3.2
Что такое язык, Джон так и не смог понятно объяснить, даже когда вытащил из халата плоскую светящуюся штуку, которая говорила слова за него. Не выпытав из него ответов, Беляк перешел к теме куда более важной.
– Старец жив?
Джон, следящий, как Беляк поглощает паек для осеменителей с такой невероятной скоростью, что неизвестно, как не давится, вздохнул и ответил кивком.
– Где он? – спросил парень, не отвлекаясь от еды. Он оказался здоров, хоть и упал в обморок при сдаче крови, и его принялись кормить, чтобы были силы сделать детей тем толстым женщинам.
Мясникам нужно было толстое потомство. Больше говядинец – больше еды. За те несколько дней, что Беляк пробыл у них, он ни разу не выказал горя по случаю своего положения, даже когда Джон, стеная, объяснил ему, что осеменители все равно умирают. Если выбрался из загона – назад не вернут. Возвращают только женщин. Для выращивания потомства. Беляк кивал, слушая объяснения, но не чувствовал ничего. Он еще немного поживет. Он увидит Старца. Поэтому – какая разница?
– Где он? – с нажимом повторил Беляк. Еда кончилась, он принялся пить красную сладкую воду. Сок – этим словом назвал ее Мясник.
– Работает. В другом месте.
– Я его увижу? Он далеко? – Беляк вдруг похолодел.
– Недалеко. Но я не знаю, как тебя ему показать. Я сам его вижу лишь раз в пару месячных циклов, когда смену ставят на... рассолы.
Что такое рассолы, Беляк тоже не знал. Он многие слова Джона не понимал, но не расстраивался. Времени учиться было некогда. Когда он немного наберется сил, его уведут к женщинам. А потом, когда женщины кончатся, возьмут семя другими способами. А когда силы и семя у Беляка кончатся, он умрет. Так объяснил Джон в первый же день. Это Беляк понял. Понял, что у него мало времени и что его будут отвлекать размножением, но это единственный способ еще немного пожить. Джон был очень счастлив, узнав, что Беляка взяли не на консервы (слово тоже незнакомое), а на размножение. У Беляка будет время пожить. И поесть. Но Беляк хотел видеть Старца.
Прошло много лет, как он не видел учителя. Полжизни почти. И Старец жив! С этой мыслью неожиданно пришел новый вопрос:
– Если Старец жив, почему я умру? Оставьте меня тоже!
– Старца спас Джон, мой начальник. Сейчас его нет. Другой Джон, новый начальник, не поможет. Как только какой-нибудь Джон узнает, что ты говоришь, тебя убьют. И меня, наверное, тоже. Поэтому помни мои слова и молчи при других. Не все такие тупые, как тот Джон-загонщик. И, – глаза спасителя метнулись к угол, где валялась одежда, данная им, – штаны ведь лучше этой повязки. Почему не носишь?
– Долго снимать, – честно ответил Беляк. Джон ведь сам наказал ему ходить голым, когда другие Джоны приходят.
– Но в штанах теплее.
– Мне не холодно, – раздраженно ответил парень. Наготы он не стеснялся, одежда была лишь символом... чего-то, тяжело выражаемого одним словом...
Джон сдался, махнув на него. Теперь Беляк уже рассмотрел, что и на ногах, и на руках этих жутких созданий по два сгиба, а не одному, как у говядинцев. Поэтому они такие длинные и странные. И страшные.
Беляк привык видеть Мясников без шлемов, но ежился каждый раз, вспоминая, какими идеальными и потусторонними они казались ему, когда он был в загоне. Оказалось же, что большинство Мясников тупые, что они не говорят, а будто гавкают, да и глаза на затылке им нужны, потому что они тру́сы. Неповоротливые глупые трусы.
"Как бы их победить?" – появилась в голове неожиданная мысль. О побеге, и уж тем более победе, Беляк не мечтал. Он сбежал из стада и смирился, что комната осеменителя – последнее, что он увидит. После нее смерть, ну и ладно, зато он знал, кто его съест, и постарается быть как можно более жестким и невкусным, горьким, как та капуста, что перележит на солнце.
– Старец хотел одежду. Очень не любил быть голым, – признался Джон.
У Беляка внутри потеплело, но ответил он жестко:
– Я не Старец. Я Беляк. Я... – Тут возникла новая мысль. Вообще, в последние дни Беляк чувствовал, что голова его работает со страшной силой, как не работала даже тогда, когда он учил сразу троих учеников. – А почему вы все одинаковые?
– Мы, которые рабочие, все, кроме начальников, – один человек. Просто его копии.
– Копии?
