3
После того случая в библиотеке, их рабочие встречи стали продуктивными, но их негласное общение расцвело в самых неожиданных местах — на уроках.
Кира сидела за второй партой, Мусим — за четвертой, по диагонали. На уроках литературы, когда учительница читала длинные отрывки, их глаза встречались. Это были короткие, быстрые переглядывания, но они говорили больше, чем любой диалог.
Однажды, во время скучного урока обществознания, Кира почувствовала, как что-то твердое упало на ее книгу. Это была маленькая, аккуратно сложенная бумажка.
Она развернула ее, чувствуя, как дрожат пальцы. Внутри был нарисован схематичный человечек, который отчаянно зевал, а рядом надпись: «Я сейчас усну и упаду с парты. Спаси меня, Леди-План. P.S. Твои волосы пахнут книгами».
Кира прикусила губу, чтобы не засмеяться. Это было так нелепо и так в стиле Мусима. Она быстро оторвала край тетради и написала ответ, стараясь сохранить серьезное выражение лица: «Спи спокойно. Я нарисую тебе нимб. P.S. Мои волосы пахнут шампунем, а не библиотекой».
Она скомкала записку и, дождавшись момента, когда учительница повернулась к доске, бросила ее через два ряда. Она приземлилась точно на его парту.
Мусим поймал ее, развернул, и его широкая улыбка осветила лицо. Кира почувствовала, как тепло разливается по ее груди. Это было их тайное убежище, их личный, невидимый никому диалог.
Этот ритуал стал ежедневным. Записки прятались в учебниках по математике, в карманах пальто, в пеналах. Они были их способом флирта, который не требовал слов, произнесенных вслух, и который не могли услышать другие.
В одной записке Мусим спросил: «Почему ты всегда такая тихая? Тебе не скучно?»
Кира ответила: «В моей голове всегда очень громко. Мне не нужно говорить вслух, чтобы не быть скучной».
Мусим, прочитав это, понял, что она не просто застенчивая. Она была глубокой. Он начал присматриваться к ней на переменах. Он видел, как она сидит одна, рисуя что-то в блокноте, и как ее глаза следуют за людьми, анализируя их. Он видел, что она наблюдатель, а не участник.
Однажды, Мусим решил пойти дальше. Он спрятал записку в учебнике, который Кира должна была взять из шкафчика. Записка была не шуткой.
«Я тут подумал. Ты очень красивая, когда смеешься. Почему ты не делаешь это чаще?»
Кира нашла ее после уроков. Она стояла у шкафчика, и ее сердце бешено колотилось. Это было первое прямое, не ироничное признание. Она почувствовала страх и одновременно эйфорию.
Она не смогла ответить запиской. Это было слишком важно. Она решила ответить рисунком.
На следующий день, во время обеда, Мусим обнаружил в своем рюкзаке, среди грязной спортивной формы, сложенный лист. Это был не портрет, а карикатура на него: он стоит на баскетбольной площадке, но вместо мяча в его руках — огромная книга по романтизму. А рядом, маленький, аккуратный текст: «Я смеюсь. Внутри. Спасибо».
Мусим сидел в столовой, окруженный шумными друзьями, но он не слышал их. Он смотрел на рисунок и чувствовал, как его неуверенность, которую он всегда прятал под маской открытости, немного отступает. Он боялся, что если он признается Кире в симпатии, она испугается его популярности или, что еще хуже, отвергнет его. Но этот рисунок, этот тайный язык, давал ему надежду.
Он свернул рисунок и положил его в отделение для мелочи в своем бумажнике. Это стало его личным сокровищем.
Кира, сидя в другом конце столовой, наблюдала за ним. Она видела, как он прочитал записку, как улыбнулся, как спрятал ее. Она чувствовала, что они строят что-то хрупкое и невидимое для других. Это был их негласный роман, состоящий из чернил, бумаги и трепетных переглядываний, которые они оба боялись превратить в реальность. Они были влюблены в идею друг друга, но боялись, что реальные слова разрушат эту магию.
Продолжение следует....