Тень Ангела [книга 1]

Следующий день положил начало полному упадку сил. Кира окончательно слегла, не в силах покинуть постель. Её состояние, вопреки ожиданиям и отдыху, не становилось лучше, а неумолимо ухудшалось. Тело разрывали приступы лихорадки: её бросало то в леденящий озноб, то в палящий жар, а ясность сознания таяла с каждым днём, погружая её в беспамятный бред. Аластору приходилось постоянно находиться рядом, чтобы напоить её или скормить ей хотя бы несколько ложек бульона. В редкие моменты, когда она ненадолго возвращалась к реальности, её взгляд задерживался на нём, и на исхудавшем лице проступала слабая, измученная улыбка. Её губы шептали лишь одно, слышное ему словно эхо: «Спасибо». И в эти мгновения что-то в его окаменевшей душе трепетало и согревалось. Пока она спала, он неотрывно наблюдал за ней, замечая каждую прядь её волос, каждую ресницу, лежавшую на бледной щеке, каждый изгиб её миловидного лица, постепенно утрачивавшего жизненные силы.

Однажды, в краткий период относительной ясности, Кира слабым голосом попросила отнести её в ванную, чтобы смыть липкий пот, пропитавший кожу после долгой горячки. Он беспрекословно выполнил её просьбу, усадил на краю ванны и, проявив джентльменскую сдержанность, вышел. Но почти сразу же пожалел об этом. Пока он менял промокшее постельное бельё, из-за двери донёсся оглушительный грохот. Глухой удар из ванной отозвался в его груди ледяным уколом. Он уже был в дверях, сметая всё на своем пути.

Картина, представшая его глазам, сжала ему горло. Кира лежала на холодном кафеле, беззвучно рыдая от беспомощности и отчаяния, потому что её собственное тело больше её не слушалось. Её плечи мелко дрожали, а по щекам текли слёзы бессилия. Не говоря ни слова, он бережно поднял её, снял с неё остатки мокрой одежды и усадил в наполненную тёплой водой ванну. Она покорно сидела, пока намыленная мочалка скользила по её коже, смывая следы болезни. В её сознании царил хаос: мысли вспыхивали и тут же гасли, как искры на ветру. Она пыталась ухватиться за что-то, но каждая мысль ускользала, оставляя после себя лишь смутную тревогу. Порой она вздрагивала и смотрела вокруг дикими, ничего не понимающими глазами, словно человек с провалами в памяти, пытающийся сориентироваться в незнакомом месте. Её взгляд встречался с глазами Аластора, и в тот же момент на её лице появлялась странная, загадочная улыбка, в которой смешивались смущение, раздражение и детская растерянность. Затем она опускала взгляд, уставившись на белую плитку, словно ища в ней ответы.

Аластор ухаживал за ней, как за маленьким, беспомощным ребёнком, и с каждой минутой его грызла тягостная, незыблемая вина. Он понимал, что это он довёл её до этого состояния — сначала той роковой аварией, а потом той ночью, когда он, словно вампир, вытянул из неё остатки жизненной силы, заключённой в её хрупком теле. И самое ужасное, что оба они хранили гробовое молчание о случившемся, делая вид, будто той ночи, полной страсти и отчаяния, никогда не было.

Спустя несколько недель Аластор бросил все дела вне квартиры. Кира теперь почти не приходила в сознание, погрузившись в долгий, тяжёлый сон, прерываемый лишь невнятным бредом и судорожными подёргиваниями. Он практически перестал спать, все его силы уходили на уход за ней. Он покидал дом лишь поздно ночью, чтобы с сверхчеловеческой скоростью сбегать в магазин или выкурить сигарету в безлюдном дворе, и каждый раз стремительно возвращался назад, боясь, что она очнётся без него. А когда она просыпалась, то сразу же звала его слабым голоском — ей нужно было услышать человеческий голос, чтобы убедиться, что она не одна в этом бредовом кошмаре.

Погрузившись в порочный круг болезни, он забыл обо всём на свете. В его мире существовала только она, и все его мысли вращались вокруг её хрупкого, угасающего образа.

