Глава 7
Зубчик проснулся от холода.
Не от того холода, что бывает в лесу перед рассветом, когда роса покрывает шерсть и заставляет дрожать. Нет, это был другой холод — глубинный, идущий изнутри, из самой груди, там, где обычно пульсировало тепло материнского бока или братского дыхания.
Он лежал на чём-то мягком, но чужом. Под лапами не было привычного мха яслей, не было тёплой земли лагеря. Запах… запах был невыносимо сладким, тяжёлым, давящим на мозг, как медовая кляча. Цветы. Огромные, налитые, чужие цветы, обвивавшие его со всех сторон белыми и розовыми стенами лепестков.
Он поднял голову. Глаза — один зелёный, другой янтарный — расширились в темноте, пытаясь разобрать очертания мира.
— Мама? — его голос вырвался тонким, дрожащим писком, несоответствующим возрасту почти в пять лун.
Тишина.
Сад ответил ему лишь шелестом листвы на ветру. Далеко, за стеной из плетёных прутьев, проехало что-то огромное и шумное, осветив ночное небо жёлтым глазом, но здесь, в густых зарослях, было темно и пусто.
— Мама! — громче, уже с паникой, срывающейся на хрип.
Он попытался встать, но лапы подогнулись. Голова кружилась — то ли от сна, то ли от запаха тех самых цветов, что окружали его со всех сторон. Он шагнул вперёд, запутался в ветках, упал.
— Коготок! — завопил он, звонко, отчаянно, и его крик разорвал ночную тишину сада.
Ни ответа, ни эха. Даже птицы не взлетели испуганно — здесь, в царстве двуногих, птицы, казалось, привыкли к чужим голосам.
Зубчик задрожал. Всё его тело — чёрная шерсть с тремя рыжими полосками на груди, которые теперь казались тёмными пятнами в ночи — содрогалось от страха. Он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как когти впиваются в мягкую, влажную землю, которая пахла совсем не так, как родной лес.
— Громовая Звезда! — крикнул он, и имя предводителя звучало в его устах как молитва, как заклинание, которое должно было вернуть всё на место. — Папа!
Но тишина была абсолютной. И в этой тишине, в этой невыносимой пустоте, Зубчик понял: его бросили.
Его бросили.
Эта мысль ударила его сильнее, чем если бы на него свалилось само Древо Высокое. Он сжался в комок, уткнувшись носом в землю, и тихо, судорожно начал всхлипывать. Тело трясло так, что рыжие полоски на груди пульсировали, словно живые.
— Не надо плакать, малыш.
Голос был тихим, мягким, с лёгкой покачивающейся интонацией, совсем не похожей на резкие, короткие звуки лесных котов. Зубчик резко подскочил, встал на дыбы, шерсть встала дыбом, делая его почти вдвое больше.
Из-за куста, прямо в плетёной сетке забора, появилась она.
Кошка была прекрасна. Даже в темноте, даже сквозь слёзы страха Зубчик видел это. Её шерсть была длинной, пушистой, цвета светлого песка с серебристыми кончиками, переливающимися в лунном свете. Глаза — большие, круглые, цвета янтарного мёда — смотрели на него с добротой, но в них плескалась и какая-то грусть, глубокая, почти человеческая.
Она протиснулась через кошачий лаз в нижней части плетня — узкое отверстие, которое Зубчик не заметил — и осторожно, не спеша, приблизилась. Её движения были плавными, изящными, совсем не такими, как у воительниц Грозового племени, которые шли твёрдо, готовые к прыжку.
— Привет, малыш, — прошептала она, останавливаясь в двух хвостах от него. — Не бойся. Я тебя не обижу.
Зубчик рычал. Это был слабый, дрожащий звук, больше похожий на треск сломанной ветки, чем на настоящий воинский рык. Он прижался спиной к колючему кусту роз, чувствуя, как шипы впиваются в шерсть, но он не отступал. Его взгляд метался — к кошке, к лазу в заборе, к темным окнам огромного двуногого жилища позади неё.
— Я… я Грозовой, — выдохнул он, стараясь говорить тверже, но голос срывался. — Я… воитель. Не подходи.
Кошка остановилась. Она наклонила голову, и её длинные усы дрогнули.
— Грозовой? — повторила она мягко. — Из леса?
Зубчик кивнул, не открывая пасть. Его лапы дрожали так сильно, что он едва стоял на них. Он был готов броситься на неё, если она сделает резкое движение, готов царапаться и кусаться, как учила мать защищаться от лис. Но что-то в её глазах… что-то в них было такое, что не позволяло ему напасть. Не страх. Скорее, сочувствие.
