Тень Ангела [книга 1]

Зрачки Кроула, узкие как щели, неотрывно следили за удаляющейся спиной Аластора. Толпа расступалась перед ним, инстинктивно чувствуя, что малейшая задержка обернется кровавой баней. Даже после его исчезновения в воздухе висела напряженная тишина, которую вскоре нарушили приглушенные возгласы и всхлипывания. Девушка с раздувшейся до чудовищных размеров щекой уткнулась в плечо своего спутника, потирая больное место и чрезмерно наигранно всхлипывая.

Вскоре двое из ее свиты, перешептываясь, приблизились к Кроулу и жестом пригласили следовать к своему боссу. Тот стоял, излучая напускную важность: мужчина лет сорока, упакованный в дорогой костюм, с тяжелыми перстнями, впивающимися в пухлые пальцы.

— Ты был с тем ублюдком? — голос прозвучал гнусаво и претенциозно.

Истеричка притихла, но на ее лице застыла уродливая, торжествующая улыбка, а в глазах плясали черти дикого злорадства.

— И что? — Кроул парировал с ледяным спокойствием, его взгляд свысока оценивал говорящего, как недостойную букашку.

— Значит, и отрицать не станешь? Прекрасно. Поговорим значит по мужски. Тот выродок испортил мой товар, — мужчина жестом указал на лицо девушки. — Пока оно заживет, я потеряю кучу денег. Ты, как его спутник, должен понимать: если главный виновник скрылся, ответственность ложится на его окружение.

— Твоя многословность утомляет. Не мути воду, переходи к сути, — Кроул медленно закатил глаза, демонстрируя полное равнодушие к этому спектаклю.

— Хах, крутой значит! Но не волнуйся, мы выбьем из тебя всю спесь. На мыло пустим, будешь визжать как последняя сучка. Деньгами ты не откупишься, по твоему жалкому виду видно. Зато послужишь отличной грушей для моих ребят, — пока тот изливал свои угрозы, Кроул с отстранённым видом поправил прядь волос, убрав ее за ухо. Это движение вызвало приступ ярости у мужлана, но тот вдруг замолк, его глаза загорелись хищным блеском, заметив изящную серьгу в ухе парня. — А вот это перейдет ко мне... — он с нескрываемой жадностью потянулся к драгоценности.

Его пальцы не успели коснуться металла. Рука Кроула, двинувшись со скоростью кобры, впилась ему в горло, приподняв тучное тело над полом.

— Ничтожество, — голос Кроула прозвучал как скрежет стали по камню. — Решил серьгой полакомиться? Я снизошел до того, выслушал твой трёп, но не испытывай мое терпение, хилый человечишка, — глаза Кроула, до этого казавшиеся просто темными, вспыхнули ярким алым светом, а на его губах проступил оскал, обнажив неестественно длинные клыки. Окружающие в ужасе отшатнулись. — Но знаешь, что? Удача на твоей стороне. Твоя старпёрская кровь пахнет затхлой рыбой. А вот эта овечка... — его пылающий взгляд скользнул по девушке, — от нее веет материнским молочком. Значит, есть дитя.

Девушка застыла в леденящем ужасе, но ее инстинкты сработали — она рванулась бежать. Кроул, словно швырнув ненужный хлам, отбросил хрипящего мужчину в сторону и в одно движение вцепился в волосы своей новой добычи.

— Сам сказал — избитое лицо не товар. Я лишь помогу тебе избавиться от испорченного актива. Принимаю ее в качестве платы за твою наглость.

Пока публика пребывала в ступоре, все еще переваривая увиденный лик демона, Кроул, не обращая внимания на брыкания, поволок девушку за собой. Она, как свинья на заколку визжала, чувствуя приближение смерти. Он же, абсолютно бесстрастный, вышел из клуба и потащил свою ношу по снегу. С его обнаженных клыков стекала слюна, предвкушая пир.

На крыше Кроул впился в жертву с методичной жестокостью. Сначала его клыки погрузились в грудь, источник того самого молочного аромата, а затем — в горло, жадно поглощая каждую каплю жизни. Кровь, смешанная с привкусом молока, была пьянящим нектаром, дарящим ощущение могущества.

— Ты сыграла свою роль дважды и теперь настала пора прощаться, — прошептал он, глядя в потухающие глаза жертвы.