Джон взял палочку, которая оставляла следы на бумаге, и нарисовал кружочек.
– Представь, что это человек. – Нарисовал рядом еще кружочек. – А вот еще человек, точно такой же. Такой же значит копия.
– Так не бывает.
– Тебя родила мама. Мамы рожают разных. Редко одинаковых, и тех всего два-три.
– Два, – как эхо повторил Беляк, что-то вдруг вспомнив. Но что он вспомнил, он не запомнил. Голова закружилась, но Джон продолжал объяснения, поэтому пришлось сосредоточиться.
– Да. А нас сотни. Много-много-много раз по два.
– И много раз по десять?
– Да, очень много раз по десять. Десять раз по десять и еще десять, – очень радостно ответил Джон, явно довольный тем, что Беляк знает цифры.
Беляк таких чисел не представлял – пальцев не хватит. Но понял, кажется, о чем и сообщил.
– Да. Настоящий я, ну, то есть мой прототип, он живет дома. Прототипы не хотят сюда. Это далеко и работа трудная. И еда плохая. От плохой еды мы умираем.
– Вы тоже умираете?
– Конечно! Мы, клоны, копии, быстро умираем.
– Говядина быстрее.
– Да, но говядина – для этого создана.
Беляк кивнул, тут спорить было не о чем. Но обратил внимание на другие слова Джона.
– А вы как называете говядинцев?
– Питомцы.
– Питомцы, – повторил парень, пробуя новое слово. Где-то в мозгу будто плавал его смысл. Он вспомнил книжку о волшебнике. Ненастоящую книжку с ненастоящим миром. Трудную книжку. И очень грустную. – Питомцы – это животные, которых любишь.
– А которых ешь – это скот, – добавил Джон, резко став печальным. – В нашем языке нет разницы между скотом и питомцами, а в вашем есть. Кто же знал...
– Мясники знают, что мы видящие? – Беляк уже рассказал о том, что называл Мясниками всех Хозяев, которых Джон именовал людьми.
– Немногие. Джон, мой начальник, пытался это остановить. Но оказывается, это очень важно.
– Важно делать из видящих говядину?
– Да. Без этого наши прототипы умрут. Вымрут. Целой планетой.
Что такое планета, Беляк не понял. И вместо того, чтобы рассказать больше о Старце, Джон начал объяснять ему про планеты. Было интересно, но не то. Беляк, чувствуя, как голова пухнет, не перебивал, но и запоминать не старался. Зачем, когда жить осталось так мало?
В конце концов, от лекции его избавил помощник этого Джона. Он постучал, а когда дверь открыли, с интересом заглянул и что-то гаркнул. Беляк, к счастью, успел скинуть набедренную повязку и старательно вылизывал тарелку, на которой давно уже ничего не было. В общем, вел себя, как обычный стадник.
Джон вытолкнул второго Джона и запер дверь.
– Первая самка готова. Пошли.
Беляк невольно сжался.
– А что... что мне с ней делать?
Джон, казалось, немного зарумянился, что было очень странно, учитывая его бледную до зеленоватости кожу.
– Самка спит и привязана, так что не бойся. На одной из стен будет идти видеозапись с другими питомцами... От нее ты возбудишься и тогда... Вообще, не видящие как-то сами соображают...
Дальше Джон все же показал и очень подробно рассказал, что случится. Объяснял он будничным тоном, но Беляк почему-то смутился. Из женщин он никого не видел, кроме тех, что ехали с ним в лифте – та серая коробка называлась так. Еще смутно помнил свою мать, но не картинками, а скорее запахами. Она была теплая и пахла приторно-сладко, чем-то вкусным, но таким, чего взрослым говядинцам в еду не давали – вот и все воспоминания. Старец очень ценил эту память, но Беляк не понимал, почему точно, хотя и своих учеников спрашивал об их матерях.
Процедура осеменения заняла не очень много времени, но Беляку однозначно было противно. Даже тошнило. "Так вот как я получился у мамы", – печально подумал он, когда его, обессиленного, выволакивали из комнаты. Одна из стен была прозрачной, и за всем процессом наблюдали другие Джоны, не тот, который помогал ему.
Тот Джон встретил после, снова дал еды и предупредил, что процедура повторится с другой женщиной. А завтра надо будет сделать то же самое в контейнеры.
– Это как? – расширил глаза Беляк.
– Это рукой. Обхвати и води, очень просто. Это на всякий случай, чтобы осеменять повторно или особенно буйных. Ну и вообще, у нас безотходное производство, из тебя выжмут все соки. А сейчас ешь. Тебе нужен белок, и много.