— Ты замёрз, — сказала она тихо. — И напуган. Я вижу.
Она медленно, очень медленно опустилась на землю, свернувшись так, чтобы её голова оказалась ниже его — знак подчинения, или, скорее, дружбы. Она не смотрела ему в глаза, а смотрела в сторону, давая ему пространство.
— Меня зовут Мелисса, — сказала она, словно рассказывая о погоде. — Или просто Миссис. Мои двуногие так меня зовут. Я живу здесь, в этом саду. И я… я видела, как тебя принесли.
Зубчик замер. Даже дрожь на мгновение утихла.
— Видела? — его голос был едва слышен.
Мелисса медленно подняла глаза. В них плескалась луна.
— Да, — прошептала она. — Я сидела на заборе, когда он пришёл. Большой кот. Чёрно-серый, с шрамом на ухе. Он нёс тебя в зубах. Я думала, он охотится на тебя, но… он положил тебя здесь. Осторожно. Как будто ты был… яйцом. Потом он ушёл. Бежал быстро. Я хотела крикнуть, но испугалась.
Она замолчала, наблюдая за его реакцией.
Зубчик стоял, застывший. Слова Мелиссы падали на него, как камни в тихий пруд, и каждое слово вызывало круги боли. Большой кот. Чёрно-серый. С шрамом на ухе. Громовая Звезда. Его отец. Его герой. Тот, кто носил его на спине, кто рассказывал ему о звёздах, кто называл его фениксом.
Он оставил его.
Он бросил его в этом саду, среди чужих цветов, и убежал.
— Нет, — прохрипел Зубчик, но это было не слово, а выдох разбитого сердца.
Мелисса поднялась. Она сделала шаг вперёд, потом ещё один. Зубчик не отступил. Он просто стоял, смотря сквозь неё, сквозь сад, сквозь ночь, в пустоту, где его больше ничего не связывало с тем миром, который он знал.
— Ты хочешь, чтобы я ушла? — спросила она тихо, останавливаясь в полумесяце от него.
Зубчик медленно, с усилием, повернул голову к ней. Его глаза были мокрыми, но он не плакал вслух. Только дрожь продолжала сотрясать его тело, от усов до кончика хвоста.
— Ты… ты не будешь… — он запнулся, подбирая слова. — Ты не съешь меня?
Мелисса тихо, грустно замурлыкала.
— Нет, малыш. Я не съем тебя. Я… я тоже когда-то была одна. До того, как нашла этот сад. Я знаю, как это — проснуться в чужом месте.
Она осторожно протянула лапу, не касаясь его, просто показывая, что у неё нет когтей.
— Можно я подойду? Можно я согрею тебя? Ночь холодная. А ты… ты так дрожишь.
Зубчик посмотрел на её лапу — белую, мягкую, без мозолей от бега по лесу, без шрамов от битв. Он посмотрел на свои собственные лапы — чёрные, с рыжими пятнами на пальцах, уже покрытые ссадинами от земли сада.
Потом он кивнул. Едва заметно.
Мелисса подошла ближе. Она не обнимала его — это было бы слишком быстро, слишком дерзко. Она просто легла рядом, на расстоянии одного хвоста, повернувшись к нему боком, давая ему возможность прижаться, если он захочет, или убежать, если страх вернётся.
— Спи, малыш, — прошептала она. — Завтра… завтра всё будет иначе. Ты увидишь. А пока… пока ты под моей защитой.
Зубчик долго смотрел на неё. Потом, медленно, как будто боясь, что она исчезнет, он сделал шаг. Потом ещё один. И наконец, уткнувшись носом в её пушистый бок, он закрыл глаза.
Он не спал. Он просто лежал, чувствуя чужое тепло, слушая чужое сердцебиение, и думал о том, что Громовая Звезда, его отец, его предводитель, его герой, бросил его в этот сад и убежал, маскируя свой запах, чтобы никто не узнал.
А рядом, не говоря ни слова о том, что видела, Мелисса тоже не спала. Она смотрела на чёрного котёнка с рыжими зубами на груди и думала о том, какой страх должен был существовать в том большом лесном коте, чтобы заставить его бросить такое дитя.
Но она молчала. Потому что иногда правда ранит сильнее, чем ложь. И иногда лучше дать раненому времени зажить, прежде чем показывать ему глубину своей раны.
Ночь медленно отступала к рассвету. А в саду среди роз, в лучах первого света, лежали две кошки — одна, потерявшая всё, и другая, решившая стать его приютом, не спрашивая разрешения и не требуя благодарности.