Схватив бездыханное тело за волосы, он сбросил его с высоты. Светская львица, еще недавно вилявшая бедрами, превратилась в бесформенное месиво из крови и костей.

Вернувшись к стоянке, он быстро установил, что Аластор и Кира уже покинули это место.
Отчасти довольный, но в тоже время немного подавленный он исчез в ночи.

С холодной, почти машинной логикой он анализировал произошедшее. Всё шло в соответствии с его расчетами. Кира, как и предполагалось, клюнула на приманку с клубом — местом, которое в былые времена было настоящим охотничьим угодьем Аластора. Проведя здесь два месяца до их встречи, он создал образ богатого мажора, неотразимого и опытного любовника. Он стал объектом вожделения для каждой местной нимфоманки.

Ссора Киры с Аластором была неизбежна. Затем — скандал, финальной точкой которого должно было стать расставание. Он не питал к Кире личной ненависти. Он видел в ней лишь очередную игрушку, которую Аластор, по его мнению, был обречен бросить, но лишь слегка и совсем не по плану заигрался. И чем раньше это случится, тем лучше. Впрочем, тень сомнения уже закралась в его разум. Кира была первой, кого Ал желал не просто как тело, а как нечто большее. До нее он не задумывался о семье, о будущем. И теперь, устроив этот разрыв, Кроул ощущал тяжелую вину перед другом. Его прежние слова эхом отдавались в памяти.

«Неужели он и вправду готов на всё ради неё? Отречься от друга? Предать отца?»

Охваченный смятением, лишённый уверенности в правильности своего выбора, он вернулся в квартиру. Тишина и мрак царили внутри. Хозяева явно еще не вернулись, застряв в выяснении отношений. Кроул рухнул на неразложенный диван, закрыв глаза, пытаясь разложить хаос мыслей по полочкам.

«Правильный ли путь я избрал? Альтернатив не существовало, следовательно, да. Но как же клятва о верности? Мою позицию можно трактовать как метание между Главой и его наследником, но оба дороги мне. Я обязан им жизнью. Эта раздвоенность — моя ахиллесова пята. Если бы Аластор не отклонялся от предначертанного пути, мне не пришлось бы плести эти интриги. Но эта девчонка… Лучше бы они нашли иной сосуд. Но время истекает. Кира, увы, единственная. Другие, сбежавшие божественные дети, слишком хитры и хорошо скрылись. А она — идеальная жертва: не ведающая о своей силе, а потому уязвимая. Любовь Аластора… Как друг, я всегда был на его стороне. Но не в этот раз. Со стороны это выглядит как предательство. Что, по сути, так и есть. Что ж, если сегодняшний план окончательно рухнет, я прекращу своё вмешательство. Хотя, учитывая характер этой девки… Проклятье! Я желаю другу обрести свой путь, но не с ней, которая так необходима для выживания не только клана, но и всего Дарка. Если мы позволим нашему плану рухнуть у нас на глазах, у нас не будет буду...»

Его размышления прервал едва уловимый звук из спальни. Кроул, нахмурившись, бесшумно поднялся и прильнул к закрытой двери. Логика требовала войти, но внутренний голос шептал о нецелесообразности такого шага. Сначала — тишина. Затем — тяжелое, прерывистое дыхание, словно кто-то за дверью только что закончил изматывающий бег. Но через мгновение Кроул молниеносно отпрыгнул назад, рухнул на диван и с силой провел рукой по лицу.

«Что за…? Черт тебя дери, Аластор! Неужели он превратил скандал в любовные утехи? Тьфу, ублюдок. Дашь ты мне когда-нибудь передохнуть? Треклятый извращуга!»

...
Ночь оставила на мне свою незабываемую печать. Казалось, не уцелел ни один участок кожи, отмеченный либо следом его губ, либо укусом. Такая ночь врезается в память навсегда. Сначала — скандал, огненная буря упреков и обид. Затем — примирение, столь же стремительное и всепоглощающее. Видимо, без этих бурь нам было не обойтись; нам всегда требовалось столкнуться, чтобы притянуться друг к другу ещё сильнее, чем прежде. Ночной взрыв из-за тех девушек в клубе, словно эхо нашей прошлой ссоры из-за одноклассника, был порождением одной лишь необузданной, всепожирающей ревности.

