3.1
Во рту, как оказалось, не совсем черно. И вовсе не холодно, как ему представлялось все те месяцы, что он решался стать добровольно съеденным.
Во рту был свет, желтый, круглый, размноженный на сотни маленьких солнышек. Единственное, что совпадало с его фантазиями, это гулкая тишина. Зверь, что поглотил его с будничным, совсем безынтересным, но все-таки желанием, не издавал ни звука. Словно попал в живот призраку.
Мясники вели его и еще кучку говядинцев по коридору, который кончился огромной серой коробкой. Когда всех спокойных поставили в нее, а буйных сначала отдубасили и потом кинули к ногам остальных, коробка так же беззвучно, как и все в этом новом и ужасном мире, сдвинулась, мелко завибрировала и поехала вниз.
Он думал, что победил, заставив забрать себя в четверг, а не в пятницу. Но очевидно, что Мясники просто изменили график. У Беляка зашумело в ушах, то ли от осознания, что их тащат глубоко под землю, то ли просто от страха. Он ничего не понимал и не успевал привыкнуть к одной новой реалии, как нужно было изучать другую.
Стадников много. Точнее, много стад. И они разные. Тут были и совсем маленькие говядинцы, пищащие, розовые, и огромные и круглые: страшные, волосатые, с огромными обвисшими грудями, расползающимися полупустыми рукавами по обе стороны от складчатых животов. Женщины. Почему-то Беляк со злорадством подумал о том, что в каких-то загонах стадников в самом деле раскармливали, не жалея еды.
Постепенно, с каждой остановкой коробки, их становилось все меньше. Первыми на одном из этажей унесли младенцев, затем самых толстых, оставив только двух женщин ехать дальше. Потом забрали его соплеменников.
Но не его самого. Беляка оставили стоять между двумя женщинами, одна из которых без остановки, но очень тихо плакала.
Оставшийся с ними Мясник, проведя длинной, какой-то будто изломанной рукой над головой, сделал ее часть прозрачной, и Беляк увидел его глаза – черные, но вполне... человеческие? Пока в груди парня беспорядочно колотилось, высокое создание глянуло на плачущую стадницу с сочувствием.
"Мне показалось", – уговорил себя Беляк. И вполне этому поверил.
Коробка замерла в теплом и неожиданно светлом коридоре с белыми стенами, Мясник потянул остатки своей жатвы за собой. Беляк шел первым. "Чтобы не сбежал", – подумал он, стараясь не дрожать.
Навстречу им из невидимой, пока не открылась, двери, вышло ужасное, жуткое существо. Беляка бросило в пот, он чуть не закричал, но что-то – гордость – не дало издать и звука. Когда чудовище загоготало с Мясником, тот снял голову, и тут Беляк понял, что эти существа одинаковые, просто Мясник, ведший их, в черном костюме, а снятая голова – всего лишь шлем.
Они были поистине ужасны. И самое ужасное – они походили на людей, но были выше, больше, даже величественнее. Хотя суетливый Мясник, вышедший из двери, меньше походил на хозяина мира: быстро кивал, сгибая длинную шею, но при этом не опуская голову, чтобы смотреть в глаза приведшему их, мелко дрожал гадкими, слишком длинными и худыми, пальцами, когда передавал какие-то бумажки.
Мясник в черном даже не глянул на подачку, порвал на два куска, потом на четыре, и швырнул в лицо тому, кто, дрожа, наклонился, странно сложив ноги и укоротившись вдвое, и начал подбирать отрывки. Беляк его понимал – бумага ведь очень ценная штука. У него даже в груди кольнуло, когда он услышал звук рвущегося листа...
В конце концов, ругаясь, Мясник в черном таки ушел, водрузив шлем на место и ни разу не повернувшись. Оставшийся выпрямился, даже будто стал еще выше, и горестно оглядел тройку стадников, дрожащих перед ним. Указав на набедренную повязку Беляка, он сказал очень тихо и быстро:
– Сними.
Беляк замер, даже дрожь прошла, утекая через спину в пятки, а оттуда сразу в пол, который начал вибрировать вместо него. Это коробка с черным Хозяином тронулась, уезжая. Понимание, что тот, кто забрал его из стада, теперь далеко, немного расслабило Беляка.
– Что? – наконец, спросил он очень удивленно. Руки тоже ожили, и Беляк обеими схватился за самое ценное, что у него осталось, – одежду.
– Снимай. Поймут. Джон-загонщик тупой, но другие поймут.
– Это мое, – дребезжащим от шока и страха голосом заныл Беляк, теряя остатки гордости, и схватился за повязку так, что телу стало больно. О том, что Мясник говорил с ним на одном языке, вообще не думалось, не получалось. Да почему бы и нет? Это говядинцы не знают, что они все когда-то были видящими, а он, Беляк, ведь это прекрасно знает. И то, что это точно знают Хозяева (а ведь клялся себе, что не будет больше их так называть!), совершенно неудивительно.
– Я сохраню, – пообещал Мясник, вытянув руку и требовательно сжимая и разжимая пальцы, – потом верну. Сейчас отдай.