За три недели она ужасно исхудала, сбросив больше пятнадцати килограммов. Её лицо осунулось, кожа приобрела мертвенную, восковую бледность. Огромные голубые глаза, казалось, стали ещё больше и глубже, неестественно ярко выделяясь на фоне измождённых черт. Потрескавшиеся губы почти слились по цвету с остальной кожей. Она перестала реагировать на внешний мир. Лишь прерывистое, хриплое дыхание доказывало, что в этом иссохшем теле ещё теплится жизнь. Всего за месяц Кира превратилась из милой, живой девушки в бледную, безжизненную куклу. Её организм отказывался принимать пищу, она с трудом глотала воду, а её внутренние органы один за другим начинали отказывать, медленно и неумолимо затухая.

Приближался людской праздник — Рождество. Он должен был наполнить город светом и радостью. Меньше двух недель оставалось до торжества, и уже сейчас повсюду царила предпраздничная суета. За окнами зажигались гирлянды, в витринах магазинов громоздились горы мандаринов, а прохожие, кутаясь в тёплые шарфы, несли домой пушистые ёлки. Весь мир, казалось, был охвачен весёлым, нетерпеливым ожиданием чуда. Но в одной квартире царила иная реальность. Здесь единственным чудом была хрупкая, едва теплящаяся жизнь, за которой кто-то должен был неотрывно следить, боясь, что этот огонёк может угаснуть от одного неверного дуновения.

После стольких мучительных дней бесплодного ожидания Аластор наконец осознал: чуда не произойдёт, сколько бы он ни вглядывался в её бледное лицо. Чудо нужно было искать самому. Накинув куртку, он бесшумно исчез из квартиры, оставив за собой гнетущую тишину. Прошёл час, другой, пятый, десятый...

В это время ресницы девушки дрогнули. Впервые за долгие дни её слишком большие, запавшие глаза медленно открылись. Тело охватила мелкая дрожь, и она с удивлением обнаружила, что может пошевелить пальцами. Зрачки метались в глазницах, безуспешно пытаясь пронзить густую, почти осязаемую темноту. В квартире царила мёртвая, всепоглощающая тишина, которая с каждым её тяжёлым, хриплым вздохом давила всё сильнее. Каждое движение век казалось ей оглушительно громким, словно шелест сухих листьев под ногами в осеннем лесу. Мысли путались и разбегались, как перепуганные тараканы при внезапном свете; ни одна из них не могла задержаться в сознании дольше секунды.

Постепенно к ней вернулось подобие ясности. Она осмотрела комнату, глаза уже привыкли к мраку.

Всё оставалось неизменным: заваленный книгами стол, громоздкий шкаф, люстра-паутинка под потолком. Её взгляд упал на дверь. Она была закрыта. Ни одна полоска света не пробивалась из-под неё — значит, в гостиной тоже было темно. Холодная волна страха подкатила к горлу.

— Аластор? — её собственный голос прозвучал хрипло и непривычно громко, но темнота поглотила его, не дав ответа.

Она позвала снова, громче, уже чувствуя, как паника сковывает горло.

Тишина.

Тот, кто всегда был рядом, чьё присутствие стало для неё таким же необходимым, как воздух, — не откликался. Она звала снова и снова, и с каждым разом её голос становился всё тише и отчаяннее. Сознание заволакивала ядовитая пелена: он ушёл. Бросил её беспомощную, одну в этой холодной темноте. По щеке скатилась единственная горячая слеза, оставив после себя ледяную дорожку.

Собрав всю свою волю в кулак, она сделала невероятное усилие и сбросила с себя одеяло. Холод моментально обжёг её иссохшую, костлявую кожу, заставив тело затрястись в лихорадочной дрожи. Цепляясь за край кровати, она поднялась, её ноги, похожие на вату, едва держали её. Сделала шаг, потом другой, держась за стены и мебель, как пьяная, покачиваясь на непослушных ногах.

— Аластор... — её голос был теперь лишь жалобным шёпотом, полным детской обиды и страха.

Она добралась до двери и, повернув ручку, распахнула её. Взгляд, полный мольбы и надежды, метнулся по пустой гостиной, слившейся с кухней в одном тёмном пятне.

Никого.

