Тень Ангела [книга 1]

Сознание вернулось ко мне внезапно, как вспышка света в кромешной тьме. Я пришла в себя — впервые за долгое, мучительно утраченное время. Цифры на календаре, мелькнувшие в памяти, безжалостно свидетельствовали о неделях, вычеркнутых из жизни.

Мысли текли плавно и ясно, без привычного тумана. Тело... тело было легким, послушным и невероятно сильным. Ни боли, ни тяжести, ни этой изматывающей слабости, что терзала меня долгие недели. Болезнь отступила, будто ее и не было, освободив место для бьющей через край энергии. Память подсказывала, что последние дни погружены в густую дымовую завесу, но это не имело значения. Я была жива. Я снова могла дышать полной грудью.

Открыв глаза, я окинула взглядом комнату. Что-то в ней изменилось. Мебель стояла иначе, или это игра воображения?

За окном сияло утро, заливая все мягким светом.

Я поднялась с кровати, потянулась к солнечным лучам, встав на цыпочки, и позвоночник ответил удовлетворенным хрустом. Ощущение было странным и абсолютным — полная свобода, будто на мне не было ни единой нитки. Инстинктивно я взглянула вниз и замерла. Так и есть. Я была абсолютно обнажена.

Охваченная смятением, я подошла к зеркалу на дверце шкафа.

Изумленный крик, больше похожий на вопль, вырвался из моей груди и эхом раскатился по квартире.

Почти мгновенно дверь в комнату с грохотом распахнулась, и на пороге застыл Аластор, готовый к бою. Но через секунду его поза сменилась на совершенно другую. Он замер, будто корни проросли сквозь его ступни, и его взгляд, широко раскрытый, утонул в отражении зеркала. Картина, открывшаяся ему, могла бы вдохновить самого утонченного и дерзкого художника.

Я стояла перед зеркалом, в ужасе озирая собственное тело. Оно преобразилось до неузнаваемости. Исчезли все следы болезни и былой мягкости. Теперь передо мной была стройная, почти воздушная фигура с вытянутыми линиями. Лицо стало изящным, с четко очерченными скулами. Грудь, хоть и невысокая, была упругой и украшенной нежными розовыми бутонами. Тонкая талия плавно переходила в изгиб упругих бедер, между которыми красовался соблазнительный просвет. Вся эта новая, незнакомая мне красота была облачена в бледную, фарфоровую кожу, подчеркнутую водопадом белых, как первый снег, волос, ниспадавших на обнаженные плечи.

Мое старое тело будто растворилось в небытии, и эта новая форма всегда должна была быть моей.

Испуганный взгляд снова и снова скользил по отражению. Недоверчивые пальцы сами потянулись к коже, ощупывая, поглаживая, проверяя реальность происходящего. И тогда ужас отступил, уступая место восторгу. «Неужели такое возможно? Уснуть — и проснуться совершенно другой?» Всё, что я считала своими недостатками, всё, что вызывало недовольство, — испарилось!

Счастье захлестнуло меня, и я снова взглянула в зеркало — и снова вскрикнула, заметив в отражении Аластора. Он стоял сзади, и на его лице застыла самая что ни на есть торжествующая, развратная ухмылка, а в глазах плясали бесенята.

— Ах ты мерзавец! Куда уставился?! Вон отсюда! — мой крик сорвался с уст, и в него тут же вплелись первые попавшиеся под руку предметы — подушка, книга, расческа.

Я швыряла в него все, что могла достать, пытаясь хоть как-то прикрыть свое тело свободной рукой и чувствуя, как заливаюсь густым румянцем. Но он, проклятый, с легкостью ловил и отбрасывал каждую мою «атаку», не делая ни малейшей попытки отвернуться.

— Да что я там не видел! — провозгласил он, от чего мое лицо вспыхнуло с новой силой.

— Теперь — много чего! — прорычала я в ответ, наконец успев накинуть на себя одеяло, словно кольчугу.
—Чего встал как истукан?! Убирайся, похотливый ты стручок! — я снова взвизгнула, видя, что он не сдвинулся с места.

Аластор, кажется, уже собрался оставить меня в покое, но мое последнее ругательство, вырвавшееся сгоряча, явно задело его за живое.

