Тень Ангела [книга 1]

— Снеговичок, я дома!

— Наверстал пропущенный день?

— Угу. И чувствую себя страшно измотанным.

— Сам виноват, что провалялся с одной очаровательной дамой, вместо рабочего дня.

Я лениво расположилась на диване, погруженная в чтение книги, взятой в школьной библиотеке. В последнее время меня потянуло на бумажные издания, с их шелестом страниц и особым, ни с чем не сравнимым ароматом. Я как раз добиралась до кульминации, но на секунду оторвалась от текста, чтобы ответить появившемуся Аластору.

— И почему меня никто не встречает? — с этими словами Ал хитро устроился между моих коленей, уютно устроив голову у меня на животе, из-за чего мне пришлось слегка приподнять книгу.

— Ал! Подожди минутку, дай дочитать последний абзац.

— Неужели эта книга важнее, чем симпатичный альп? Кира, ты разбиваешь мне сердце, — проказник запустил руки под мою футболку и принялся нежно щекотать кожу, его пальцы с лукавой настойчивостью пробирались к самым сокровенным участкам.

— Аха-ха-ха! Ал! Перестань! Ну, хватит! — Аластор просунул голову под книгой, полностью перекрыв мне обзор. Том с лёгким стуком выпал из рук. Было ясно: дочитать мне сегодня не дадут.
— Ну, чего тебе?

— Удели мне времечко! — сладко взвыл он, облизывая мою щеку.

— Сам же сказал, что устал, — попыталась я вывернуться, но его тело намертво прижало меня к дивану.

— От работы, но не от тебя, — его пальцы продолжили свой дерзкий путь, предпринимая попытку расстегнуть мой бюстгальтер.

Вот же проказник! Совсем распоясался, не оставляет моему телу ни минуты покоя.

На днях мы провели серьезный разговор и наметили планы на будущее. Аластор окончательно решил остаться на Земле, и переубедить его было невозможно. Мне, конечно, было бы любопытно увидеть его мир, но он настойчиво советовал не соваться туда в ближайшие лет десять. Нужно, чтобы страсти утихли и установилось шаткое равновесие, ведь после разгрома его клана охота на уцелевших продлится еще не один год. Не знаю, как Аластор справляется с этим грузом, но я уверена: подобная рана будет кровоточить всю жизнь, время от времени напоминая о себе тяжестью вины перед сородичами.

Сейчас он полон решимости добиться человеческого благополучия собственным трудом, чтобы обеспечить нам безбедное будущее. Я всецело его поддерживаю. Что касается меня, мы сошлись на том, что школу закончить просто необходимо — бросать на дело на финишной прямой, которому посвящено столько лет, было бы сумасшествием. В этом году я заканчиваю одиннадцатый класс, а там предстоит непростой выбор, ведь наши мнения расходятся, игра идёт на два фронта. Аластор настаивает, чтобы я оставила все и родила ребёнка, но меня это пока смущает. Мне только-только исполнится восемнадцать, а я уже должна забыть о карьере, о своих стремлениях и полностью посвятить себя семье? Это же колоссальная ответственность! Хотя, с другой стороны, Аластор всегда будет рядом, и с ним я не омрачу свою жизнь, выращивая детей. В запасе у нас, как минимум, несколько столетий и в это до сих пор с трудом верится.

Пока мы решили отложить этот смущающий вопрос и двигаться по намеченному пути, будь он долгим или коротким — как распорядится судьба.

Мои родители даже не пытались наладить со мной контакт после того дня — ни звонка, ни сообщения. От этого в груди постоянно ныла тупая боль предательства. Ради единственного моего выбора они готовы были вычеркнуть меня из своей жизни. Для них я была не более чем куклой для воплощения их несбывшихся фантазий; мои собственные мечты никогда не принимались в расчет. Зато за сестру я спокойна. Она довольна своим положением, ведь она — гибкая, словно змея, и с детства была тем еще манипулятором.

Так что за ее судьбу я не тревожусь.

Календарь уверенно сообщает об отступлении зимы, хотя за окном это совсем не ощущается. Зима все еще буйствует и не желает уступать свои права следующему времени года. Эта яростная борьба продлится еще как минимум месяц. По общим меркам, снег начнет таять лишь к концу марта, и то, с большим трудом. Да, город северный, но я привыкла к беспощадным холодам с детства. И все же в тайне я мечтаю когда-нибудь перебраться в более теплый город, а возможно, даже за границу.

