Глава 15
Ливень вернулся в своё укрытие под валуном, когда солнце уже перевалило за зенит и начало клониться к болотистому горизонту. Тело его было тяжёлым, словно он тащил за собой камень, хотя он не бегал сегодня, не охотился, не дрался. Он просто говорил. Просто сидел у воды. Просто… был.
Он свернулся кольцом в своём гнезде из мха и сухих листьев, прижавшись брюхом к земле, чтобы сохранить тепло. Но сон не шёл. Вместо него в голову лезли мысли, как терновые ветки — колкие, запутанные, цепляющиеся за каждое воспоминание.
Снежинка.
Он моргнул, пытаясь выгнать её образ из головы — серебристый мех, зелёные глаза, лёгкий смех, когда она рассказывала о том, как в первый раз увидела бабочку. Но образ не уходил. Он остался там, в груди, тёплым пятном, против которого невозможно было бороться.
— Сколько времени? — прошептал он в темноту своего укрытия, и его голос звучал глухо, отдаваясь от камней стен. — Сколько лун понадобится, чтобы она поверила мне по-настоящему?
Он начал считать в уме, как учил Грач. Не днями — днями ничего не добьёшься. Неделями. Лунами. Чтобы стать братом, нужно пройти через огонь вместе. Чтобы стать другом, нужно спасти ей жизнь или отдать свою. Чтобы стать…
Он резко остановил мысль.
— Нет, — прошипел он себе, царапая когтями землю под собой. — Не другом. Я не хочу дружить с ней. Это… это только средство. Инструмент. Я должен узнать, откуда она. Какое племя. Какие у них слабости. Я должен стать сильнее, и она… она может научить меня тому, чего не знаю.
Но даже когда он говорил это себе, он чувствовал, как ложь обжигает язык. Он вспомнил, как смотрел на неё через ручей, и как в его груди что-то сжалось — не от стратегического расчёта, а от простого, глупого желания быть рядом. Услышать ещё раз её голос. Увидеть, как она моргает.
— Главное — доверие, — твёрдо сказал он себе, закрывая глаза. — Пока она верит, что я брошенный котёнок, я безопасен. Я могу узнать о её племени. О границах. О слабостях. А потом… потом я использую это. Как оружие.
Он повторял это, как заклинание, пока не провалился в сон. Но перед тем как мир погасил, он успел подумать: «А если она узнает правду? Если увидит эти рыжие полосы под грязью?»
И сон пришёл тяжёлым, как свинцовое одеяло.
Он видел Пепла. Пепел стоял на том же берегу ручья, но вода была красной, как кровь, и серебристая кошка стояла рядом с ним, но её глаза были закрыты. Пепел повернулся к Ливню и сказал: «Ты уже не тень. Ты — ложь. И ложь тяжелее камня». А потом вода поднялась и смыло всё — и Пепла, и Снежинку, и самого Ливня, и он падал, падал в чёрную бездну, крича, но из горта вырывался только звон колокольчика Мелиссы, глухой и безнадёжный.
Он проснулся в холодном поту.
Рассвет ещё не наступил, но небо уже светлело — тот самый момент, когда ночь отпускает мир, но день ещё не взял его в свои лапы. Серый, тихий час.
Ливень встал, встряхнул шерсть, проверил маскировку — слой болотной грязи всё ещё держался, запах торфа пропитал мех. Он выглядел как часть леса, как старая тень. Но внутри… внутри он горел.
Он вышел из укрытия, не оглядываясь на лагерь Теней, который просыпался где-то внизу, в болотной низине. Он двигался быстро, но бесшумно, применяя всё, чему научился у Искры и у наблюдений за Теневыми котами — лапы падали мягко, хвост не колыхался, дыхание ровное.
Поле, ручей, ольховые заросли.
Он пришёл раньше неё.
Сел на том же месте, где сидел вчера, на своём берегу, глядя на ту сторону, где росли колокольчики. Роса была ещё на траве, и она блестела, как рассыпанные серебряные монеты. Воздух пах холодом и ожиданием.
Ливень сел так, чтобы его силуэт не выделялся на фоне камней и ольхи. Он замер, становясь частью пейзажа, но его сердце колотилось так сильно, что он боялся, будто это слышно на другом берегу.
Я не жду её как друга, — думал он, глядя на воду, где отражалось бледнеющее небо. — Я жду как… как разведчик. Это часть плана. Грач бы одобрил. Пепел…
Он не знал, что бы сказал Пепел. И не хотел знать.
Он просто ждал, глядя на противоположный берег, где скоро должна была появиться серебристая фигура, и чувствуя, как в его груди смешиваются страх и странное, теплое чувство, которое он отказывался называть надеждой.