— Обижаешь! — парировал он с притворной грустью, и в его глазах вспыхнул опасный огонек. — У меня вовсе не стручок, а грозное орудие, способное заставить твои стройные ножки трепетать от удовольствия.

От этих слов во рту пересохло, а по телу пробежала странная, предательская дрожь. Я покраснела, побледнела и, кажется, позеленела одновременно, не в силах найти достойный ответ.

— Повторишь еще раз — и мне придется доказывать свою правоту на деле, защищая честь моего клинка, — он нарочито медленно провел языком по губам и, развернувшись, вышел, оставив меня один на один с бушующим смущением и яростью.

— Мудак конченый! Чтоб ты провалился в преисподнюю! Осёл озабоченный! Чтоб тебя трамвай переехал, похотливое ты существо! — я продолжала кричать в захлопнутую дверь, швыряя в нее все, что плохо лежало.

В конец измотанная, пылающая от стыда и злости, я рухнула на кровать. Все мое тело горело, а в ушах стоял оглушительный звон. Я с наслаждением представляла, как вычищаю его развращённый язык ёршиком и заливаю литрами святой воды, чтобы больше ни одна похабная фраза не посмела сорваться с его уст.

Спустя некоторое время мне удалось немного успокоиться. Нужно было найти что-то одеть. Я подошла к шкафу, но, к своему ужасу, обнаружила, что вся моя одежда висит на мне, как на вешалке. Рукава свитера болтались далеко за кончики пальцев, а джинсы, некогда сидевшие в обтяжку, теперь готовы были просто сползти с бедер на пол. Конечно, откуда здесь могла взяться одежда по моему новому, нелепому размеру? Шкаф — не волшебный портал, способный по щелчку пальцев подгонять наряды под твои внезапно изменившиеся параметры. Возможно, такое и бывает в параллельных вселенных, но уж точно не в этой скромной квартире.

Наскоро натянув на себя первое, что попалось под руку, и с трудом удержав штаны на бедрах, я наконец прошлась по комнате, ставшей моей тюрьмой на последние недели. Я подошла к окну, провела пальцами по корешкам книг на полке, перелистала старые конспекты. Затем взгляд упал на ежедневник. Он был исписан лишь наполовину, но выглядел так, будто прошел через десятилетия — обложка потерта, углы мяты.

Я взяла его в руки, и тонкие пальцы сами собой принялись перелистывать исписанные страницы. Восьмой класс... девятый... Больше половины этих нежных, наивных строк было посвящено Уиллу. Его имени, его поступкам, моим безнадежным чувствам. Но сейчас, глядя на эти буквы, я не ощутила ни боли, ни тоски. Только легкую грусть, как при взгляде на старую фотографию, где запечатлен незнакомый человек. Уилл остался в прошлом. И этот дневник должен последовать за ним.

Без сожалений и лишних раздумий я отнесла его к мусорному ведру. На прощание я взглянула на коричневую обложку, лежавшую среди прочего хлама, и вышла из комнаты, навсегда закрыв за собой эту главу.

Но стоило мне выйти в гостиную, как все мысли о прошлом мгновенно испарились. Я застыла на пороге, не в силах сдержать восхищенный возглас. Кухня и гостиная преобразились до неузнаваемости. Словно здесь поработала целая команда дизайнеров с одного из тех гламурных телешоу про ремонты. Все было новым, стильным, идеально сочетающимся.

Пока Аластор возился в ванной, я на цыпочках, затаив дыхание, обошла всю комнату. Я осторожно прикасалась к поверхностям, будто боялась, что все это чудесное великолепие рассыплется от одного неловкого движения.

«Неужели я проспала так долго, что он успел сделать капитальный ремонт?» — пронеслось у меня в голове. Я плюхнулась на новый, удивительно мягкий диван и снова принялась вертеть головой, впитывая каждую деталь.

В этот момент из ванной вышел Аластор. Увидев меня, он снова залился смехом, от чего я мгновенно ощутила, как по щекам разливается предательский румянец.

— Чему ты, собственно, радуешься? — буркнула я, хотя и так прекрасно понимала причину его веселья.

