Глава 16
Рассвет разливался над ручьём розовым и золотым, как расплавленная медь, когда Ливень услышал шорох. Не шорух мыши, не шелест птицы — тяжёлый, влажный звук, сопровождаемый тихим посапыванием. Он напрягся, когти невольно выдвинулись, вгрызаясь в землю, но тут же расслабился.
Она пришла.
Снежинка вышла из зарослей ив по ту сторону ручья, и первое, что бросилось Ливню в глаза — блеск. Не только её серебристая шерсть, которая в утреннем свете светилась, как роса на паутине. В её зубах, аккуратно прижатых к небу, сверкала рыба. Большая, полосатая, с розоватым брюшком — форель, свежая, ещё не остывшая, с каплями воды, стекающими по чешуе.
Ливень замер, ошарашенный. Он знал цену такой добыче — в быстром ручье поймать форель мог только настоящий мастер. Это требовало скорости, точности, умения видеть тень рыбы сквозь блики воды. Он сам пробовал охотиться в ручьях, но у него получалось ловить лишь мелких окуньков, которых потом стыдливо прятал, считая недостойной дичью.
Снежинка перешла ручей легко, прыгнув по камням, словно серебристая стрела. Вода обрызгала её лапы, но она не заметила — она смотрела на него, и в её зелёных глазах плясали тревога и решимость, смешанные в странный коктейль.
— Привет, — выдохнула она, положив форель на мягкий мох между ними. Рыба дёрнулась последний раз и затихла. — Это… это тебе.
Ливень открыл пасть, но слова не шли. Он смотрел на добычу, потом на неё. На мокрые усы, на взъерошенный мех на загривке, на дрожащие от холода лапы.
— Ты… ты была на охоте? — наконец выдавил он, и голос его звучал глупо, слишком громко для такого раннего утра.
— С рассвета, — кивнула она, садясь напротив, на расстоянии вытянутой лапы. Её дыхание было ещё частым от бега, грудь вздымалась под серебристым мехом. — В верховьях, где вода холоднее и чище. Там они зимуют, в ямах под корягами. Я… я видела, как ты смотрел на воду вчера. Думала, может, ты голоден. А я хорошо ловлю. Меня учил… — она замялась, глаза потускнели, — меня учил мой наставник. До того, как…
Она не договорила, отвернулась, принюхиваясь к ветру. Ливень почувствовал, как в воздухе между ними повисло что-то тяжёлое, невысказанное. Он сделал шаг к добыче, осторожно, как будто боялся спугнуть не рыбу, а её доверие.
— Спасибо, — сказал он искренне, и это слово вырвалось легко, без расчёта. — Я… давно не ел такого. Я не умею ловить форель.
— Я знаю, — она улыбнулась, и улыбка была грустной, но тёплой. — Я видела, как ты смотришь на воду. Ты смотришь, как воитель, а не как рыбак. Ты ищешь опасность, а не добычу.
Ливень замер. Его маска из грязи и торфа вдруг показалась ему нелепой, прозрачной. Он сел, опустил голову, начал есть, чтобы скрыть смущение. Мясо было сладким, жирным, оно горело во рту после долгих недель сухого мяса мышей и зайчатины. Но есть было трудно — горло сжимало от слов, которые она сказала, и от тех, которые она ещё не сказала.
Снежинка смотрела, как он ест. Она не притрагивалась к рыбе, хотя, должно быть, тоже была голодна после утренней охоты.
— Ливень, — вдруг произнесла она, и её голос дрожал, как осиновый лист. — Я хочу тебе кое-что сказать. И… пожалуйста, не убегай. Не бойся меня.
Он поднял голову, замерев с куском мяса во рту. Она сидела очень прямо, уши её были прижаты, но не от страха — от напряжения. Глаза блестели, и он понял — она плачет. Не громко, не всхлипывая, но по щекам стекали тонкие дорожки слёз, теряясь в серебристом меху.
— Ты мне очень понравился, — выдохнула она быстро, словно слова обжигали язык. — Вчера. Когда ты сказал, что одинок. Я… я тоже одинока. Нет, не так. Я окружена котами, но я одна. Ты понимаешь?
Она сделала шаг к нему, и он увидел, как дрожат её лапы.
— Твоя шерсть, — прошептала она, и её взгляд упал на его грудь, на те самые рыжие полосы, которые он так тщательно маскировал грязью, но которые сейчас, в свете утра, проступали сквозь слой земли, как тлеющие угли. — Твои пятна. Они… они как огонь. Ты такой красивый. Не такой, как все. Я смотрела на тебя вчера и думала — вот он. Кто-то, кто понимает, что значит быть другим.
Ливень отшатнулся. Не от неё — от её слов. Он хотел закричать, что она ошибается, что он не красивый, что эти пятна — знак проклятия. Но он не мог выдохнуть. Он смотрел на неё, на её слёзы, на её искренность, и чувствовал, как что-то трещит внутри, как лёд под ногами весной.
— У меня… у меня в племени, — Снежинка села рядом с ним, так близко, что он чувствовал тепло её шерсти, — я единственная серебристая. Мама говорила, что это дар Звёздного племени. Но соплеменники… они думают иначе. Они говорят, что я выродок. Что мой окрас — это знак того, что я не такая, как все. Что я принесу беду.