Если деньги потекут рекой, то мечты непременно станут явью.

Хотя, глядя в последнее время на Аластора, выбивающегося из сил, на сердце становилось немного грустно. С постоянной работой куда-то ушла романтика, а ее место нагло занял стресс, недомолвки, ссоры из-за пустяков и, чего уж греха таить, все более серьезные недопонимания. В последнее время стычки между нами участились. И в этом есть своя странность. Обычно такие периоды в парах наступают спустя какое-то время, а мы... Не успели наши отношения должным образом начаться, как мы уже открыли друг против друга фронты.

Прожив бок о бок полгода, мы успешно изучили слабости друг друга и теперь во всю используем их в собственных эгостичных целях. Давим на самое больное, расковыриваем старые раны, чтобы избежать прямой конфронтации, припоминаем каждую мелочь, которая не понравилась в поведении партнёра. Впрочем, наша совместная жизнь всегда была похожа на фейерверк. Сначала — грохот, вспышки, столкновение наших недостатков, а затем — яркое, ослепительное примирение, которое запоминается как один из самых счастливых и красочных дней в жизни. И сколько бы ссор ни было позади нас, все они быстро заканчивались, мгновенно приводя к пониманию и воссоединению.

А в некоторых случаях — ещё и к поломанной кровати или дивану.

— А-а-аргх! Что... что со мной происходит? — мой собственный голос, хриплый и прерывистый, вырвался из груди, утопая в трясине невыносимой боли. — Когда он уже покажется!?

Холодный металл кресла въедался в оголенную спину. Ослепительный белый свет ламп расплывался в слезящихся глазах.

— Мне жаль вас огорчать, но ситуация требует немедленного решения, — чей-то голос, отстраненный и профессиональный, прозвучал где-то рядом.

— Какого ещё к чёрту решения?! Я рожаю! — взвыла я, впиваясь пальцами в липкий винил подлокотников. Волна новой судороги выгнула тело дугой.

— Именно так. Но с серьезными осложнениями. Плод застрял в родовых путях.

— Просто... Хватит болтать и помогите! Вытащите его наконец! — я задыхалась, воздух свистел в горле, как в дырявых мехах.

— Вам необходимо выбрать: ваша жизнь или жизнь ребенка. Мы можем рискнуть с кесаревым, но шансы...

— Нет! — крик вырвался сам собой, рожденный животным, первобытным страхом перед холодом скальпеля. — Не режьте меня! Разве не очевидно?! — еще один мышечный спазм, разрывающий таз изнутри. — Спасайте меня! Моя жизнь... моя жизнь важнее!

Эти слова, холодные и безжалостные, прозвучали в оглушающей тишине моего разума, и я очнулась. Резко, как от удара током.

Тело было мокрым, будто я только что вышла из ледяной воды. Простыня прилипла к коже мерзкой, холодной саваной. В комнате стояла непроглядная тьма, и в этой тишине оглушительно билось мое сердце — глухой, быстрый стук, отдававшийся в висках и заполнявший собой все пространство. Адреналин, впрыснутый в кровь кошмаром, все еще заставлял тело мелко дрожать. Будто это был не сон, а далёкое воспоминание, прожитое заново.

«Всего лишь сон. Дыши. Просто дыши», — твердила я себе, поднимаясь с постели и бредя на кухню.

Стакан прохладной воды принес не облегчение, а лишь временное онемение. Картины из сна начинали медленно расползаться, уступая место спокойствию. Но в воздухе витала звенящая, нездоровая тишина. И тогда я осознала, когда я вставала за водой: место рядом со мной на кровати было пустым. Аластор исчез. Мы легли вместе, я помнила это отчетливо. Он пришел измотанный, мы говорили шёпотом в темноте, и я уснула, убаюканная ритмом его дыхания.

«Куда он мог уйти глубокой ночью?»

Я потянулась к тумбочке, где обычно стояли часы. Их не было. Лишь гладкая, пыльная поверхность. Столько времени стояли, никому не мешали, и вдруг исчезли.

— Мама... — за дверью в подъезде раздался тонкий, детский голосок, пища в поиске своего объекта привязанности.

Моё сердце остановилось, рухнуло вниз, как камень отчуждения, а затем рванулось плясать в бешеном темпе.

— Ма-мо-чка! — позвал голосок снова, очень жалобно и настойчиво.