Я утонула в огромной кофте, а штаны держались на честном слове и моих бедрах, собранные в комок ремнем. Я напоминала воробушка, зарывшегося в собственное оперение, чтобы согреться.

— Ты выглядишь мягко говоря очень... трогательно,— он попытался сдержать улыбку, но у него плохо получалось. — Неужели ничего более подходящего не нашлось?

— Не нашлось, — отрезала я, отводя взгляд и чувствуя, как горят уши.

К моему удивлению, Аластор, все еще ухмыляясь, подошел и опустился на пол прямо передо мной. Затем его улыбка сменилась на нежную, почти серьезную, и он без разрешения уложил свою голову мне на колени. Я инстинктивно хотела оттолкнуть его, но, не почувствовав в его жестах привычного подтекста, успокоилась. Все равно надула губы, скрестила руки на груди и демонстративно отвернулась.

— И к чему такая внезапная нежность?

— Ты не представляешь, как я волновался, — его голос прозвучал тихо и как-то по-новому. — Хвала всем Богам, какие есть... Я не знал, куда себя деть, глядя, как ты угасаешь. Боялся, ты не выберешься и оставишь меня одного в этой душной тишине. А сейчас, когда я слышу, как ты кричишь и злишься... моя душа просто поет, — он замолчал, сцепив руки у меня за спиной, и его дыхание стало ровным и спокойным.

Щеки мои снова вспыхнули, но на этот раз не от гнева. Мои пальцы сами собой запутались в его темных, удивительно мягких волосах.

Болея, я и сама не знала, удастся ли мне выбраться из того кошмара. Каждый раз, просыпаясь в бреду, я звала его, потому что он был единственным, кто оставался рядом. И сейчас, осознавая нашу странную близость и слыша эти неожиданно искренние слова, мой внутренний, вечно подмерзший мирок начал потихоньку оттаивать. Словно из-за тяжелых туч выглянуло долгожданное солнце и его тепло наконец коснулось закоченевшей земли. Ведь он мог запросто махнуть на меня рукой, выставить за дверь — и был бы по-своему прав. Но он не отходил от моей постели, делая все, чтобы облегчить мои страдания.

— Спасибо тебе, — слова вырвались сами, тихие и немножко неуклюжие. — Я... я очень благодарна. За все. Не знаю, что бы я без тебя делала.

Я сама не заметила, как на моих губах расцвела улыбка — первая, с момента моего пробуждения. Аластор в этот миг приподнял голову, и я увидела, как в его глазах что-то вспыхнуло и замерло, словно он был заворожен этой улыбкой. Впервые за все время нашего «незабываемого» знакомства я улыбалась ему вот так — без злобы, без защиты, по-настоящему.

А следующее — он отпрянул, будто дотронулся до раскаленного металла. Тепло сменилось ледяной пустотой, а в его взгляде, еще секунду назад мягком, промелькнуло что-то острое, почти испуганное.

Я смотрела на него, совершенно сбитая с толку. «Что это было? Что я сделала не так?»

— Чёрт, тебя же нужно накормить, — его голос прозвучал неестественно громко, нарушая тягостное молчание. Он резко развернулся и засеменил на кухню, словно за ним гнались. — Живот урчит, как у бегемота.

Я продолжала сидеть, все еще ощущая на коже призрак прикосновения к его мягким волосам.

— Чего врёшь? Он не урчал, — возразила я, проводив его взглядом.

— Урчал, я прекрасно слышал, — отрезал он, не оборачиваясь, яростно гремя посудой.

— Ты что-то выдумываешь! Если бы урчал, я бы это почувствовала!

— Я сказал, урчал, значит, так и было! — его голос набрал громкости, в нем слышалось искреннее раздражение. — Хватит спорить, садись за стол!

Эта резкость ранила сильнее, чем я ожидала. Чтобы скрыть замешательство, я перешла в контратаку.

— Ты сегодня какой-то странный. Тебе случайно по голове не прилетело в мое отсутствие? Железной балкой, например?

— Сейчас она прилетит тебе, если немедленно не сядешь и не начнешь есть, — парировал он, и в его тоне наконец-то проскользнули знакомые нотки нашей привычной перепалки. От этого стало чуть легче.