Теперь наш счет был равным — 1:1.

Я свела ситуацию к ничьей, и, хотя чувство вины тихо угнетало изнутри, я испытывала странное удовлетворение. Грань между нашим расставанием была тонка, как лезвие. Не прояви Ал тогда свое упрямое желание бороться за нас, нас сегодняшний день всё могло сложиться иначе. Я бы, наверное, вернулась в свой одинокий мир, под гнётом родительских ожиданий, а не просыпалась бы сейчас в его постели, в его объятиях.

За окном сияло утро понедельника. У меня был выходной из-за праздника, а вот Аластору предстояло на работу. Но будить его? Я не его нянька. Потому я просто лежала, утопая в его руках, наслаждаясь покоем и теплом. Хотя на самом деле мое тело отчаянно взывало о контрастном душе — кожа липла, напоминая о влажной буре прошлой ночи. Но благодаря «стараниям» Аластора, даже простой поворот корпуса давался с болезненным трудом. Ныла поясница, горели следы от его зубов на груди, шее, животе. А о нижней части тела и говорить не приходилось — я ее попросту не чувствовала, ноги отказывались слушаться, будто чужие. На мгновение я смогла понять отчаянную беспомощность тех, кто прикован к постели. Аластор старался сверх всякой меры, он был на грани того, чтобы разорвать меня на части. Но спорить не буду — в этом безумии было своё, извращенное блаженство. Воспоминания заставляли кровь приливать к щекам, и я краснела, как рак в кипящей воде.

— Давно не спишь? — его голос, хриплый ото сна, прозвучал неожиданно, заставляя меня вздрогнуть, а затем прошипеть от накатившей болезненной волны.

Его темные, все еще сонные зрачки пристально смотрели на мои губы, будто выпрашивая повторение вчерашнего. Нет, с меня было вполне достаточно.

— Не знаю. Может, двадцать минут, может, сорок.

— Уже могла и освежиться по душем, — ласково прошептал он прямо в ухо, и его дыхание заставило игривые мурашки в припляску пробежаться по коже.

— Могла бы. Но не пошла.

— Почему? — он нежно поцеловал меня в лоб, спускаясь к виску, затем к мочке уха.

— А как ты думаешь? — Ал слышно усмехнулся, и я почувствовала, как его губы скользнули вниз, к нежным участкам шеи. «Дурак, понял всё совершенно неправильно.» Я легонько оттолкнула его и попыталась приподняться, но резкая, пронзительная боль в низу живота заставила меня вскрикнуть.
—Ай!

— Что такое?

— «Что такое»? Это ты что такое? Буянил всю ночь как одержимый и думаешь, всё пройдет бесследно? Вот потому я не пошла, потому что не могу даже повернуться, не то что встать, — Аластор мгновенно сбросил одеяло, его взгляд стал тревожным, изучающим.

Что он надеялся увидеть? Вся боль была внутри.

— Очень больно?

— Достаточно, чтобы оценить твой ночной энтузиазм по достоинству.

— Черт... Прости, — пробормотал он, и на его лице появилось такое искреннее раскаяние, что мне вдруг стало жаль его больше, чем себя.

И снова всё было как прежде — будто вчерашней ссоры и не было вовсе.

— На этот раз прощаю. Но чтобы это было в последний раз, понял? Иначе следующей ночью тебе придется собирать меня по частям. А теперь помоги добраться до душа, — его сильные руки тут же осторожно подхватили меня, прижимая к горячему, не менее липкому и потному телу.

— Где-то должно быть обезболивающее. Примешь прохладный душ, выпьешь таблетку — должно полегчать. Я, кажется, в самом деле перестарался, прости, — он понес меня из комнаты, и мне оставалось лишь умиляться его заботе.

Дверь от пинка распахнулась, но, едва мы сделали пару шагов, из-за спинки дивана поднялась рука.

— Эй-ей-ей! Погодите, господа! — раздался до боли знакомый голос.
— Я и так достаточно натерпелся за эту ночь. Увидеть вас ещё с голыми задницами станет для моей психики большим ударом. Так что разворачивайтесь и марш — напяливать шмотки, — это конечно же был Кроул.

Куда же без него.

