Тень Ангела [книга 1]

Дверь в ванную со скрипом отворилась, впуская в облако пара знакомый силуэт.

— У-ля-ля-ля, вот это видок, — прозвучал его голос, в котором смешались удивление и насмешка. — Неужто для меня раком встала?

Я резко выпрямилась, отбрасывая тряпку, и почувствовала, как по щекам разливается горячая волна стыда. Эта нелепая поза, в которой он меня застал, внезапно стала невыносимо смущающей.

— Выйди отсюда, похотливый извращенец! — выпалила я, стараясь придать голосу суровости, но получилось лишь обиженно-смущенно. — Только об одном и думаешь.

— Каким уж уродился, — рассмеялся он, не двигаясь с места. — Сама недавно этому извращенцу в чувствах признавалась. Значит тащишься по мне. Не отнекивайся.

Способность Аластора заставлять меня краснеть достигла поистине высокого уровня. Я, не говоря ни слова, подошла и легонько вытолкнула его за дверь, повернув ключ в замке. Сердце стучало где-то в горле.

С того вечера на крыше прошла неделя, и я ни разу не усомнилась в своём решении. Теперь мы были по-настоящему вместе, и этот новый статус наполнял каждый день особым светом. Кто-то мог бы сказать: «А что изменилось? Вы и так жили под одной крышей». Да, но тогда между нами стояла невидимая стена. Теперь же она рухнула, открывая нас друг для друга заново. Мы стали больше говорить, чаще прикасаться друг к другу, научились читать настроение по взгляду. Эти дни стали для нас обоих драгоценными.

Но, вопреки моим прежним наивным представлениям, наша жизнь не превратилась в сплошной романтический фильм. Мы уже успели изучить характеры друг друга, и теперь наступал этап притирки, принятия острых углов и мелких недостатков. Кое-что всё ещё оставалось загадкой, особенно с его стороны. Я до сих пор не знала, кто он на самом деле. Что скрывает его семья? Почему они от него отвернулись? Причину, по которой он остался в этом городе, я знала, но что заставило его сюда приехать? Эти вопросы временами терзали меня, но я дала себе слово не давить на него. Я верила, что, когда придёт время, он сам раскроет мне все свои тайны.

Той ночью, под звёздами, я, опьянённая эмоциями, поверила его словам о том, что он сможет всего добиться ради нас. А наутро, остыв, поймала себя на мысли: не была ли я слишком легкомысленна? Ведь изначально он говорил о «покупке» моих чувств, а после моего признания эта необходимость, казалось бы, отпала. Но я ошиблась. Уже на следующий день Аластор с серьёзным видом заявил, что нашёл работу. И это было не пустой похвальбой — он действительно погрузился в дело с головой, с упорством, которого я в нём не подозревала. Оказалось, он умеет держать слово. Так и пошли наши дни: он — в работе, я — в учёбе, две параллельные дороги, ведущие к одной цели и учащиеся уживаться друг с другом.

За это время я всё яснее ощущала нашу схожесть в главном — мы оба хотели вырваться из-под родительской опеки и обрести настоящую самостоятельность. С той лишь разницей, что ему это удалось, а мне — нет. Я просто сбежала в другой город, увеличив дистанцию, но не разорвав нити контроля. Они по-прежнему поддерживали меня — и морально, и финансово, их голос в моей голове по-прежнему диктовал, как жить, учиться и поступать.

Я продолжала следовать их правилам, как пешка, не смеющая сделать ход без воли игрока. После наших откровений с Алом мне в голову приходили смелые мысли о том, чтобы наконец перерезать эту пуповину, но я пугалась их, пугалась ответственности и возможного чувства вины. Как я могу оттолкнуть самых родных людей? Я люблю их всем сердцем, несмотря ни на что. Видимо, мне ещё рано пытаться выпорхнуть из родительского гнезда. Если сомнения оставались, значит, я была не готова.

В последнее время я всё чаще вспоминала о родителях, и словно по какому-то зловещему наитию, в одно январское воскресное утро, раздался их звонок. Само по себе это было привычно, но новость, которую они сообщили, повергла меня в ступбор. Они собирались навестить меня сегодня, днём. Проведать, как там поживает их самостоятельная дочь. Дочь, которая живет уже не на съёмной квартире, а с парнем. О чём они, разумеется, не подозревали.