— Определенно прилетело, — фыркнула я, сдаваясь и подходя к столу. — И, судя по всему, не слабо... С чего вдруг такой ремонт? Я что, пропустила нечто грандиозное, помимо эволюции твоего словарного запаса и характера?

— Сейчас ты у меня скатишься в каменный век и станешь первобытным человеком на поводке, если не закроешь свой многоболтающий ротик, — огрызнулся он, но в воздухе уже витало то самое легкое, почти беззаботное чувство. Наконец-то мы могли разговаривать без моих признаков болезни, обмороков и изматывающей слабости.

— Серьезно, в чем причина? — не унималась я. — Ты же раньше и не заикался о ремонте, а тут — раз, и как снег на голову.

Он поставил передо мной тарелку, и в его глазах заплясали чертики.

— А если скажу — поверишь?

Я скептически приподняла бровь, натягивая на лицо самую язвительную ухмылку, на какую была способна.

— А с чего бы нет? Я готова поверить во что угодно. Кроме инопланетян, в них я не верю.

— Допустим, сюда нагрянуло одно... существо, — он нарочито растянул последнее слово, и я мысленно закатила глаза. Опять его сказки. — ...с которым мы устроили небольшую разборку и превратили квартиру в руины. А это — закономерный результат.

Я тяжело вздохнула, показывая всем видом, насколько он невыносим.

— Ладно, представлю на секунду, что вживаюсь в твой бред. И что же это за существо такое, смею спросить?

Аластор щёлкнул пальцами, его взгляд скользнул к входной двери.

— Ты его прекрасно знаешь. Я, правда, запамятовал его имя... Но помню, что оно заканчивалось на две «л». Ничего не напоминает?

Холодная волна прокатилась по мне. Все моё шутливое настроение испарилось в один миг. Он знал, куда бить. Губы сами собой сжались в обидную ниточку, а внутри все съёжилось.

Он намеренно задел больную тему, напомнив о том, кого я больше не хотела вспоминать?

— Хватит шутить! — мой голос заметно дрогнул. — Тебя вообще невозможно понять. То ты мягкий и заботливый, то грубый и язвительный, и всегда норовишь уколоть меня какой-нибудь новой фразочкой.

Он внезапно стер с лица все эмоции. Стал гладким, как поверхность озера перед бурей.

— Это была не шутка.

— Ладно, нешутник. Вот только зачем Уиллу приходить? И с чего это ему с тобой драться? Хватит морочить мне голову.

— Мне и самому интересно, что он забыл рядом с тобой, — его тон стал низким, почти угрожающим. — Давно вы знакомы?

Это было уже слишком. Я вскочила, чувствуя, как гнев и обида подкатывают к горлу.

— Я имею право не отвечать на этот вопрос! Понимаешь, как это выглядит со стороны? Будто старший брат допрашивает сестренку о ее недостойном кавалере! Так вот, не воображай из себя этого братца. Я благодарна тебе, но не позволю переступать границы!

Я хотела уйти, вырваться из этого напряжения, но его рука молниеносно сжала мое запястье. Не больно, но так, что не вырваться.

— Просто скажи... — его голос стал тише, но от этого еще более властным. — Когда ты с ним познакомилась? Давно он крутится вокруг тебя? Я хочу знать. И имею на это право, потому что драка была настоящей. Это не шутка.

Его взгляд, темный и неумолимый, пригвоздил меня к месту. В нем не было насмешки. Только холодная, жестокая правда. Что-то внутри дрогнуло и сломалось. Я медленно, будто во сне, опустилась обратно на стул.

— Я уже тебе говорила, — прошептала я, глядя на свои руки. — Мы познакомились в девятом классе. Год не виделись, а этой осенью он перевелся в нашу школу. Всё! Доволен?

Он еще несколько секунд изучал мое лицо, словно ища скрытую ложь, а затем, без всякой видимой причины, пересел на другой стул, отдалившись.

Да, я могла бы не отвечать. Я имела на это полное право. Но я сидела в его квартире, ела его еду, была обязана ему за каждую секунду тех кошмарных недель. Чувство долга висело на мне тяжелым плащом. Я ловила себя на мысли, что все еще пытаюсь разгадать его. То ли он так искупал вину за аварию, то ли это была плата за жильё... Мне так хотелось верить в первое. В конце концов, в той аварии были виновны мы оба. Но в глубине души я начинала понимать, что причина его заботы была куда сложнее и опаснее.