И кто только мог выпустить ребенка одного в такой час? Почему не было слышно ни шагов, ни голосов взрослых? Я прислушалась. Тишина. Лишь собственное дыхание и этот леденящий душу зов.

— Ма-му-ля!

После третьего призыва я не выдержала. Совесть, отягощенная ночным кошмаром, не позволяла оставаться в стороне. Не могла я больше слушать этот жалобный голос и содрагаться от каждой писклявой буковки. Я подошла к двери и повернула ручку. Дверь отворилась с протяжным, неестественным скрипом, эхом разнесшимся по бетонной шахте подъезда на несколько этажей вниз.

За порогом царила густая, почти неосязаемая тьма.

«Пробки выбило?»

Я сделала шаг вперед, и холод шершавого бетона обжег босые ступни.

«Может кто-то шутит? Но в такое время... Или мне просто показа...»

— Мама, ну где же ты? — голосок снова провыл и эхом разнёсся — и сверху, и снизу, отражаясь от невидимых в темноте стен.

«Нет, не показалось»

По спине побежали ледяные мурашки, покрывая тело гусиной кожей. Это не было игрой воображения. Нутро трепетало от необъяснимого страха. Происходящее поистине начало пугать, заставляя каждый волосок на теле шевелится. Моё тело отреагировало и дёрнулось назад, в попытке зайти обратно в квартиру, но позади лишь гладкая, будто бетонная стена, а вокруг ни перил, ни ребёнка, просто пустота. Пугающая тьма поглотила окружающее, и сколько бы я не нащупывала похожего на дверь там не было.

— Мамочка, иди сюда! — в этот раз голос был ближе и отчетливее, проявив своё начало.

Собравшись с духом я прижалась ладонями к стене, и в полуприседе поползла вперёд, на ощупь. Стена была ледяной и влажной, будто покрыта тонким слоем инея. А темнота была настолько плотной, что я не могла разглядеть собственных рук.

— Ма-му-ля! — отчаянно пропел ребёнок и внутри всё перевернулось.

Голосок игрался на нервах будто на скрипке, постоянно издавая фальшивые ноты тут и там, заставляя душу скручиваться в узлы. Было в нём что-то знакомое, но в тоже время зловеще отталкивающее, от чего хотелось закрыть уши и бежать прочь.

Впереди, в конце бесконечного тоннеля, вдруг замерцала крошечная точка света. Сердце колотилось где-то в горле, а тьма сгущалась вокруг, будто пытаясь меня проглотить.

С каждым шагом холод проникал все глубже, пробираясь до костей. Голосок продолжал звать, и в его интонациях было что-то до жути знакомое, что-то, от чего сжимались внутренности и подступала тошнота.

— Мама, ну наконец-то ты здесь!

Свет вспыхнул внезапно, ослепив меня. Я зажмурилась, а когда смогла разлепить веки, то увидела ее: девочку лет пяти, облачённую в белую сорочку. Её большие, небесно-голубые глаза сияли неестественным, восторженным блеском. Пышные черные волосы, ниспадавшие волнами на плечи, обрамляли бледное, удивительно знакомое личико. В этих чертах — разрез глаз, овал лица — угадывался Аластор. Но что-то, какая-то малая часть, была и моей.

— Ты меня не узнала? — прощебетала она, и ее губки сложились в обиженную гримасу. — Разве я не похожа на папу?

Сердце упало, а потом забилось с новой, бешеной силой, выплескивая наружу целую бурю противоречивых чувств — жгучее любопытство, щемящую нежность и леденящий ужас.

— Нет... конечно, похожа, — голос мой сорвался на шепот. — Как я могла тебя забыть?

— Мама врёт.

— Нет, то ты! Ты... ты наша дочь, — я сама испугалась этих слов, но они вырвались сами.

Я опустилась на колени, чтобы разговаривать с ней на одном уровне. Холод сырой земли тут же просочился через тонкую ткань ночных одежд.

— Правда? Правда?

— Конечно, правда, куколка.

— Но тогда почему ты не обнимаешь меня? Ты меня не признаёшь? — в ее глазах заблестели настоящие слезы.

Что-то оборвалось внутри. Я потянулась к ней, обняла это маленькое, хрупкое тельце и прижала к себе. Оно было остывшим. Но странное, всепоглощающее чувство тепла и принадлежности затопило меня. Казалось, я нашла недостающую часть нашей совместной жизни с Аластором.

— Конечно признаю. Откуда такие мысли, крошка?