Словно ошпаренная, я сорвалась с кровати и вылетела из комнаты, на ходу пытаясь докричаться до Аластора.

— Что за канонада с утра пораньше? — из-за спинки дивана показалось заспанное лицо Аластора, он потирал глаза. — Снова мизинцем шандарахнулась о ножку кресла?

Да-да, он по-прежнему спал на диване, словно изгнанник. К стремительному развитию отношений, где пары уже делят и кровать, и все бытовые мелочи, я еще не была готова.

Увидев его взъерошенные волосы и сонное лицо, я невольно успокоилась, позволив себе тихо рассмеяться. Подбежав, я запрыгнула на диван прямо к нему. С его отточенной реакцией он мгновенно раскрыл объятия, поймав меня. Я уткнулась в его плечо, отгоняя нахлынувшую тревогу, и принялась рассеянно перебирать его и без того растрепанные волосы — это действовало на меня умиротворяюще, как лучший антидепрессант.

— Выкладывай, какое приключение ухитрилось прилипнуть к твой заднице на этот раз?

— Родители приезжают, — выпалила я, широко раскрыв глаза для драматизма. — Они будут здесь к четырем часам, так что...

— Вот это поворот! Прямо как в прошлый раз!

— Именно. К четырем они здесь, и я хотела тебе кое-что сказать, прежде чем...

— Всё, ясно, можешь не продолжать, — Аластор неодобрительно хмыкнул, а я в ответ легонько шлепнула его по животу. Вечно он меня перебивает! Эта его привычка выводила из себя.
—И за что дерёшься?

— А зачем перебиваешь, если я еще не договорила?

— Тогда зачем тянуть, если суть и так ясна? К четырем я исчезну. Довольна? — я снова ткнула его в живот, встретив его укоризненный взгляд.

Конечно, он врет, что ему больно. Он просто пытается выпросить чуть больше внимания, чем обычно.

— Нет, не довольна! Никаких намёков тут и в помине не было. Хватит выдумывать! Я вовсе не собиралась выставлять тебя из твоей же квартиры. Как раз наоборот... Я хочу познакомить тебя с моими родителями.

Его недовольное выражение лица мгновенно испарилось, а сон будто рукой сняло. Если для большинства парней знакомство с родителями возлюбленной — настоящая пытка, то Аластора, судя по всему, эта перспектива ничуть не напугала, что меня искренне удивило.

— Да ты бля шутишь!

— Нет бля, не шучу, — передразнила я его, и он тут же легонько прикрыл мне рот ладонью.

— Еще одно матное словечко и отшлёпаю тебя на раз два, — проговорил он, но в его глазах проплясали озорные искорки. Я лишь усмехнулась в ответ и, решив подразнить его, быстро чмокнула в губы и попыталась ретироваться с дивана. — Играешь с огнем, — но он был проворнее, успев схватить меня за запястье и мягко опрокинуть на все еще теплое от его тела место.

А я ведь именно к такому исходу и вела игру, желая подразнить его еще сильнее. Он еще не знал, насколько я могу быть коварна. И что бы я ни вытворяла, я была уверена — он не посмеет мне всерьез тронуть. Глядя ему прямо в глаза с вызывающей улыбкой, я провела кончиками пальцев по его обнаженному торсу — он вечно предпочитал спать без футболки. Нежно облизав губы, я по его взгляду поняла, что уловка сработала. Я снова легонько коснулась его губ своими. Улучив момент, когда он потянулся ко мне для более страстного поцелуя, я ловко выскользнула из-под него.

Этот раздраженный и обиженный взгляд в финале стоил всех моих усилий. Думал, только он один мастер подобных игр? Как бы не так. Я тоже неплохой игрок, просто более скрытный.

— Сходи, пожалуйста, за продуктами. Нужно приготовить хороший обед для встречи с родителями. А я пока приведу тут все в порядок.

— Знаешь, что ты ведьма.

— Знаю, — беззаботно подмигнула я ему, наблюдая, как он торопливо направляется в ванную, чтобы «остыть».