***
После того странного разговора мы отправились по магазинам — покупать мне одежду, разумеется, за его счет. Состояние моего кошелька было плачевным, иного выхода не было, либо ходить в мешках, что мне не улыбалось. Затем, спустя эти долгие мучительные недели, я наконец вернулась в школу.

Моё появление произвело эффект разорвавшейся бомбы. Бывшую серую мышку, ничем не примечательную одноклассницу, будто подменили. Теперь на меня смотрели, обо мне шептались, ко мне подходили. Признаться, это льстило. Я никогда не была в центре такого внимания. Раньше я с тихой завистью наблюдала за сестрой, которая всегда была душой любой компании. А теперь и меня звали гулять, приглашали в компании, писали в социальных сетях, первыми здоровались при встрече. Это был настоящий социальный взрыв, кружащий голову.

Правда, за учебный материал пришлось догонять с удвоенной силой. И здесь Аластор не оставил меня, внося свою лепту. Судя по всему, в свои годы он был блестящим учеником — он с легкостью разбирался в самых сложных темах. Вообще, куда ни посмотри, он ко всему умел найти ключ. Готовил, вел хозяйство, щелкал задачи, обладал необъяснимой способностью очаровывать кого угодно и, что немаловажно, имел деньги. Казалось, он преуспел во всем. В те дни я по-настоящему жалела, что он мой не настоящий старший брат. Мне бы очень хотелось, чтобы эта его опека была основана на настоящем родстве, а не на этой сложной, невысказанной связи между нами, которую сложно было даже как-то назвать.

Так и текли дни, пока не приблизился зимний праздник — Рождество. К тому времени в наших с Аластором отношениях возникла трещина. Мы поссорились из-за моих новых школьных друзей. Он с присущим ему цинизмом утверждал, что они — пустые и неискренние люди, плененные лишь моей новой внешностью. Я же, хоть в глубине души и понимала его правоту, отчаянно защищала их, не желая признавать, что он видит их насквозь. Мне так хотелось верить, что эта новая жизнь — настоящая.

Накануне праздника мы закупили продукты и теперь, стоя спиной к спине, в гнетущем молчании нарезали овощи для салатов.

В квартире царила тишина, в которой не было ни капли праздничного настроения. Мы были похожи на двух обиженных детей, которые, сталкиваясь взглядами, тут же отводили глаза, надувая губы. Это молчаливое противостояние начало меня изматывать. Мы упрямо тянули одеяло каждый на себя, не в силах сделать первый шаг.

Воздух резал лишь стук ножа о разделочную доску. Чаша моего терпения переполнилась. Решив положить конец этой нелепой войне, я сделала глубокий вдох.

— Долго мы еще будем молчать? Канун Рождества, а мы друг с другом не разговариваем.

— Неужели соизволила заговорить? — его голос прозвучал с холодной, уколовшей меня претензией.

— Как будто это я одна дулась и избегала тебя все эти дни.

— А разве не так? — он, как всегда, мастерски перевернул все с ног на голову, выставляя виноватой меня. Благородно, нечего сказать.

— Да как ты можешь? Я пытаюсь наладить связь, а ты сразу пытаешься свалить всю вину на меня! — я обернулась, чтобы скорчить ему гримасу за спиной, но он, словно чувствуя это, повернулся в тот же миг.

— А ты, как обычно, строишь рожицы, пока я, по-твоему, не вижу, — его темные глаза насмешливо скользнули по моему лицу. Я, уже не сдерживаясь, показала ему язык и с вызовом развернулась обратно к столу.

— Канун Рождества, а мы с тобой как кошка с собакой. Давай заключим перемирие, хорошо?

— Где ставить подпись? — отозвался он без паузы.

— Что? — не поняла я.

— Временное мирное соглашение. С перечнем привилегий для моей стороны. Если условия окажутся невыгодными, оставляю за собой право возобновить боевые действия, — вот он, его коронный сарказм.

Что ж, если он хочет играть, я готова.

— Какой изысканный слог! Ну что ж, какие привилегии требует ваша сторона?