— Мамочка, а ты меня любишь? — ее голос прозвучал прямо у уха, тихо и доверчиво.

— Люблю, родная.

— Лгунья! — это прозвучало очень резко, отрывисто, и холод тельца вдруг стал пронизывающим.

Я инстинктивно отпрянула.

— Нет... я не лгу.

— Тогда почему ты убила меня?

Её слова парализовали меня, заставляя очнуться и оглянуться вокруг. Мы стояли на кладбище. Прямо передо мной зияла свежевырытая могила, увенчанная грубым деревянным крестом. Черная, влажная земля проглядывала сквозь тонкий слой колкого снега. В воздухе повис тихий, жалобный стон самих ангелов, тельца которых парили в виде облачков без особых очертаний.

— Я тебя не убивала! — попыталась я выкрикнуть, но голос был слаб и предательски дрожал.

Я посмотрела на девочку и отшатнулась в ужасе. Из ее больших голубых глаз теперь струилась густая, черная смола, заливая бледные щеки. На месте зрачков зияли пустые, бездонные дыры.

— Убийца! — ее голос стал низким, скрипучим,  далёким от человеческого. — Почему ты убила меня, не дала насладиться жизнью? Почему ты выбрала себя? А меня выбросила в вечную тьму, к монстрам! Почему?!

Перед глазами мгновенно всплыли картины из роддома, который приснился мне совсем недавно. Слёзы накатили волной, омывая мой поступок печалью и диким сожалением.

— Я не хотела этого! Я не хотела!

— Лгунья! Ты пожалела свое тело, его можно было разрезать и вытащить меня! Ты пожалела свою никчёмную жизнь! И превратила меня в это! Убийца! — она сделала шаг ко мне, ее маленькие синие ручки с длинными, костлявыми пальцами потянулись к моему горлу.

Я поползла назад, по мерзлой земле, и вдруг почувствовала, как почва уходит из-под ног. Обернувшись, я увидела, что отползла к краю той самой свежевырытой  могилы. Глубокая яма, полная тьмы и тления, словно поджидала меня в свои мёртвые объятия.

— Гори в аду! — прошипела она и толкнула.

Почва обвалилась, и я полетела вниз, в леденящую, вязкую черноту, в беззвучный крик, в вечное падение...

— А-А-А-А-А!

Собственный крик вырвал меня из бездны. Я металась в постели, запутавшись в мокрых простынях. Сердце колотилось, готовое выпрыгнуть из груди.

— Я убийца! Слышишь?! Я убила нашего ребенка! Своими руками! — я вцепилась в рубашку Аластора, который уже сидел рядом, его лицо было бледным от испуга и непонимания. Слезы текли по моему лицу ручьями, смешиваясь с потом, волосы прилипли к вискам. — Мне гореть в аду! Я убила нашу девочку... — я бормотала, бессвязно и истерично, вся дрожа от ужаса, который не желал отпускать.

— Тссс, тихо, всё уже позади. — Аластор, оправившись от секундного шока, крепко обвил её руками, прижимая к себе и нежно гладя по волосам. Кира рыдала, её плечи судорожно вздрагивали, а зубы выбивали дробь, в которой всё ещё слышались отголоски кошмара. — Это всего лишь кошмар. Он прошёл, ты в безопасности. Тсс, спокойно. Всё хорошо.

Поняв, что одних объятий и слов недостаточно, он бережно подхватил её на руки и понёс на кухню, одним движением включив свет. Яркий поток залил пространство, разгоняя призраков ночи. На мгновение усадил её на диван, затем вернулся со стаканом прохладной воды и маленькой белой таблеткой успокоительного.

— Всё кончено, успокаивайся. Видишь? Это был просто сон, он ушёл. Давай, выпей, — обхватив её ещё дрожащую ладонь со стаканом, Аластор помог ей проглотить лекарство, а затем снова прижал к себе, не переставая гладить по спине успокаивающими кругами.

Дрожь понемногу отступала, но в глазах ещё стоял невысказанный ужас. Перед её мысленным взором, словно разорванные киноплёнки, мелькали обрывки двух кошмаров — роддом и девочка с дырами, вместо глазных яблок. Слова призрачного ребёнка смешивались с холодными фразами врачей, рождая новый виток страха. Лишь спустя долгое время она наконец пришла в себя и осмотрелась. Аластор уже спал, склонив голову к её коленям. Под его глазами залегла тёмная, усталая тень, а кожа казалась непривычно бледной. Он был измотан до предела.