Спустя несколько часов квартира сияла безупречной чистотой — мои старания не прошли даром. Аластор вернулся с полными сумками продуктов, и мы погрузились в совместную готовку. В меню значились стейки с гарниром и пирог с грецким орехом. И как же без нашей привычной игры? Увлекшись готовкой, я по неосторожности уронила почти пустой пакет муки прямо на него: я бросила ему пакет с мукой, будучи уверенной, что он пуст, но оказалось, что там оставалось достаточно, чтобы его черная футболка и лицо мгновенно покрылись призрачной дымкой.

Пока он отмывался в ванной, в дверь неожиданно зазвенел звонок. На часах было лишь два — слишком рано для приезда родителей. Я поспешила открыть, и у меня перехватило дыхание. На пороге стояли мама и папа, а в руках отца красовался праздничный торт. Не видя их несколько месяцев, я хотела броситься в объятия, но вовремя вспомнила о своем запачканном фартуке.

— Я бы обняла, но, как видите, проблема; я не в самом чистом виде, — улыбнулась я, отступая в сторону. — Проходите, мы как раз заканчиваем.

— Мы? — переспросила мама, переступая порог, и в этот самый момент из ванной появился Аластор.

— Кира, с футболкой разберешься сама или мне самому ее в стирку закинуть? — спросил он. Улыбки на лицах родителей мгновенно исчезли, уступив место настороженным, изучающим взглядам, уставившимся в него.

Не таким я представляла его знакомство с моими родителями.

— Да, это он… я и он... мы вместе готовили, — попыталась я сгладить ситуацию.

— Здрасти, — сдержанно кивнул Аластор.

Недовольные взгляды моих родителей медленно, но верно переползли с него на меня.

— Это Аластор, мой… парень, — представила я его, чувствуя, как по спине разливается ледяная волна паники. Внутри все сжалось. «Всё пропало. Начинается самое страшное. И мне хана.»

Мы уселись за стол, и я принялась раскладывать по тарелкам приготовленные блюда. В натянутой, почти гробовой тишине Аластор расставил на столе все необходимое, а затем с невозмутимым видом устроился рядом со мной, будто это была самая обычная семейная трапеза, на которой его все знали и любили.

— Ну что ж, и чем занимается твой Аластор? — начал отец обращаясь ко мне, в попытке спасти ситуацию.

Но Аластор опередил меня:
— Пока ничем определённым. Есть несколько источников дохода, но их вполне хватает, чтобы обеспечить и себя, и вашу дочь.

— Как интересно, — вставила мама, и в её голосе прозвучала капелька упрекающего сарказма.

— А кем видишь себя в будущем? — не сдавался отец.

— Нищебродом, — тихо, но нарочито отчетливо процедила мама, следя за реакцией.

Я ожидала от нее сарказма, но не такого ядовитого. К моему удивлению, Аластор лишь усмехнулся, глядя ей прямо в глаза. Усмешка его была спокойной и уверенной.

— Нет, эту почетную должность я с удовольствием уступлю тем, кто о ней так упорно грезит, сидя за моим столом. А я планирую открыть собственное дело. И уверяю вас, ваша дочь будет жить в достатке. Вам совершенно не о чем беспокоиться.

От его слов я поперхнулась водой. Мама бросила на отца разгневанный взгляд, но тот лишь выразительно приподнял брови, с трудом сдерживая улыбку. Я знала, что папа, скорее всего, сохранит нейтралитет, и он подтвердил мои ожидания.

— Вместе снимаете эту квартиру? Или ты, Кира, сама её на своём горбу тащишь? — с фальшивой легкостью спросила мама, нащупывая слабое место.

Я снова попыталась ответить, но Аластор, уже намекавший на владение квартирой ранее, снова парировал:

— Первое время — да, снимали пополам. Но несколько месяцев назад я выкупил ее. Я хотел, чтобы Кира могла спокойно учиться, ни о чем не тревожась.

Взгляд матери медленно пополз в мою сторону, и по спине снова пробежал холодок. Я забыла, как выглядит ее лицо, искаженное полным неодобрением и скрытой яростью. В последний раз я видела его в восьмом классе, когда мне грозила тройка в четверти.

