Глава 25
Мелисса не спала.
Она сидела на подоконнике, её песчаная шерсть прилипла к стеклу от конденсата, но она не двигалась. Три дня. Три длинных, вытянутых, как резина, дня, с тех пор как двуногие унесли его в большую белую машину, которая взревела и умчалась, оставив за собой только запах горелой резины и пустоту.
Она знала это место. Знала запах — лекарства, страх, боль. Она сама была там однажды, когда болели зубы. Но тогда её вернули через день. А его… его не было.
Она ела, только когда двуногие насильно подсовывали миску под нос. Она пила, только когда горло пересыхало от криков, которые она издавала ночами, слушая, как дверь не открывается. Она ждала.
И вот, на третий вечер, когда солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая комнату в цвет старой охры, дверь щелкнула.
Мелисса подскочила так резко, что чуть не свалилась с подоконника. Её сердце забилось в горле — тук-тук-тук — как копыта добычи, которую преследуют.
Двуногая вошла первой. В руках она несла переноску — ту самую, в которой возили котов к врачу. Но она была… тяжёлой. Не пустой.
Мелисса бросилась к ней, её лапы скользили по гладкому полу, она врезалась в ноги двуногой, но та осторожно опустила переноску на ковёр и открыла дверцу.
Запах выстрелил в ноздри — лекарства, кровь, чужая шерсть, но под всем этим… он. Его запах. Изменённый, ослабленный, но его.
Ливень вышел медленно. Он двигался, как старик, каждый шаг давался с усилием. Его грудь… Мелисса замерла, её глаза расширились от ужаса и чего-то ещё, что было похоже на благоговение.
Рыжих полос больше не было.
Там, где когда-то горели три огненные дорожки, теперь была гладкая, странно блестящая чёрная кожа. Швы — тонкие, аккуратные, как следы паука — тянулись поперёк груди, скрепляя края чёрной шерсти с чёрной кожей. Он выглядел… цельным. Одноцветным. Как будто те самые зубы, которые сделали его изгоем, никогда не существовали.
Но он был худой. Таким худым, что рёбра проступали под шерстью, как стойки забора. И глаза… глаза были усталыми, потухшими, но когда они встретились с её взглядом, в них вспыхнул тот самый огонь, который она помнила с того первого дня в розах.
— Мяу, — выдохнула она, и это был не крик, а всхлип, прерванный слезами, которые она не могла сдержать.
Она подбежала к нему, осторожно, боясь коснуться швов, боясь причинить боль. Она обвила его шею своими лапами, уткнулась носом в его шерсть — ту самую, чёрную, без рыжих пятен, но всё ещё пахнущую им, его запахом, его жизнью.
Она плакала. Не тихо, не сдержанно, а так, как плачут коты, когда теряют и находят снова — всхлипывая, дрожа, сжимая его крепче, словно боясь, что он растворится, как дым.
Ливень замер. Он чувствовал, как её тело содрогается против его, как её слёзы мокрят его шерсть. Он поднял лапу — тяжело, с болью в каждом суставе — и положил ей на спину, прижимая ближе.
— Я живой, мама, — прошептал он, и его голос был хриплым, сорванным от боли и лекарств, но твёрдым. — Я вернулся.
Мелисса подняла голову и посмотрела ему в глаза. В её взгляде было столько слов — упреки за то, что он ушёл, благодарность за то, что вернулся, страх за будущее, любовь, которая не поместилась бы в тысячу мяукающих фраз. Она только снова прижалась к нему, сильнее, и он почувствовал, как бьётся её сердце — быстро, тревожно, живое.
Двуногая стояла рядом, гладя его по голове, проверяя швы, но не мешая. В комнате было тихо, только тяжёлое дыхание кота и всхлипы кошки, смешавшиеся в один ритм — ритм дома, который снова стал целым.