Что такое белок, Беляк тоже не знал, но еду ел, даже с удовольствием. В загоне мясом разжиться получалось очень редко, а сейчас ему только его и давали. Мясо, мясо, сок и немного овощей. Но никакой капусты. Счастье. Если не учитывать, что скоро умрешь.
Спустя пару часов, после второй процедуры и очередной кормежки, более легкой и немногочисленной, Беляк снова полез с расспросами к Джону.
– У меня будут дети?
– Конечно. Как минимум нужно добиться десяти оплодотворений. Раньше, когда денег выдавали побольше, все шло не так. Я сам не застал, мне Джон-начальник рассказывал. Тогда в лаборатории делали эмбрионы, и просто подсаживали самкам, по три-четыре за раз. Хорошо шло, выживаемость хорошая. Но простым путем дешевле...
Беляк не особо слушал. Он думал о том, что только что породил новых говядинцев, которых в лучшем случае съедят лет через десять, но могут и раньше. А если родятся девочки, им будет и того хуже.
– Мама не хотела меня отдавать, – перебил Беляк Джона. Тот клацнул нижним ртом так громко, что и в соседней комнате услышали бы, не будь та пуста. – Она кричала и билась, держала меня. Оставила след ногтями на коже, потому что Мясник сильно тянул, а она сильно держала... – Кожа на руке в том месте вдруг стала горячей, и Беляк опустил взгляд, удивляясь, что там ничего нет. Даже шрама ведь не осталось. Только память.
– Старец тоже помнил детство. В другом загоне. Мальчиков забирают, девочек оставляют, – перебил Джон, нервно перебирая пальцами края халата.
– Да, – почти без эмоций согласился Беляк. – Другой Мясник забрал и маму, а ее девочка осталась... – Перед глазами встал четкий образ маленького ребенка, повисшего на соседней груди матери. Он был таким же, как Беляк, только меж ног другой орган. Потому что девочка. – То есть... Маму вы убили, меня перенесли в другое стадо, а девочку оставили там. Она жива? – начиная дрожать, спросил парень.
Джон отпрянул. И в его поведении Беляк почуял узнавание, будто не раз уже при нем питомец так себя вел. Что-то в мозгу сразу заставило догадаться:
– Старец тоже спрашивал?
– Про мать, – тихо, виновато ответил Джон, зажмурив глаза.
– И ее нашли?
– Мы показали ему загон. Нарядили в наш защитный костюм...
– В эту черную штуку со шлемом?
– Да, да...
– И никто не догадался? – снова перебил Беляк. Джон лишь приподнял плечи. – Его мать жива?
– Питомцы долго не живут. Только для размножения.
– Значит, девочка моей мамы – тоже?..
– Думаю, да. Беловолосые самки не в приоритете, худые слишком.
– А какие? – зачем-то спросил Беляк. Он не хотел знать. Ему просто было больно и хотелось умереть поскорее от этой боли. И уже не было желания ждать встречи со Старцем.
– Рыжие, – сокрушенно ответил Джон. – Беляк, я не смогу показать тебе женский загон. Без Джона-начальника я не смогу.
– И не надо. Я его помню. Он почти такой же, как мой, только без реки.
– Полоса естественной воды? Это ручей, не река.
– Ручей, – словно ученик, повторил Беляк. – Хочу спать.
Чувствуя его обиду, Джон не стал спорить. Подал одеяло, напомнил снять набедренную повязку. Беляк снял и кинул ее чуть ли не в лицо Джону.
– Прости. Я же не виноват, – теперь обижался и Джон.
– А кто виноват в том, что я говядина, а моя мать умерла? Твоя копия? Твой Джон-начальник? Кто?
– Прости, Беляк. Я не знаю, как тебе...
– Уйди. Я хочу спать! – он бросил в него и одеяло.
Выпутавшись из тяжелой ткани, Джон вздохнул и тихо вышел.
Через полчаса Беляк попробовал ручку двери. Та подалась. Торопясь оставить разгневанного питомца, Джон не запер дверь. Или слишком доверял Беляку.
Парень со вздохом грусти посмотрел на обрывок ткани, так долго служивший ему трусами, но торопливо натянул на ноги штаны. Так теплее, и неизвестно, что ждало его снаружи. "Найти костюм", – поставил перед собой первую цель Беляк.
Страх заставлял конечности трястись, а сердце стучать в ушах, но Беляк плавно плелся по пустынному ночному коридору. В голове навязчиво играла песня, исполняемая забытым голосом матери.
Спи, мой ребенок, спи, мой малыш,
Завтра меня заберут...
"А я сам уйду. Зачем ждать?" – со смешком подумал Беляк, увидев стойку с черными шлемами недалеко от лифта.