— А теперь, дорогая моя, мы с тобой пройдем куда-нибудь в тихий уголок. Нам необходим чисто женский разговор, — она поднялась из-за стола и положила мне на плечо тяжелую, властную руку. Ее прикосновение предвещало бурю, или даже ураган.

Мы вошли в комнату, и дверь с тихим щелчком закрылась, оставив за собой мир, где остались папа и Аластор. За него я была спокойна — отец всегда отличался добротой и пониманием. За себя же я мысленно молилась всем высшим силам.

Мы оказались по разные стороны комнаты, словно дуэлянты перед выстрелом. Мама непринужденно облокотилась о косяк двери, ее поза была неестественно расслабленной, что выдавало сдерживаемое напряжение. Я же стояла, опустив голову, от нервоза поправляя коллекцию игрушек и в этот момент чувствуя себя щенком, пойманным на месте преступления.

— Ты спала с ним? — ее вопрос прозвучал внезапно, резко и безжалостно, словно удар хлыста по оголённой спине.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Что? Нет! Конечно нет! Как ты могла такое подумать обо мне... — мой голос дрогнул и сорвался.

— Значит, спала, — отрезала она, и ее холодный, отточенный тон не оставлял места для возражений. Ее рука резко взметнулась, но замерла в воздухе, так и не опустившись. В ее глазах, устремленных на меня, читалось не столько гнева, сколько глубокого разочарования. Я была недостойна даже удара её руки. Сердце бешено колотилось в груди, отчаянно пытаясь вырваться из клетки ребер. Я знала, насколько мама строга в вопросах морали, особенно учитывая мой возраст. Что она предпримет, я не могла даже вообразить. Она всегда была человеком крутого нрава, и лишь отцу было под силу ее усмирить — возможно, в этом и была тайна их союза.
— Ты разочаровала меня. Если он уже уложил тебя в постель, то ничто не удержит его рядом. Он получил свое и скоро потеряет к тебе всякий интерес.

— Нет, мам, Аластор не такой! — попыталась я возразить, чувствуя, как слезы подступают к горлу. — Он хороший человек. Может, он немного резок, но он никогда не поступит со мной так подло! Он...

— Он тебя бросит, — ледяным эхом повторила она, уничтожая все мои доводы одним лишь тоном. — Если не сейчас, то позже. И когда ты залетишь, не жди от меня ни помощи, ни поддержки. Даже финансовой. Мне не нужна дочь, которая пустилась во все тяжкие с первым встречным поперечным.

С этими словами она развернулась и вышла, притворив дверь с таким видом, будто захлопнула крышку гроба. Я осталась одна, давясь горькими, солеными слезами.

Это были не просто слова о гипотетическом будущем. Это был ультиматум. Прямое и безоговорочное заявление, что дочь, осмелившаяся иметь собственную волю, ей больше не нужна.

Последующие события промелькнули как в тумане — смутном и безрадостном.

Вернувшись к столу, я с трудом собралась с мыслями. Мой взгляд зацепился за отца и Аластора, которые, казалось, вполне оживленно беседовали, и за маму, безразлично ковыряющую вилкой еду на тарелке. Вскоре она пожаловалась на внезапную мигрень, и они поспешили уйти. Отец на прощание лишь развел руками, смотря мне вслед. Конечно, он не знал, какой разговор состоялся между нами.

Слова матери впились в самое сердце, словно ледяные осколки. Принять и пережить это было настолько больно, что я на несколько дней выпала из жизни, отказавшись ходить даже в школу. Как родная мать могла сказать такое собственной дочери? Своими словами, сказанными прямо в лицо, она отреклась от меня. Всю свою жизнь я слушалась ее, беспрекословно следовала каждому ее указанию, старалась соответствовать всем ее ожиданиям. И в награду за все это — отречение, едва я приняла первое в жизни самостоятельное решение.

На следующий день после их визита мне позвонила сестра и сообщила, что мама ждет от меня звонка с новостью о разрыве отношений. Услышав это, я почувствовала, как во мне закипает ярость. Меня отказывались воспринимать всерьез, продолжая видеть во мне несмышленого ребенка, не способного на зрелые поступки. Это осознание стало новым ударом, нанесенным самыми близкими людьми.