Накрыв его пледом и откинувшись на спинку дивана, она и не думала смыкать глаз. Память о ночном ужасе начисто отбила всякую охоту ко сну.

На часах, вновь занявших своё привычное место на тумбочке, светились цифры — 4:23. Входная дверь тоже никуда не исчезала, стояла на месте, только её привычные очертания теперь казались зловещим порталом в иной мрачный мир. Свет торшера отбрасывал тёплые блики, безмолвно охраняя покой и отгоняя прочь ночных монстров. Всё было на своих местах, всё было как всегда. Лишь чёрное сновидение ненадолго нарушило хрупкую гармонию покоя.

Это был просто кошмар.

Воспоминания о ночном ужасе всё ещё витали в воздухе, когда она снова открыла глаза, осознав, что всё же провалилась в короткую, беспокойную дрёму. К счастью, новых сновидений не было — лишь тяжёлая, серая пустота, словно на отключённом телеэкране. Колени были пусты — Аластор исчез, словно утренний туман. На сердце лежал тяжкий, холодный камень. Было невыносимо больно от мысли, что он ушёл, даже не поинтересовавшись её состоянием после пережитого кошмара. «Неужели работа стала для него важнее?» Ни записки, ни смс — ничего. Лишь звенящая пустота в ответ на её смятение. Приснившийся ребёнок выкачал из неё все силы, оставив выжженную пустыню. Частичка её сердца навсегда осталась там, в той зловещей могиле, будто похороненная заживо. Просто забыть и жить дальше было уже невозможно — такие сны не забываются, они врезаются в память кровавым шрамом.

Сны — это проекция наших глубочайших страхов, тревог и неразрешённых конфликтов. Через призму сновидений разум пытается достучаться до нас, указать на проблемы, требующие решения. Это своеобразный диалог подсознания с сознанием. Но что он пытался сказать ей? Детская травма? Не похоже. Бегство от какого-то страха? Непонятно, никаких очевидных параллелей. Словно это было не предупреждение, а пророчество, зловещая прелюдия к событиям, которым ещё только предстоит случиться. Обладая знаниями об иной реальности и иных сущностях, она уже ни в чём не могла быть уверена окончательно.

Дверь в прихожую всё так же манила взгляд и пугала своей загадочностью, и мысль о походе в школу даже не возникала. Она боялась не просто выйти — она боялась даже приблизиться к ней. Да, она была трусихой. Она предпочитала не смотреть страху в глаза, а обходить его за версту, желательно — до самого конца.

Образ той девочки не отпускал, навязчиво терзая её изнутри. Она слышала, что все люди и лица, являющиеся нам во снах, когда-то мелькали в реальности. Мимоходом увиденные прохожие, лица которых, как нам кажется, мы тут же забыли, навечно отпечатываются в глубинах памяти. Но, перебирая в уме все знакомые и незнакомые черты, она не могла припомнить ни одного ребёнка, хоть сколько-нибудь похожего на ту девочку. Увидь она её хоть раз — хотя бы краем глаза — она запомнила бы её наверняка. Такая красота не могла остаться незамеченной. Словно это и впрямь была её и Аластора дочь.

Всего несколько дней назад она с лёгкостью отмахивалась от мыслей о детях, а теперь её одновременно умиляла и ужасала мысль об этом призрачном ребёнке.

Дзззз-дзззз! — внезапно оглушительная трель телефона разорвала тишину, заставив её вздрогнуть. Аппарат подпрыгнул на тумбочке, грозя свалиться. Она схватила его и, не глядя, нажала кнопку ответа, даже не представляя, кто может звонить в такой ранний час. Неизвестный номер. Может, спам?

— Эге-гей! Алло-алло! Это звонок из штаба одиннадцатого «Б»!». Капитан беловласка на связи?
— [приглушённый шёпот на фоне] Что-то молчит...
— [внезапный возглас] Вот придурки! Вы хоть понимаете, что влазите в чужую жизнь?!
— Ой, да ладно тебе... — голоса наперебой начали рваться из трубки, и она, наконец, поняла — это были её одноклассники.

— А... алло?

— [шёпот] Опа, ответила!
— [шёпот] Серьёзно?
— [шёпот] Тссс, тихо ты! — Приветик, а ты чего в школу не пришла?

— Эм... да, — проговорила она, — уже, наверное, первый урок начался...