— Получить законный пропуск в спальню и, возможно, право на совместные сновидения с присутствующей здесь дамой, — он умел ввернуть такое, что по коже бежали мурашки. Но я не растерялась.

— Красиво сказано. Однако...

— Однако?

— Мне кажется, мирные переговоры с вами обречены на провал. Заседание объявляю закрытым. Попробуйте в следующий раз, — парировала я.

После моих слов Аластор неожиданно замолчал. Такая реакция была ему не свойственна.

— Ты не обиделся? — не выдержала я.

— С чего бы?

— Ну, мало ли... — промямлила я, зная его обидчивую и придирчивую натуру. Его спокойная реакция была странной. Решив воспользоваться моментом, я высказала мысль, которая давно меня глодала: — Кстати, не переживай так. В следующем году я съеду. Ты разрешишь мне дожить здесь до конца учебного года? А там я найду работу и верну тебе все деньги!

Аластор молчал. «Наверное, обрадовался,» — подумала я. В конце концов, я и так потратила уйму его денег. Мысль о самостоятельности крепла во мне с каждым днем. Родители опекали меня дома, Аластор — здесь. Мне нужно было взрослеть.

— Куда это ты нахуй собралась? — его голос прозвучал тихо, но от него по спине побежали ледяные мурашки. В его тоне была сталь.

— Поступлю в институт, поселюсь в общежитии. Перестану сидеть у тебя на шее. Тебе же только в радость такое заявление, не так ли?

— Зачем тебе общага, если ты можешь жить здесь? — его слова заставили меня замереть с ножом в руке.

Конечно, бывают невероятно щедрые люди, но моя совесть не позволяла мне так нагло пользоваться его добротой.

— Спасибо, но я не хочу тебе мешать. Это твоя квартира. Моя наглость уже достигла своего предела.

— С чего ты взяла? Ты не мешаешь... — его голос внезапно смягчился, стал почти тихим, и в этой тишине повисло что-то невысказанное, что-то важное.

Он тоже замер, его нож застыл в воздухе. Взгляд утонул в исчерченной рубцами разделочной доске, но видел не ее, а что-то далекое и призрачное.

— Я тут подумала... — тихо начала я, глядя в стену перед собой. — Ты, наверное, здесь лишь временно. Этот город не маленький, но и не мегаполис. Для человека с твоими... амбициями здесь тесно. Возможностей — кот наплакал. А ты, я заметила, привык к большему. Но что-то же тебя удерживает здесь, что-то, что приносит выгоду. Ты ведь никогда не рассказывал, зачем приехал и что тебя здесь так долго держит... — я позволила себе горьковатую улыбку. — Поэтому я и решила, что просто мешаю твоим планам.

Мы оба стояли, не двигаясь, уткнувшись взглядом в пустоту. В начале моих слов он медленно развернулся и, облокотившись о столешницу, скрестил руки на груди. Его взгляд, тяжелый и пристальный, скользил по моей спине, по изгибам фигуры, пока не остановился на белых прядях волос. Я чувствовала его на себе, как физическое прикосновение. В тишине комнаты его голос прозвучал глухо, почти шепотом, но каждое слово било точно в цель.

— Меня держит здесь один человек...

Он приблизился так внезапно, что я вздрогнула. Его руки уперлись в стол по обе стороны от меня, и он навис над моей спиной, окутывая теплом и напряжением. Я резко обернулась, сердце заколотилось в груди. Он всегда так мастерски уходил от личных тем — почему сейчас решил нарушить правило?

Его лицо было загадкой. Я подняла глаза, пытаясь прочитать в нем хоть что-то, и выдавила неуверенную улыбку.

— И кто же этот счастливчик, если не секрет?

Он смотрел на меня сверху вниз, его темные глаза не выражали ничего, кроме полной, оглушительной серьезности. Он был неподвижен, как скала, прижимающей к берегу маленькую лодку.

— Ты.

Это было не слово, а выдох, полный такой обнаженной правды, что у меня перехватило дыхание. Сердце замерло, пропустив несколько ударов, а в ушах зазвенела тишина. Он ждал, а я... я не могла пошевелиться.