Изначально я надеялась замять тот тяжелый разговор, но после такого прямого приказа — отказаться от своего выбора и своего счастья — я поняла, что больше не могу на них рассчитывать. Как бы сильно я ни любила мать, вынести подобное было выше моих сил. Глубоко в душе все же теплилась слабая надежда на примирение в будущем.

Второй день я провела в полной апатии, не в силах заставить себя пойти в школу. Даже приняв окончательное решение относительно семьи, я испытывала острую боль.

Что же на самом деле означает независимость от семьи? Это — полная ответственность за каждый свой шаг, бремя финансовой самостоятельности, все тяготы жизни, ложащиеся на твои плечи. Но мысль о том, чтобы бросить Аластора, с которым мы прошли так много, и с покаянным видом вернуться в отчий дом, даже не возникала. Все эти суровые, годами вбиваемые в голову принципы — карьера превыше всего, ни одного взгляда в сторону мужчин до двадцати одного года, учеба как единственная цель, любовь — роскошь, а не необходимость, главное — деньги и выгода — давили на меня все это время. С самого детства я росла в атмосфере строжайших запретов, которые сформировали меня — человека, так и не сумевшего найти свое место в обществе.

...
Волнуясь за Киру, Аластор не пошел на работу, предпочтя остаться с ней рядом. Тишина в квартире была звенящей, нарушаемая лишь мерным постукиванием ножа о разделочную доску.

— Тебя же уволят, если будешь пропускать в первые же недели, — тихо проговорила Кира, сидя на подоконнике и глядя в окно.

— Насрать, — безразлично бросил он через плечо. — Найду другую.

Кира, закончив уборку, устроилась на своем любимом месте, вновь и вновь перебирая в голове тягостные мысли о семье. Ее разум балансировал на грани отчаяния, хотя внешне она старалась сохранять спокойствие. Сдерживать бурю из гнева и печали, поднимающуюся изнутри, было невыносимо трудно. Непросто было просто взять и отпустить людей, на которых ты полагался всю свою сознательную жизнь — все семнадцать с лишним лет.

— Не жалеешь, что представила меня своей семье? — его вопрос прозвучал в тишине неожиданно громко.

— Ты намекаешь, не рановато ли? — она горько усмехнулась. — Какая теперь разница? Тогда или позже... Если они не приняли сейчас, не примут и в будущем. Бессмысленно тешить себя иллюзиями. Они не приняли мой выбор, а значит, не принимают и меня — ту, кем я являюсь на самом деле.

— Значит, без сожалений? — уточнил он, пристально глядя на нее.

— Без, — твердо ответила Кира, вздрогнув от струйки холодного воздуха, поднявшейся от пола. Она вздохнула, устремив взгляд на унылые фигуры прохожих, спешащих по промерзшему тротуару. — Мама... отказалась от меня. И теперь я, как и ты, полностью свободна от семьи. Мы в одном положении.

— Ага, — отстраненно ответил Аластор, прекрасно понимая, что это не так. Но раскрывать правду сейчас было хоть и необходимо, но тяжело.

— Давай полагаться только друг на дружку, — тихо, почти умоляюще, сказала она. — Ведь ты единственный, кто у меня остался. Ты ведь когда-нибудь расскажешь мне о себе? Кто ты на самом деле? И о своей семье? Я хочу узнать тебя полностью, без остатка.

— Конечно, — он на мгновение замер, и на его лице мелькнула тень досады. — Я бы с радостью рассказал тебе все сейчас, но... ты пока не поймешь.

— Почему не пойму? — нахмурилась Кира, ощущая укол обиды от его недоверия.

Аластор пожалел, что не ограничился своим обычным односложным ответом.

— Потому что не готова. Когда придет время, я все тебе открою. Просто поверь мне и подожди.

— Почему это я не готова? — ее голос зазвучал выше, в нем зазвенели нотки раздражения. — Я всегда готова услышать правду! Любую! Даже если ты что-то скрываешь, даже если у тебя проблемы с законом — я все приму! Или... ты мне не доверяешь?

— Я доверяю тебе больше, чем кому-либо, — его слова прозвучали с необычной для него теплотой. — Но ты не готова принять мою реальность. И нет, с законом у меня все в порядке.

