Глава 24
Территория Грозового племени встретила его тишиной.
Ливень вышел из леса на опушку, где когда-то стояло Древо Высокое, и замер. На месте священного дуба, вокруг которого кружились воители и собиралось племя, теперь рос молодой клён — тонкий, зелёный, ещё не знающий веса лет. Шалаши были разобраны или пусты. Земля, где он учился ходить, где Заряница облизывала его животик после еды, была затоптана, безжизненна, покрытая сорняками.
Никого.
Ветер шевелил траву, и на мгновение Ливень услышал её голос — мягкий, песчаный, зовущий его по имени: «Зубчик… мой маленький Зубчик…» Он закрыл глаза, и запах молока, тепла, безопасности ударил в ноздри так сильно, что он пошатнулся. Сердце сжалось в кулак, готовый раздавить грудную клетку изнутри.
Мама.
Он не знал, жива ли она. Не знал, искала ли его после той ночи, когда Громовая Звезда унёс его в сад. Не знал, плакала ли она над пустой яслей, как плакала бы Мелисса.
Мелисса.
Имя вспыхнуло в голове, как маяк. Если здесь пусто, если племя ушло — или его изгнали окончательно, стёрли из памяти, — то там, за полем, за ручьём, была та, кто его не бросила. Та, кто ждала.
Он побежал.
Не так, как бежал от Снежинки, не так, как бежал от Лунной Звезды. Он бежал, как бежит котёнок, услышавший голос матери. Через поле, где колосья жестко хлестали по бокам. Через ручей, не замечая ледяной воды, которая заставила ноги онеметь. Через кусты терновника, царапая морду, но не останавливаясь.
Сад Мелиссы пахнул розами. Но под запахом цветов витал другой — металл, страх, чужая злоба.
Ливень перепрыгнул через плетёный забор и замер.
В центре сада, среди раскидистых кустов, стояла она. Мелисса. Не та юная кошка, что помнила его — она постарела, шерсть потускнела, она была худа, острые рёбра проступали под песчаным мехом. И перед ней, скаля жёлтые клыки, рычала собака.
Большая. Чёрная. С белым пятном на груди, как мишень. Дворняга, или бойцовая — неважно. Важно было то, как она смотрела на Мелиссу — как на добычу. Медленно, слюнявясь, поджимая хвост, она сжимала круг.
— Мелисса! — вырвалось у Ливня, и мир рухнул.
Собака рванулась первой. Не к нему — к ней. К старой кошке, которая не могла быстро убежать, чьи лапы дрожали от артрита.
Ливень не помнил, как оказался в воздухе. Инстинкты Грача, Пепла, всех тех лун тренировок взорвались в нём одновременно. Он перекрыл траекторию собаки своим телом, врезался в неё боком с такой силой, что чёрная туша отлетела в сторону, врезавшись в куст роз.
Но собака была быстрее, чем казалось. Она вскочила мгновенно, её глаза горели бешенством, и она атаковала — не раздумывая, не церемонясь.
Ливень увернулся от первого уда пасти, вцепился когтями в её ухо, слыша визг, но тут же почувствовал удар. Тяжёлый, оглушительный. Задние лапы собаки с размаху ударили его в бок, выбивая воздух, и он упал, скатившись по траве.
Собака не преследовала его. Она снова бросилась к Мелиссе, которая пыталась забраться на сарай, но её лапы подкашивались.
— Нет! — Ливень вскочил, хотя мир кружился.
Он прыгнул на спину собаке, вцепился зубами в холку, в шиворот, кусая, царапая, рыча так, как никогда не рычал. Собака взвизгнула, забилась, пытаясь сбросить его, крутясь, как волчок. Он держался. Он чувствовал, как его когти впиваются в плоть, как вкус крови заливает пасть.
Но собака была сильнее. Она с размаху ударилась боком о стену сарая, и Ливень почувствовал, как его тело отлетает, ударяясь о камни.
Он лежал на спине, оглушённый. И тут собака оказалась над ним. Её пасть раскрылась, и Ливень увидел ад — жёлтые клыки, красное небо пасти, запах гнили.
Удар пришёлся в грудь.
Не в шею, как у Пепла. В грудь. Туда, где горели три рыжие полосы. Клыки вошли глубоко, разорвали шерсть, плоть, мышцу. Собака встряхнула головой, словно ломая шею добыче, и бросила его.
Ливень лежал, чувствуя, как земля уходит из-под него. Кровь хлестала из раны на груди, заливая рыжие полосы, делая их ещё ярче, ещё краснее. Он не мог встать. Не мог пошевелиться. Мир становился серым.
Собака сделала шаг к нему, чтобы добить, но тут раздался крик. Не кошачий — человеческий. Громкий, пронзительный. Двуногий — хозяин сада — выбежал из дома с палкой в руках.
Собака рванулась прочь, перепрыгнув через забор, исчезая в переулке.
Тишина.
— Ливень… Ливень, мой мальчик…
Голос был тихим, дрожащим, но таким знакомым. Мелисса. Она скользнула по земле к нему, её лапы были в его крови, она обнюхивала его, её тело дрожало, как осиновый лист.
— Нет… нет, пожалуйста… — она пыталась лизать рану, но кровь текла слишком быстро, сочась между её зубами.
Ливень открыл глаза. Он видел её лицо — старое, испуганное, полное слёз. Он хотел сказать ей, что всё хорошо, что он спас её, как она спасла его тогда, в розах. Но из горла вырвался только хриплый пузырь крови.
Мелисса подняла голову к небу и издала звук, который не должен был издавать кот — длинный, пронзительный, отчаянный вой. Потом она схватила его за загривок — нежно, но твёрдо, как мать носит котёнка, и потащила.
Она тащила его через сад, по траве, к дому двуногих. Его лапы волочились по земле, оставляя кровавые борозды. Каждое движение было адом, каждый вдох — ножом в грудь, там, где были разодраны его «зубы».
— Мяу! Мяу! — она кричала, стуча лапой в дверь, в окно, прося, умоляя. — Мяу-у-у!
Дверь открылась. Двуногая — та самая, что кормила его молоком из блюдца, когда он был маленьким — вскрикнула, увидев кровь. Она бросилась к ним, её огромные лапы подняли Ливня, он почувствовал тепло её ладоней, запах мыла и человеческого страха.
Мелисса бежала рядом, прыгая, пытаясь дотянуться до него, мяукая, умоляя, чтобы они спасли его, чтобы они не дали ему умереть, как умер её Лунный Свет, как умерли все, кого она любила.
И Ливень, утонувший в боли и тепле чужих рук, последнее, что увидел перед тем, как мир погасил, — были её глаза. Глаза приёмной матери, полные слёз и любви, которые он почти потерял, найдя её слишком поздно, и слишком рано.