Я смотрела в его ясные, темные глаза, но мой мозг отказывался воспринимать их послание. «Я? Не может быть... Нет, это ошибка. Он — циник, бабник, человек, не способный на искренность. Мы играем в удобные роли: назойливая младшая сестра и старший братец, уставший от ее глупостей. Он просто выразился двусмысленно, так бывает...»

Но его взгляд, уверенный и целенаправленный, скользнул к моим губам, и внутри все сжалось в ледяной комок. Только не это. Пожалуйста, только не так.

— Т-ты же... шутишь, да? — это был жалкий, испуганный шепот.

Его лицо исказилось, будто я ударила его. Он резко отпрянул, словно я была раскаленным железом. Воздух сгустился, стал тяжелым и невыносимым. Секунды тянулись, как часы, а он молчал, и от этого молчания становилось невыносимо стыдно и страшно.

— Бля-я-ять... — он произнес это с кривой, болезненной усмешкой, и я на мгновение расслабилась, решив, что это все же шутка. Но нет.
—...только не говори, что не замечала, как я к тебе отношусь.

Мои плечи вновь сковало напряжение. «Какое отношение? Он всегда пытался быть якобы моим... братом. Немного грубым, но каким мог.»

— Мм? Отношение... как к сестр...

— Да нет, черт возьми! Не это, сука! Совсем не это! — его крик, грубый и отчаянный, заставил меня вздрогнуть. По спине проступил ледяной пот. Он с бешеной скоростью срывал с себя маски — ярость, боль, разочарование — и это зрелище было пугающим. — На что я вообще надеялся? Идиот блять! Я остаюсь в этом душном городишке только ради тебя, тупая ты дура!

Я стояла, парализованная. Вокруг рушился мир, а мое сознание отказывалось верить. Мысли застыли. Как реагировать? Что говорить? Первое в жизни признание, и такое... оглушительное. Я могла только мычать что-то невнятное, чувствуя, как горит лицо.

— П-прости... я не знала.

— Да и нахера тебе было знать? — его смех был горьким и безрадостным. — Боги, как же я жалок!

Аластор потемнел лицом. Во мне клокотала жалость — к нему, ко мне, к этой нелепой ситуации. Я не испытывала к нему ничего подобного, и от этой мысли становилось невыносимо горько.

— Да ёбаный рот! — в ярости он с силой ударил кулаком в журнальный столик. Дерево хрустнуло, разлетаясь на осколки. — Так я и знал сука! — произнёс он с чувством сожаления и обиды на самого себя.

Я всё ещё не могла прийти в себя. Неужели все это время, пока я пыталась вычеркнуть из сердца одного человека, его место потихоньку, незаметно для меня самой, пытался занять другой? Нет... я просто не хотела этого видеть. Я была слишком увлечена своими драмами, чтобы разглядеть его чувства. Я списывала все на доброту, на странную дружбу, на взаимовыгодное сосуществование. Удобная ложь, в которую я так свято верила.

Ничего более... И как же я ошибалась.

Гнев на его лице сменился пустотой. Он постоял еще мгновение, тяжело дыша, а затем резко развернулся и направился к выходу.

Сердце упало, забилось в паническом ритме. Он уходил. Сейчас он откроет эту дверь и навсегда исчезнет из моей жизни. Зачем ему возвращаться туда, где его чувства растоптали? Где его не ценят?

Как я жила до него? Смогу ли дышать дальше без его едких шуток, без этой раздражающей опеки, без его улыбки, которую я видела так редко? Он бросит меня здесь одну, во всей этой внезапной, оглушительной тишине?

Пока он шел к двери, пиная, всё что попадалось на пути, перед глазами, как вспышки, пронеслись моменты: его руки, нежно поправляющие одеяло, когда я болела; его спина, заслонявшая меня от опасности; молчаливые часы, проведенные у моей кровати; та ярость в его глазах при виде Уилла... Все это время я видела в нем брата, а он смотрел на меня — и видел женщину. Я была слепа и глупа.

И сейчас, по моей вине он уйдет. И эта квартира, наш общий мирок, превратится в ту самую пустую клетку, из которой он меня когда-то вытащил. Я снова буду одна.