Атмосфера в комнате накалилась, воздух словно сгустился. На этот раз Кира была полна решимости идти до конца. Скрывать Аластора от семьи было мучительно, и теперь она жаждала взаимности и честности — не только от себя, но и от него.

— Объясни мне тогда, почему? — ее голос дрогнул. — Когда я буду готова? Я поверю всему, что ты скажешь! Честно!

— Нет, не поверишь, — он покачал головой, и в его глазах читалась усталая грусть. — Если ты не смогла принять даже ту историю с ножом, то какой смысл мне что-то объяснять?

— Только не начинай снова с этих шуток и фокусов! — вспыхнула она. — Думаешь, сможешь отвлечь меня такими детскими уловками?

— Я же говорил! — в его голосе впервые прозвучали искренние обида и досада, и он понял, что разговор заходит в опасную зону.

Кира же уже не могла сдержать нахлынувших эмоций, ее тон стал требовательным и резким. — А я говорю тебе — не надо! Хватит переводить серьезные темы в шутки! Скажи мне все как есть!

— Все как есть? — Аластор резко обернулся, его брови взлетели вверх.

— Да! Как есть!

— Ты думаешь, я сам не хочу все объяснить? — его голос сорвался на низкий, хриплый шепот, полный накопленного отчаяния. — Меня заебала эта ложь! Измучило это вечное притворство и необходимость скрывать собственную сущность!

Эти слова стали той последней каплей, что сорвала с цепи все сдерживаемые ею эмоции. Ее терпение лопнуло.

Разговор перерос в яростный спор, голоса зазвенели, сотрясая стены квартиры.

— Так расскажи, раз тебя это так измучило! — крикнула она, вставая. — Не у тебя одного есть проблемы с семьей и шрамы из детства! Они есть у всех! Мне плевать, что там и как было! Я просто хочу услышать правду! Я готова ее принять! Скажи же наконец!

Аластор с силой провел рукой по лицу, сжимая пальцы у переносицы, пытаясь обуздать бушующий гнев. Его тонкие губы нервно подрагивали, а челюсти были сжаты так, что казалось, вот-вот хрустнут кости. Затем он решительным движением схватил со стола нож.

— Хочешь правды?! — его голос прозвучал зловеще спокойно. — Смотри!

Кира инстинктивно отпрянула, увидев, как он с ножом в руке делает шаг к ней. Еще шаг. Он резко вытянул руку и, прежде чем она успела вскрикнуть, провел острой сталью по собственному запястью.

На несколько секунд зияющая рана раскрылась, и несколько алых капель упали на пол. Но затем, на ее потрясенных глазах, плоть стала стягиваться, пока от страшного пореза не осталось и следа — лишь чистая, неповрежденная кожа.

Их взгляды встретились — ее, полный ужаса и непонимания, и его — мрачный и бездонный. В голове у Киры пронесся вихрь из отрицания и сомнений. Губы ее побелели, а по щекам ручьями потекли слезы — горькие, обжигающие, полные обиды, гнева и полнейшего смятения.
— Ты... ты снова надо мной издеваешься? Да? — голос Киры прерывался от рыданий, а слёзы текли по её щекам непрерывным потоком. — Я уже умоляю тебя довериться мне, открыться... а ты... ты продолжаешь эти дурацкие фокусы!

Всё отчаяние, копившееся эти два дня, вырвалось наружу с новой силой. Её крик, полный боли и гнева, эхом разносился по квартире.

— У тебя что, совсем сердца нет? Думаешь, мне легко жить с тобой, не зная, кто ты на самом деле? Как я могу доверять человеку, не понимая его? Почему вы все такие? Почему нельзя просто сказать правду? Почему надо лгать, нести эту бессмысленную чушь вместо того, чтобы быть честным? Тебе так сложно говорить о себе? Боишься, что не выдержишь? Надорвёшься? Тогда зачем ты нахрен вообще появился в моей жизни? Почему ты шутишь в такие моменты? Мне не нужны твои фокусы — мне нужна правда! Хотя бы ты... хотя бы ты мог быть со мной откровенен! Я не прошу от тебя невозможного — я просто хочу видеть тебя настоящего!