Меня будто окатили кипятком — кожа моментально залилась густым румянцем. Я заерзала на руках у Аластора, сгорая от стыда и осознавая всю нелепость нашего положения. Вот чтоб Кроула черти у котла по очереди жарили! Вломился в чужой дом и еще смущает!

Аластор раздраженно фыркнул, развернулся и, усадив меня на кровать, натянул спортивные штаны, а мне заботливо накинул на плечи легкий плед. Затем помог мне добраться до душа, принес обезболивающее и воду. Струи прохладной воды смыли с меня остатки ночи, и я вышла из душа, словно заново собранная, с обновленной кожей и чуть утихшей болью.

— Добрым утро, Кроул! А мы совсем о тебе позабыли. Прости, — Кира осветила комнату улыбкой и принялась за приготовление завтрака, который теперь требовался на троих — для нее, Аластора и для их непрошеного гостя, так бесцеремонно нарушившего идиллию пробуждения.

— Позабыли? — пафосно воскликнул парень, драматично падая на диван. — Вы бросили меня в том вертепе на растерзание! Кинули, как ненужную ветошь!

Кира лишь сохранила на лице вежливую, слегка сочувственную улыбку, хотя в душе не испытывала ни капли раскаяния.

— Ничего, жив-здоров, как вижу. Ещё и без спроса на квартиру припёрся, — не удержался Аластор, смерив друга холодным взглядом.

— А куда ещё было податься бедному страннику? Пришлось прибиться к вашей не спокойной гавани, — парировал Кроул, и в его голосе зазвенела привычная насмешливая нота.

Из-за Кроула в квартире стояла напряжённая и стеснённая атмосфера. Вот только настоящая буря с его стороны дожидалась своего часа, которая и обрушилась за трапезой.

Когда Кира разложила еду по тарелкам, первое время царило молчание. Девушка, склонив голову, пила свой крепкий сладкий чай, в то время как Аластор продолжал испепелять Кроула взглядом.

— Сдаюсь, сдаюсь! — наконец воскликнул Кроул, поднимая руки в шутливом жесте капитуляции. — Обещаю, больше не повторюсь. Мамой клянусь! Так что можешь убрать этот испепеляющий взгляд. У вас — счастливый конец, у меня — хронический недосып. Видишь? Я даже наказание получил за вчерашнюю пакость.

— Наказание? — переспросила Кира, и тут же пожалела об этом.

— Да да. Сомкнуть глаз вообще не удалось, точно в ад попал. Не знал я, что стены здесь такой иллюзорной толщины. Всю ночь напролет — охи, ахи, вздохи,… Словно за стеной не семейная жизнь, а съемки эпичного порно. Только думаешь — сеанс окончен, наконец-то тишина, ан нет… Снова страстный хаос в студию, — Кроул тараторил, заставляя щеки Киры заливаться румянцем. Аластор же делал вид, что не замечает этого, уткнувшись в чашку с кофе. — Беруши, к вашему сведению, не помогли от слова совсем. Зато Аластор изрядно разнообразил палитру моего воображения. Не думал, что мужчины могут издавать такие… душераздирающие звуки. Братан, ты, кажется, перекричал саму Киру своими стараниями.

После этой фразы Аластор не выдержал и запустил в друга новой порцией ледяного молчания, способного заморозить лаву.

— Ты когда-нибудь заткнешь свою пасть? Хули вообще припёрся?

— Ладно, ладно, вы-то тут ни при чем, а вот соседи… — Кроул с наслаждением продолжал свою речь. — Они-то и не дали мне заснуть. Стучали в дверь, орали в подъезде. Вот они, истинное зло — моя небесная кара. Ваша "непричастность" к моим страданиям уже доказана, осталось лишь расписаться, — Кира и Аластор сидели плечом к плечу, и в самых сокровенных фантазиях каждый из них мысленно душил этого болтуна и заливал его многоречивый рот бурлящей лавой.

— Какая еще бумажка? — отозвался Аластор, с подозрением вглядываясь в приятеля.

— А? Да та самая, что соседи прилепили к вашей двери. Жаловались на шум. И какой только! Проклятые ханжи! Такую мерзость написали… ох, мои глаза, мои глаза! Они выцвели в тот миг, как прочли сии гнусные слова. Совсем не понимают, что здесь, на этом ложе, вершится судьба миров, орошая простыни животворящей росой. Ведь сама богиня и альп сочетались здесь, зачиная…

— Да заткнись уже, полудурок! — взорвался Аластор и со всей силы треснул друга по затылку, прерывая поток безумия.