Он не был мне братом. Он был Аластором. Единственным, кто остался. И я не могла позволить ему уйти. Пусть я и не испытывала тех же чувств, но я не хотела его терять. Это было эгоистично, но отпустить было бы моей огромнейшей ошибкой.

— Пожалуйста... — мой голос сорвался на шепот, предательски дрожа. — Ты ведь не уйдешь?

Слезы, горячие и нестерпимые, подступили к глазам, а в горле встал плотный, душащий ком. Он даже не взглянул в мою сторону, молча натягивая куртку. Каждый его жест был ударом по моему сердцу. Я сама все разрушила. Это была моя вина, только моя. Я так отчаянно пыталась запереть свое сердце, похоронить в нем все чувства, что ослепла к тому, что происходило прямо передо моим носом.

Внутри все разрывалось от паники. Я не знала, что делать, как исправить эту ужасную ошибку. Но я с абсолютной, животной ясностью понимала одно — я не могу его потерять.

«Не могу. Не хочу. Не переживу этого.»

Он стал тем единственным родным человеком, который вытащил меня из скорлупы одиночества. Мысль о возвращении в то ледяное, угнетенное состояние, в котором я прозябала до него, была невыносима.

Мое тело двинулось к нему само, повинуясь отчаянному порыву, которое кричало лишь об одном — не остаться одной.

— Не уходи! — крик вырвался из самой глубины души. Я вцепилась в его спину, прижимаясь лбом к жесткой ткани куртки. — Прошу, не оставляй меня! Я сделаю что угодно! Все, что ты захочешь! Только не уходи! Только не бросай меня!

Слова лились потоком, смешиваясь с рыданиями.

— Я правда не знала о твоих чувствах! Я была так глупа! Я хоронила свои старые раны и не видела, что происходит рядом! Но дай мне шанс! Дай мне время, и я научусь, я смогу... Я смогу полюбить тебя! Просто не уходи! Говори со мной, расскажи все, что молчал о себе! Я отдам тебе все, что у меня есть, всю свою нежность, всю преданность! Только, умоляю, не оставляй меня одну! Дай мне время...

Сердце бешено колотилось в груди, а слезы текли по лицу ручьями, оставляя соленые дорожки. Я дрожала, прижимаясь к нему, как к единственному спасению.

Аластор медленно обернулся. В его глазах, обычно таких насмешливых и уверенных, читалось лишь глубочайшее изумление. Он смотрел на меня, на мое искаженное отчаянием лицо, на белые пальцы, вцепившиеся в его куртку.

— Я... Я тебе не противен? — его голос прозвучал тихо и неуверенно, совсем не так, как всегда.

— Нет! — воскликнула я, заглядывая ему в лицо. — Конечно, нет! Как ты мог такое подумать? Ты стал для меня самым близким человеком! Просто... я была пленником мыслей о другом и не замечала ничего вокруг. Но если ты останешься... если ты покажешь мне себя настоящего, того, кого ты скрывал... я обещаю, что открою тебе свое сердце. Я отдам тебе его, все до последней частички! Только останься!

Он замер, его грудь вздымалась от невысказанных эмоций. Глаза, еще секунду назад полные ярости, теперь смотрели на меня с какой-то обреченной, безграничной усталостью. Казалось, в тишине комнаты рухнула еще одна, невидимая стена. В следующее мгновение он резко, почти с отчаянием, притянул меня к себе, заключив в объятия такой силы, что у меня перехватило дыхание. Он прижал меня к своей груди, и я услышала, как бешено бьется его сердце. Его лицо уткнулось в мои волосы, и он глухо, с облегчением прошептал:

— Хорошо...

Мое собственное сердце застучало в унисон с его, и по телу разлилось странное, щемящее чувство — не любви, еще нет, но глубокой, безграничной благодарности и надежды. Я вцепилась в него, как тонущий хватается за спасительную соломинку. Познав вкус родной души, найдя опору, я до ужаса боялась снова погрузиться в одиночество, быть съеденной прежним отчаянием и ненавистью к себе.

...
В тот миг, в оголенной искренности ее мольбы и в его обретенной надежде, было положено начало чему-то древнему и великому. Неосознанно для себя, она сделала первый шаг к воплощению старой легенды, дав миру хрупкий, но реальный шанс на спасение и искупление давних грехов.