Её слова, острые как лезвие, и слёзы, летевшие во все стороны, казалось, выжигали в Аласторе всё до тла. Стиснув зубы, он молча выслушал всё, а затем, не проронив ни слова, развернулся и вышел из квартиры, захлопнув дверь с такой силой, что задрожали стены.

— Но... так не может быть... Этого не может быть... правда? — прошептала девушка, пытаясь совладать с хаосом в мыслях. Её взгляд упал на нож, валявшийся на полу. Дрожащей рукой она подняла его и провела лезвием по пальцу. Алая капля выступила на коже, затем ещё одна, и ещё... — Вот что с ним не так? Что? — тихо спросила она саму себя.

В памяти всплывали обрывки воспоминаний: все те моменты, когда Аластор уходил от ответа, когда разговор касался его прошлого. Он никогда не говорил о себе ничего конкретного — лишь туманные намёки, обрывки фраз. Даже тот разговор на крыше был не откровением, а лишь ещё одной загадкой.

Аластор шагнул на улицу, и тишину зимнего вечера разорвал трёхэтажный мат, вырвавшийся из его глотки. Дрожащими пальцами он достал из кармана сигарету — ту самую, что всегда ждала своего часа на случай очередного нервного срыва. И этот час настал.

Вместо того чтобы понять его, Кира сорвалась. Она обесценила его попытку, назвав её шуткой. Она видела только то, что хотела видеть, отказываясь принять реальность, какой бы чудовищной она ни была. Сомнения начали разъедать его изнутри, порождая ярость во всех её проявлениях. Он смотрел на прохожих, и в мыслях вырывал их сердца, пытаясь хоть как-то утолить свой гнев, но это была капля в море. Внутри всё горело от обиды, которую нанесла эта девушка.

Своими словами она ясно дала понять — в её глазах он всего лишь шут. Последний раз подобное унижение он испытывал в детстве, когда ни взрослые, ни сверстники не видели в нём ничего стоящего. Никто не воспринимал его как наследника клана. В их глазах он был проклятым существом, обделённым богами. Сила — лишь она определяла твоё место в Дарке. А у Аластора её не было. Родившись от союза альпа и человека, он оказался лишённым дара. Боги посмеялись над ним тогда — и смеются до сих пор. Он был никем. Из-за него убили мать, свергли отца с трона, и теперь весь его клан находится на грани уничтожения. И он бессилен что-либо изменить. А сейчас Кира снова напомнила ему — он никчёмен. Простой клоун, не принадлежащий ни этому миру, ни тому. Даже теперь, когда ему открылись духовные каналы, они оказались бесполезны. Сколько лет потребуется, чтобы развить силу? Десятилетия. А истребление клана планируют уже через несколько лет, если не месяцев. Всё было бессмысленно. Оставался лишь один путь — превратить Киру в жертву и поглотить её божественную силу.

Постояв у подъезда, Аластор направился к машине. В салоне его уже ждал тот, кто появлялся всегда из ниоткуда в самые неподходящие моменты.

— Всё ещё не собираешься сообщать о пробуждении отцу? — Кроул склонился над ним, безошибочно угадывая внутреннее состояние друга.

— Опять ты. Когда ты уже покинешь этот город? — Аластор проигнорировал вопрос, погружённый в свои мысли.

— Я? — с напускной важностью переспросил Кроул, разглядывая свои длинные вампирские когти. — Не важно, когда уйду я. Важно, когда уйдёшь ты.

— Метаешь стрелки. А я когда сочту нужным, тогда и уйду.

— Или никогда, — Кроул скрестил ноги, загадочно улыбаясь.

— Она не та, кто мне нужен, — Аластор сменил тему, ведь мысли его были заняты только девушкой.

— Я тебя предупреждал, — на лице Кроула расплылась самодовольная ухмылка.

— Всё будет так, как договорились. В то же время и в том же месте. Пока что пусть живёт.

— Куда теперь?

— Бухать. Нажрусь в драбадан, — пробурчал Аластор, роясь в карманах куртки. Не найдя ключей, он помрачнел, словно переняв вечно мрачное выражение лица Кроула. — Сука!

— Ключи забыл? Принести?

— Сам схожу, — выбравшись из машины, Аластор посмотрел на грязный снег, и на душе у него стало ещё скверней.