Аластор был на грани, готовый вот-вот наброситься на друга. А Кира, сгорая от стыда, выскочила в подъезд, чтобы найти злополучную записку и положить конец этой нелепице.

— Понял, понял, язык мой — враг мой. Глазки, забудьте, что видели. Ушки, забудьте, что слышали. Ротик, забудь, что нёс. Всё! Я чист, аки слеза девственницы!

Вернувшись пунцовой, словно переспелый помидор, Кира с ужасом читала записку. Пока ее глаза скользили по неразборчивым строчкам, из ушей девушки, казалось, вот-вот повалит пар. Аластор, движимый любопытством, выхватил у нее листок и пробежался по тексту. На его лице на мгновение мелькнуло смущение, но тут же сменилось привычной невозмутимостью и упреком в сторону Кроула.

— Пусть привыкают, — прокомментировал он и отправил смятый комок в мусорное ведро.

Кроул фыркнул, а затем разразился таким хохотом, что чуть не скатился на пол.

— Пха-ха-ха-ха! Черт тебя побери! Ну, Аластор, ну, извращенец! Ты клинически болен! — его смех внезапно стих, и на лице появилась коварная ухмылка. — Что ж, я так им и передам.

Он молнией подхватил бумажку из ведра и, видя, как Кира бросается к нему, чтобы отобрать ее, пустился в пляс по комнате, ловко уворачиваясь от ее рук.

— Постой же!

— Ха-ха-ха-ха! Ни. За. Что!

— Валенок ты треклятый, а ну остановись!

— Не-аааа!

Носясь по комнате, Кроул заметил в руке Аластора ручку. Тот, с черной усмешкой в глазах, наблюдая за забавной погоней, нарочито медленно подбросил ее в воздух. Кира ринулась наперерез, пытаясь опередить Кроула и не дать ему завладеть опасным орудием. Но ее подвела собственная неуклюжесть — она споткнулась о край ковра и плашмя шлёпнулась на пол. Ручка была перехвачена, и на бумаге появилось несколько слов, которых Кира стыдилась панически. Аластор же лишь мирно улыбался, словно наблюдая за возней двух непослушных щенков.

— Ну и ладно! Я все равно оторву этот листок, куда бы ты его ни прилепил! — обиженно пробормотала беловолосая, надувая щеки и губы, вот-вот готовая кому-нибудь треснуть.

— Это мы еще посмотрим, — тихо, с игривым шипением прошептал Кроул, аккуратно складывая и пряча компрометирующий листок. Затем его лицо вновь стало серьезным, и он подошел к Аластору, по-дружески положив ладонь ему на плечо. — Я не хочу терять твою дружбу, потому повторять своих ошибок не намерен. Говорю это лично от себя: ты всегда можешь на меня положиться, в какой бы отчаянной ситуации ни оказался. Но знаешь… я ведь и твой сородич по Клану. Было бы эгоистично умолчать об этом. И от его имени я говорю: ты чертов эгоист! — Глаза Кроула, пристально смотревшие в радужную оболочку Аластора, начали наливаться алым, становясь все более демоническими. — Слова же отца ты и так знаешь. Нет смысла произносить их вслух. Скоро наш Клан рухнет и исчезнет со страниц истории. И знай… я без промедления последую за ним.

— Не бойся, не исчезнет! Я продолжу его дело и род! Так и передай отцу, — глаза Аластора тоже вспыхнули алым огнем, а на губах заиграла та самая опасная, лукавая усмешка, от которой у Киры похолодело внутри.

Кроул в последний раз разочарованно посмотрел на друга, затем обернулся к Кире.

— Счастливо оставаться, шалунишки! — его фигура дрогнула и растворилась в воздухе, оставив после себя лишь открытую дверь и нарастающее, густое напряжение, окутавшее и Аластора, и Киру. Теперь уже никто не думал о нарушителе утреннего покоя — в головах у обоих прокручивалась одна и та же плёнка, на которой смех соседствовал с горечью, а легкомыслие — с предчувствием беды.