Беляк снова почувствовал укол боли в середине тела. Медленно развязал обрывок мешковины, опоясывающий его бедра, и дрожащей рукой вложил драгоценность в огромную и тощую ладонь Мясника. Повязка исчезла в кармане белого халата, такого чистого по сравнению с ней, что Беляку даже стало стыдно. Он понурился. От настоящего горя, которое было сильнее даже, чем страх за свою жизнь. Голого тела он не стыдился, но отметил, что меж ног без одежды стало чуть прохладнее. Непривычно неприятно.
Мясник тем временем открыл дверь и затолкал женщин, что-то гаркая двум таким же безобразным собратьям. Когда те ответили, он развернулся и поманил Беляка за собой, вообще не волнуясь, что тот сбежит или попытается напасть. Беляк от этой мысли хмыкнул, но на затылке провожатого открылись глаза и с какой-то хитрецой сверкнули в его сторону. Слюна попала Беляку не в то горло, и он закашлялся. К двум ртам он привык, но про вторую пару глаз не догадывался: до этого никто из увиденных без шлемов Мясников не поворачивался к нему спиной. Взгляд Мясника тем временем стал еще хитрее.
Он завел его в самую дальнюю комнату, пустую. Тщательно запер дверь, пока Беляк отходил к дальней стене в приступе вновь нахлынувшего страха. Добравшись до угла, парень подпрыгнул – не ожидал, что пространство так быстро кончится.
Стены были нежно-белыми, как зубы или некоторые камешки в той реке, что берет начало из пещеры. Пещеры знаний с лампой-луной, освещающей первобытный, но полный смысла текст. "Нас растят на убой..."
Наконец, страх накрыл его. От осознания, что вот она, смерть, а радость победы была так глупа и ничтожна. Ведь Хозяевам все равно на то, что стадники такие же видящие, как они, и тоже знают буквы и умеют говорить. Хозяевам плевать, ведь они лучше, выше, сильнее, умнее. Они поработили стадников, свою говядину. Говядина – просто еда. "Я – еда", – тупо подумал Беляк, он даже ничего не почувствовал. Ведь всегда знал это. Просто пока сидел за высоким серым забором, храбрился и притворялся, что он сильнее и что его из-за этого не съедят. В глубине души мечтал, как заговорит с Хозяевами, расскажет им алфавит и дни недели, сложит два и два, и они поймут, что у говядины есть разум, что она – не мясо, что нельзя есть тех, кто умеет плакать, чувствовать, думать.
Мясник тем временем возился в углу у двери, там в стене был шкафчик, которого Беляк не заметил. Он чем-то шуршал, поглядывая затылочными глазами на свою жертву лишь изредка и явно не замечая, как осознание беспомощности накрывает Беляка с головой, как он оседает в углу, дрожа и обнимая голое, покрывшееся мурашками грязное тело, как белесые волоски на его руках и ногах встают дыбом.
Наконец, Мясник развернулся, а Беляка бросило в такую дрожь, что он еле успел сжать ноги, чтобы не сделать лужу под собой. Остатки гордости все еще теплились в его теле, страх холодил снаружи, но внутри билась живая, горячая душа, которую Беляк чувствовал в груди, шее, носу, висках, на кончиках пальцев.
Мясник приближался с иголкой, сверкнувшей вдруг в свете невидимой на потолке лампы. Беляк никогда не видел игл в живую, но Старец рассказывал, что они острые и могут делать больно, а если ткнуть ею в человека, у него пойдет кровь из дырочки на коже. "Вот как я умру. Истеку кровью через маленькую дырочку. Долго и мучительно, а Он... будет смотреть всеми четырьмя глазами". Тот факт, что он правильно сложил две пары глаз и получил четыре, совершенно его не обрадовал. Толку быть умным, если все равно умрешь?
– Спокойно, – попросил Мясник, приблизившись. Он стоял и не предпринимал попыток сделать больно насильно. – Надо взять кровь, чтобы проверить на болезни.
– Болезни? – изумился Беляк. Он помнил такое слово, но будто не понимал его смысла. А может, и не будто.
– Если ты здоровый, то еще поживешь. Им нужны дети от тех женщин. Возьмем детей от тебя, – как-то по-доброму, как с маленьким, разговаривал Мясник.
– У меня нет детей...
– Будут. Если здоровый. Дай руку и смотри вверх, а не сюда. Будет немного болеть. Только не дергайся. Мне надо быть с помощником, но я его отослал. Хочу поговорить с тобой.
– Зачем? – Зубы Беляка еле попадали в ритм слова, так его колотило.
– Никто не должен знать, что ты разговариваешь. И никто не должен знать, что я тебя понимаю. Этот язык – не наш. Я его выучил, чтобы искать таких, как ты.
– Видящих?
– Да! – с бурной радостью ответил Мясник. – Видящих, – произнес он с особенным акцентом, вкладывая в слово скрытый, понятный только им двоим смысл.
– Откуда ты знаешь про видящих? – осмелился спросить Беляк, когда игла уже входила в сгиб его руки.
– От Старца, – ответил он так просто, пока сознание Беляка медленно выходило из его тела. То ли шок наконец добил его, то ли Мясник соврал про иголку.
"Убил", – решил Беляк сокрушенно. И порадовался, что это не так уж и больно, как он боялся. Всего-то маленький укольчик. Как комар укусил.