Мучительные метания между долгом перед кланом и чувствами к девушке терзали его душу. Взгляд упал на знакомое окно. С тяжёлым вздохом он направился обратно в ту злосчастную квартиру. Шаги давались с невероятным трудом, но он всё же дошёл до нужной двери. Ему так не хотелось сейчас видеть Киру. Она не понимала его. Она не явладамь той, кто ему нужен. Сколько ни пытайся что-то ей показать — она не поймёт. Значит, все эти чувства были бессмысленны с самого начала.

Он медленно поднялся на нужный этаж и распахнул дверь, переполненный мрачной решимостью. Его грозный взгляд сразу же выхватил нужный объект в поле зрения — и тут же потух, поражённый увиденным. Всё внутри Аластора перевернулось, сердце забилось в бешеном ритме.

Вся в крови и слезах, сжимая в руке окровавленный нож, Кира сидела на полу у дивана и судорожно всхлипывала. Её тонкие запястья были исполосованы бесплодными попытками повторить тот странный «трюк», который он ей показал. Голубые глаза, залитые слезами и покрасневшие от плача, поднялись и встретились с его опустевшим чёрным взглядом. Увидев его, она разрыдалась ещё сильнее, пытаясь снова нанести себе рану.

— Блять! Что ты с собой сделала? Совсем свихнулась? — его голос сорвался низкий, хриплый шёпот, полный ужаса и ярости. Он одним движение выхватил нож и отшвырнул его в угол.

Не теряя ни секунды он сорвал простыню с дивана. Резкий звук рвущейся ткани нарушил тишину. Ловкими, почти машинальными движениями он превратил её в длинные полосы и туго обмотал её иссечённые запястья, стараясь остановить сочащуюся кровь.

— Я... я просто хочу всё знать. Почему ты не рассказываешь? — всхлипывая говорила она. — У меня не получается твой фокус... он не выходит. Ты же не просто так это сделал? Они все лгут и бросают меня. Ты ведь не поступишь так? Я люблю тебя. Ты веришь мне? Я просто... просто... — её испуганные глаза метались из стороны в сторону, пугая Аластора своим безумным блеском.

Ссора с родителями и это шокирующее откровение лишили её рассудка. Яркое проявление чувств сыграло с ней злую шутку, доведя до истерики. Она что-то бессвязно бормотала, мотала головой, пыталась дрожащими руками дотянуться до ножа, вырывалась из его объятий, словно не видя его. Её тело дрожало, погружаясь в предобморочный бред. Аластор сжал губы, и в тишине квартиры прозвучал резкий шлепок. Щека Киры мгновенно залилась алым румянцем. Её глаза, наконец, сосредоточились на том, кто заставил её кожу гореть.

— Глупая! Совсем головой не думаешь? Ты блять помереть можешь! Сдохнуть! Тебя, дура, совсем это не пугает?

— Н-но т-ты же... с тобой в-ведь всё в п-порядке. П-почему у м-меня не получ...

— Заткнись и смотри! — его крепкие руки мгновенно подхватили её тело, и в следующее мгновение они оказались в подъезде, а затем стремительно перемещались вниз, оставляя за собой порыв ветра и алые капли крови на стенах и полу.

Не успев опомниться, Кира увидела мелькающие за окном улицы и резкие потоки воздуха, взметающие снег. Её душа содрогнулась, осознавая происходящее. Они двигались с невообразимой скоростью. Глаза Аластора горели ярко-багровым светом, повергая её в ещё большее изумление. Может, в детстве она и грезила о потусторонних силах, неведомых существах, о других волшебных мирах, но с возрастом всё это ушло в прошлое, в мир пустых грёз. Остались лишь разочарование и смирение перед реальностью — той, что была лишена волшебства. Но сейчас детские фантазии стрелой ворвались в её сознание, принося с собой надежду и восторг. В ней проснулось жгучее желание, величиной с самое высокое дерево в мире, узнать всё-всё-всё, что Аластор так тщательно скрывал. Спустя столько времени завеса тайны наконец начала приоткрываться, предвещая череду грядущих событий.

...
— Ох уж этот двойственный Ал! — пробормотал Кроул, увидев промчавшегося мимо друга с девушкой на руках, и сам растворился в неизвестном направлении.