Она обхватила себя хвостом, сжалась в комок.
— У меня был наставник, — продолжала она, и голос её стал тише, почти беззвучным. — Его звали Лунный Свет. Он был старым, мудрым. Он говорил, что мой окрас — это не проклятие, а особенность. Что я могу стать целительницей, потому что вижу мир иначе. Он учил меня ловить рыбу, узнавать травы, понимать язык ветра. Он… он был мне отцом больше, чем мой настоящий отец, хотя отец тоже любит меня.
Она замолчала, глотая слёзы. Ливень не двигался. Он забыл о рыбе, о голоде, о своей лжи. Он слушал.
— Он заболел, — прошептала Снежинка. — Зелёной Кашлей. Это… это страшная болезнь. Кашель, который не останавливается, кровь, огонь в груди. Я ухаживала за ним. Я приносила ему травы, мокрый мох, лежала рядом, чтобы он не замёрз. Но он… он умер. В моих лапах.
Она подняла на него глаза, и в них была такая боль, что Ливень почувствовал, как его собственное сердце сжимается в ответ.
— А потом они сказали, — голос её сорвался на шёпот, полный отчаяния, — что это я его убила. Что моя особенность, моя серебристая шерсть — это зараза. Что я принесла болезнь в племя. Они хотели выгнать меня. Отец защитил меня, он предводитель… он сказал, что это глупости. Но я вижу, как они смотрят. Я чувствую, как шепчутся за спиной. Я одна, Ливень. Я так одна, что иногда думаю — лучше бы я умерла вместе с ним.
— Не говори так! — вырвалось у Ливня до того, как он успел подумать.
Он подскочил к ней, и их носы почти коснулись. Он чувствовал её дыхание, горячее и прерывистое, видел дрожь ресниц.
— Ты не должна умирать, — сказал он твёрдо, и его голос дрожал не от слабости, а от какой-то дикой, незнакомой ярости. — Ты… ты светлая. Ты ловишь форель. Ты говоришь со мной, хотя я чужой. Ты не должна слушать их. Они… они ничего не знают.
Снежинка смотрела на него, и в её глазах мелькнуло удивление, потом — что-то тёплое, благодарное.
— Ты тоже одинок, — сказала она. — Ты тоже брошен. И ты… ты не боишься моей серебристой шерсти. Ты не смотришь на меня, как на чудовище.
— Ты не чудовище, — прошептал Ливень, и в этот момент он забыл о своей миссии, о желании стать сильным ради мести. Он видел перед собой кошку, которая плакала из-за того, что была такой же изгнанницей, как он. — Ты… ты просто Снежинка. И я…
Он замолчал, не зная, как закончить. Что он? Кто он для неё? Изгнанник? Шпион? Кот с огнём на груди, который скрывает правду?
— И ты мне друг, — закончила за него она, и улыбнулась сквозь слёзы. — Первый настоящий друг. Потому что ты видишь меня. Не серебряную кошку. Не дочь предводителя. Не проклятую. Просто меня.
Они сидели так, бок о бок, пока солнце не поднялось выше и не начало припекать. Они говорили. О многом. Она рассказывала ему о своём племени — не секретах, нет, она была осторожна, но о жизни. О том, как трудно быть дочерью предводителя, когда все ждут от тебя совершенства. О том, как она любит плавать в ручье, хотя кошки её племени считают это странным. О том, что мечтает найти лекарство от Зелёной Кашли, чтобы никто больше не умирал, как Лунный Свет.
Ливень слушал, кивая, иногда вставляя слово о своей жизни с Мелиссой, о саде, о болотах. Он говорил правду о своих чувствах, о страхе, о желании стать сильным — но только в общих чертах, никогда не раскрывая, откуда он пришёл и кто его родители. Он оставался Ливнем, котёнком брошенных двуногими, скитающимся по лесу в поисках себя.
Но когда она, смеясь, рассказывала, как однажды упала в ручей с головой, пытаясь поймать особо хитрую форель, он почувствовал, как что-то меняется в его груди. Камень, который он носил там столько лун, становился меньше. Или мягче.
— Завтра я принесу ещё рыбу, — сказала она, когда солнце стало палить нещадно, и ей пора было уходить. — Или… или ты придёшь к нашей границе? Там, где растут белые цветы? Я могу показать тебе, как найти лекарственные травы. Ты говорил, что учишься выживать.
— Я приду, — согласился Ливень, и это было обещание, которое он знал, что сдержит.
Она ушла, скрывшись в зарослях, оставив после себя не только запах серебра и воды, но и странное ощущение тепла в груди.
Ливень остался сидеть на берегу, глядя на рябь в воде. Он знал, что должен был чувствовать вину. Он должен был помнить, что он здесь не для дружбы, а для силы. Но вместо этого он чувствовал только благодарность. И страх — не перед ней, а перед собственным сердцем, которое так легко открывалось, несмотря на все шрамы.
— Я должен быть осторожен, — прошептал он пустому ручью. — Я должен помнить… что я никому не принадлежу. Что я один.
Но ручей молчал, и в его воде отражалось солнце, такое же яркое, как рыжие полосы на груди Ливня, и такое же непостижимое.