были изображены капли.
"Да. Будет трясти, но ты не бойся. Я исчезну из твоей головы, потому что когда я далеко, это не работает. Через десять часов я тебя достану. Тогда мы уже будем на моем корабле", – он дал Беляку непонятную картинку тесного пространства с парой кресел и множеством экранчиков и приборов, похожих на те, что были на печи, и хотя сам Беляк не назвал бы место приятным, у Лага появилось чувство уюта в душе.
"Но как ты заберешь меня на корабль? Бочки должны стоять в другом месте, я видел в твоей голове".
Лаг вздохнул: "Попрошу "подарок". Взятку. Чтобы я не говорил начальникам, какой тут бардак творится. Они дадут".
"Точно?" – Беляк чуял сомнения Лага.
"Да", – отчетливо выдал тот на языке Джонов, но Беляка было не обмануть. Способность Лага работала в обе стороны.
Он подумал немного, а затем, сжав кулаки, сказал:
– Позволь мне позвать Старца.
Лаг скривился, ловя эмоции Беляка, касающиеся его бывшего учителя. Его ответ не заставил себя ждать: "Нет. Вдвоем вы в бочку не поместитесь, а две мне как взятку не дадут, многовато будет. К тому же, Старец не захочет с тобой".
"Откуда ты знаешь?" – перебил Беляк, вдавливая обгрызенные ногти в мякоть ладоней.
"Знаю. И мы не успеем. Я улетаю на рассвете".
"Мне нужно лезть туда уже?"
"Да. До вылета меньше часа. Мне нужно закатить бочку поближе к пилотному отсеку, чтобы, когда придет время выбирать, казалось, что я взял первую попавшуюся".
"Какой ты хитрый", – Беляк не старался выдать это за похвалу, но Лаг все равно растянул рты в улыбках:
"Да, я такой. Полезай".
К счастью, Лаг решил не запаивать бочку. Беляк покрылся мурашками от прохладной воды, но смело глядел, как спаситель закрывает ему обзор массивной цинковой кругляхой, оставляя в полной темноте. Напоследок он втолкнул в ум Беляка красивую картинку звездного неба.
Кажется, Беляк даже успел задремать, пока Лаг вернулся. Он был один, но что-то делал у подножия корабля, так что на вопросы питомца не отвлекался, лишь попросил сидеть тихо и сказал, что осталось не больше двадцати минут. Потом он снова ушел, переодеваться в пилотную форму и звать Джона, у которого будет брать списки багажа и выпрашивать взятку.
Беляк, недолго думая, открыл крышку и убежал, хлюпая мокрыми пятками по скользкому полу. Он надеялся успеть и не надеялся, что удастся скрыть сделанное от Лага.
Когда тот понял, что Беляк натворил, то чуть не выдал их, как-то уж очень агрессивно выпрашивая в свое распоряжение именно эту бочку. Беляк, все еще не отдышавшийся после возвращения, был уверен, что его слышно на весь завод. Но вот, наконец, его бочку неуклюже потащили в каюту пилота, где ей совсем было не место. Спустя много часов Лаг выпустил его, заверив, что камеры на борту он зациклил и можно ничего не бояться.
"Мы уже далеко от Земли, но будь уверен – взрыв выглядел эпично", – Лаг говорил в таком тоне, будто прощает малыша за разрисованные стены. Он хотел показать Беляку мысленно, но тот отмахнулся:
– Мне все равно, – ему важно было взорвать завод не для того, чтобы смотреть на цветущие огни в небе. – Разве это можно считать красивым? – спросил он не конкретно Лага, а вообще. – Лучше покажи мне планету.
"Да вон они, планеты, за стеклом, – Лаг что-то нажал на приборной панели, и небольшое круглое окошко стало прозрачным. – Вон та голубая – твоя".
Беляк прилепился к иллюминатору. Его переполняли чувства, которым он не знал названий. Совсем как тогда, когда он прятался в пещере после ухода Старца из загона. Как тогда, когда на солнечные часы упала тень его будущего ученика. Как тогда, когда этого ученика поймали и, наверное, съели. Вся жизнь Беляка пронеслась по этому прозрачному стеклу, в котором на фоне пустой черноты с редким вкраплением точек отражалась его бледная, призрачная голова со спутанными белесыми волосами и опухшими без сна прозрачными глазами. Он посмотрел себе в глаза, а затем перевел взгляд на удаляющуюся голубую точку.
– Моя, – прохрипел Беляк. – И я вернусь.