3 глава.
Утром к нам в комнату постучался Фёдор Кузьмич.
-Ребят, вы спите?— спросил он тихим голосом.
-Нет, мы уже давно встали.
-Ну тогда одевайтесь, ваша форма висит на стуле, и прошу к столу, — произнёс он. Слава и Ферштейн встали первыми, разговаривая, улыбаясь от собственных шуток, они подошли к стулу, чтобы взять свою форму, но были в недоумении. Форма была не русского солдата, а немецкого. Алексей крикнул:
-Фёдор Кузьмич, можно вас на минуточку!
- Да, ребят, что случилось?
-Что случилось?!
-Это как понимать, а?
-А, что не так?
-Почему ты нам дал немецкую форму, а не нашу? (незаметно для всех Ферштейн перешёл на «ты», но его можно было понять)
-Ребят, вы поймите, что если придут немцы, то они вас убьют, а потом и всех остальных,— печальным голосом выговорил Фёдор.
-А как вы объясните наше появление в деревне, даже если мы будем в немецкой форме, они же всех своих в лицо знают?
-За это не волнуйтесь, я просто скажу что их капитан сам приказал перенаправить вас сюда с другой территории!— сказал Фёдор Кузьмич. Приятелям больше не остаётся, как переодеться в форму врага (парни и я неохотно стали натягивать немецкую форму), и пройти за стол. Позавтракав, Гриша предложил остальным парням сходить на разведку; мы поддержали предложение. Проходив целый день, мы вернулись в дом измотанные и уставшие, но у Сашка, видать, ещё были силы.
-Фёдор Кузьмич, мы прочесали все в округе ни одного немца не нашли, похоже, они ушли из этой деревни!— радостно кричал Саша. Но наши лица сменились сразу же после того, как мы зашли в кабинет. Парни не проронили ни единого слова, а только увидели ужасную картину: все, кто был в доме: сержанты, рядовые, офицеры, прапорщики - все были убиты. Мы были в ужасе, парни не поняли, почему так случилось, но, опустив голову вниз, Глеб заметил на полу свою форму, и выбежал на улицу. После того как успокоился, он все осмыслил. На лице сами собой наворачивались слезы, ни один из нас не пытался их сдержать... нам было «больно» оттого, что мы не сдержали обещание и дали им погибнуть. Нам больше, ничего не оставалось, как уйти из деревни, ведь нет смысла здесь больше оставаться.
Мы всю ночь шли по лесу и к раннему утру подошли к маленькой, казалось бы, никому не нужной деревушке, состоящей из четырех домов. Домики были маленькими, местами где-то прохудилась и без того старая крыша. Мы вошли в один из них. В самом доме было уютно - небольшая печка, что стояла возле двери, стол, который казалось, был из дуба, вокруг него пять стульев и красный угол.
-Есть кто-нибудь?— громким голосом спросил Алёша и постучал по косяку. Из комнаты вышел старичок.
-Вы кто такие будете?
-Мы свои.
-Свой не ходят в немецкой форме, - "подловил" их старик, выглядывая из-за шторки одной из комнат.
-Отец, понимаешь тут такая ситуация получилась, в общем это маскировка, чтобы пробраться через немчуру, - обратился к нему Ферштейн. Как только он сказал первое слово, на порог вышел невысокого роста старичок с седой бородкой и в очках.
-Отец говоришь? – переспросил его старик. -Вот теперь вижу что свои, - улыбаясь, проговорил дед. - Проходите и садитесь за стол.
На столе были продукты: картошка, хлеб, молоко, каша, лук и бульон.
-Угощайтесь.
-Спасибо тебе, отец! — поблагодарил его Миша, и все сели за стол, а вместе с нами и хозяин дома. Сев за стол, ни один из парней не потянулся за едой, потому что мы знали закон - пока самый старший в доме не возьмет себе еду, другие сидят смирно. Мы дождались, пока дед взял картошку с хлебом, и только тогда взяли себе хлеб с молоком. Через некоторое время старик отдал нам приказ.
-Значит, так! Сейчас едите, потом умываетесь, и спать идёте вон в ту комнату, и это не обсуждается! – строгим голосом произнес старик. Мы не осмелились его ослушаться (так как он был старше нас). К вечеру старик разбудил нас и предложил выйти на улицу к костру. Мы согласились. На улице сидело человек пятнадцать. Глеб сразу подошёл к мужику с баяном, остальные ребята прошли к костру, чтобы познакомиться с другими. Глеб попросил, чтобы тот сыграл мелодию под музыку, которую будет он петь сейчас, тот согласился. Глеб начал напевать песню:
-Бьётся в тесной печурке огонь... Мужик настроился на нужные ноты, Глеб продолжил:
- Бьётся в тесной печурке огонь,
На поленьях смола, как слеза,
И поёт мне в землянке гармонь
Про улыбку твою и глаза.
Про тебя мне шептали кусты
В белоснежных полях под Москвой.
Я хочу, чтобы слышала ты,
Как тоскует мой голос живой.
Ты сейчас далеко-далеко.
Между нами снега и снега.
До тебя мне дойти нелегко,
А до смерти — четыре шага.
Пой, гармоника, вьюге назло,
Заплутавшее счастье зови.
Мне в холодной землянке тепло
От твоей негасимой любви. После того как он спел, девушка его спросила:
-Ты сам текст написал? Глеб промолчал. Тогда к нему подошёл Саша, закурил сигарету и сказал:
-Не вздумай слова девчонке давать, композитор, а то вдруг эту песню ещё не написали,— с ухмылкой сказал Саша. Он ответил:
-Хорошо. Посидев немного, мы отправились спать в тот же дом. Наутро мы отблагодарили старика, и ушли, ничего не взяв, от него. Спустя три часа мы вышли на поле. Глеб вспомнил, что через это поле мы собирались «срезать» путь и, таким образом, попали в деревню. Он посмотрел на нас и казал:
-Ребят, помните это поле, мы же по нему попали в ту самую деревню!
- Слушайте, а ведь и, правда,— произнёс я. – Погодите, - вдруг меня что-то насторожило, - парни, это не то поле!
-Олег, ты что? Это то самое поле, у тебя что со зрением плохо? – пробормотал на меня Мишка.
-Миш, посмотри вперед, метров на 20, что ты там видишь? – спросил я Мишку.
-Лес стеной стоит, точно, там же не было леса! Мы просто спустились в овраг и срезали через поле.
-Парни,давайте рискнём и пойдём по этой дороге,— предложил Саша. Мы собрались вместе ипродолжили путь. Но впереди нас ждала неудача...