— Ага, конкретно так опоздала! — раздался чей-то весёлый возглас.

Она совсем растерялась, не зная, что отвечать. Обычно её телефонный круг ограничивался родителями, сестрой и изредка Аластором. А тут — целая толпа, жаждущая новостей.

— [шёпот] Чё-то она как-то неуверенно...
— [шипящий шёпот] Да заткнись ты! — Так ты опоздала? Значит, придёшь? Когда тебя ждать? Перед русичкой выгородить?
— Вот же заладили! Может, ей плохо! — вклинился другой девчачий голос. — Верно, Кира? Мы можем не мешать, если что...
— [крик] Да иди ты! — Так в чём дело, Кир? Всё в порядке?

— Ну... я, наверное... не приду сегодня. И вправду плохо себя чувствую.

— [громкий крик, обращённый, видимо, ко всему классу] Слышали?! Плохо себя чувствует!

— У вас же урок... как вы вообще звоните...? — попыталась она вставить слово.

— А? Это? — рассмеялся кто-то. — Училка наша, простофиля, очки где-то потеряла, ха-ха-ха, бегает по школе, как угорелая! Кхм... но мы-то знаем, где они... Кстати, поправляйся, не будем тебя больше отвлекать!
— [визгливый возглас] Пакедава, сученька!
— [на фоне] Ты с дуба рухнул, так девушку называть?!
— [на фоне] А тебе какое дело? Хочу — и называю!
— [на фоне] Иди к папочке, сейчас я тебя научу, как с дамами обращаться!
— [новый голос, властный девчачий] Полные придурки! Вы даже звонок не закончили, а раскудахтались, как петухи на птичьем дворе, не поделившие курицу!
— [последнее ругательство] Вот чёрт!

Раздался последний возглас, и связь прервалась. Она так и не поняла, откуда у них её номер, и кто именно звонил, — все говорили наперебой, выкрикивая свои реплики. И всё же, несмотря на хаос, этот нелепый, озорной звонок заставил её впервые за этот день слабо улыбнуться. Хоть кто-то проявил участие и спросил, как её дела.

Весь остаток дня я провела, уткнувшись в сериал, пытаясь зацементировать воспоминания о кошмаре, закатать их в асфальт и похоронить как можно глубже. Однако образ пятилетней девочки оказался сильнее — он вырвался на свободу, воплотившись в рисунке на случайном листке. Художница из меня была никудышная, но этот портрет получился на удивление живым и детализированным, будто моей рукой водила невидимая сущность, отточившая мастерство за долгие годы. Сначала я рисовала с одной-единственной мыслью — поскорее закончить и спалить это изображение, стереть преследующий призрак. Но когда последняя линия была проведена, я не смогла. Портрет был бережно упокоен между страницами первой попавшейся тетради, тетрадь — спрятана в старом альбоме, а альбом бесследно канул в темноту под кроватью.

Ключ повернулся в замке, и я сорвалась с места, сердце забилось в предвкушении.

— Аластор, наконец-то ты... — начала я, но радостное приветствие застряло в горле. В дверь ввалилась его силуэт, отягощенный звенящими бутылками в пакете. В воздухе повис резкий запах перегара. — Что это значит? — выдохнула я, отступая на шаг.

— О, Кира? А ты чего не спишь? Неужто ждала? Напрасно, не надо было, — его слова слегка заплетались, пока он с трудом справлялся с курткой и тяжело опускался на диван.

Он достал бутылку пива, крышка с шипением отлетела в сторону, а затем он уткнулся в телевизор, бесцельно переключая каналы. Я застыла в недоумении, ощущая, как по спине бегут мурашки.

— Спать? Сейчас даже десяти нет. А это что такое? — я указала на пакеты, в которых поблескивали стеклянные горлышки.

— Отдых, — бросил он коротко, отхлебнув из бутылки. — Я заебался, выжат, как лимон. Хочу расслабиться. А тебе и правда пора в кровать, завтра в школу. Иди, давай.

Два пакета с пивом — это уже не отдых, это бегство. Но спорить с ним сейчас, когда он в таком состоянии... Не стоило моих нервов. Пожалуй, на этот раз я уступлю. Возможно, ему и впрямь нужно утопить в алкоголе все свои проблемы. Молча развернувшись, я ушла в комнату, оставив его наедине с мерцающим экраном и звенящей тишиной, в которую капало пиво из неприкрытой бутылки.