Тишина и пустота были её единственным ответом. И тогда она разрыдалась, бессильно опускаясь на пол в дверном проёме. Она плакала тихо и безнадёжно, повторяя его имя уже не как зов, а как молитву, как заклинание, которое уже не могло спасти. Это был последний, отчаянный выброс сил, подаренный ей паникой. Каждое движение раннее отзывалось в теле огненной болью, мутилось сознание. И когда она рухнула на пол в дверном проёме, она поняла, что это конец. Дальше двигаться было просто нечем.

Спустя двенадцать часов Аластор мчался обратно к квартире, прихватив с собой неожиданного спутника. Они неслись с такой скоростью, что ветер выл в ушах, и, едва добежав до многоэтажки, тяжело дыша, ворвались в подъезд. Через минуту тяжёлая дверь распахнулась, и в квартире вспыхнул свет.

Аластор застыл на пороге, его взгляд упал на маленькую, съёжившуюся фигурку на полу. В следующее мгновение он уже был рядом, молниеносно подхватывая Киру на руки и укладывая на диван. Сердце его сжалось при виде её покрасневших, заплаканных глаз и исхудавшего тела. Он прижал её к себе, вдыхая знакомый, теперь такой хрупкий запах её белых волос, и в голове зазвучали навязчивые, отчаянные слова: «Прости меня. Пожалуйста, прости.»

Спутник, последовавший за ним, замер в нерешительности, не зная, куда деться. Он тихо стоял в стороне, наблюдая за этой сценой.

— Чего встал, как вкопанный? Немедленно обследуй её! — крикнул Аластор, и голос его дрожал от сдерживаемой ярости и страха.

Незнакомец резким движением сбросил капюшон, открыв лицо, которое Аластор знал слишком хорошо — острые черты эльфа, хранившего множество тайн. Тот невозмутимо подошёл к девушке и провёл руками над её телом, но тут же отдёрнулся, будто обжёгся.

— Сними с неё одежду и перенеси на кровать, — резко приказал эльф. — Мне нужен полный доступ к телу для диагностики. Мой метод требует полной концентрации, — с этими словами он бесшумно скрылся в комнате, словно растворяясь в воздухе.

Аластор, стиснув зубы, выполнил приказ и замер у стены, пытаясь не мешать.

— Выйди. Твоё присутствие мешает, — прозвучал из комнаты холодный, раздражённый голос.

Аластор покорно вышел, захлопнув за собой дверь. Последующие полчаса стали для него настоящей пыткой. Он метался по гостиной, не в силах найти себе места — вскакивал, снова садился, закуривал сигарету за сигаретой, глушил кофе горькими глотками. Нервы были натянуты до предела. Он уже снова тянулся к пачке, когда дверь наконец открылась.

Эльф вышел с мрачным, нахмуренным лицом. Пачка сигарет выскользнула из ослабевших пальцев Аластора.

— Ну? — выдохнул он, не в силах больше терпеть.

— Начнём с аварии, — тяжело начал эльф. — При столкновении девушка была на волосок от смерти. Но её собственная, дремлющая в ней божественная сила — текущая не по развитым духовным каналам, а хаотично блуждающая по телу, — инстинктивно бросилась на заживление ран. Она спасла её жизнь, но ценой стала сама. Энергия, для которой в её организме нет проводящих путей — представь сосуд-алавастр, полный света, без каналов, чтобы распределить духовную энергию, — повредила внутренние органы, неприспособленные к такой субстанции. Иммунная система дала сбой, открылись духовные раны. Моё предыдущее вмешательство было лишь временной мерой. С каждым днём её состояние ухудшалось: органы один за другим отказывали, иммунитет падал, а остатки божественной силы, не находя выхода, отравляли её изнутри. Сейчас она на грани. Работа внутренних органов почти прекратилась, мозг на пороге отказа... — Эльф чётко, почти безжалостно выложил диагноз, внимательно следя за реакцией Аластора.

Тот сжал виски, пытаясь осмыслить услышанное. Его глаза пылали алым огнём, в них читалась целая буря — ярость, отчаяние, вина и горькое, беспомощное отрицание.

— Что можно сделать? — голос Аластора прозвучал хрипло, когда он наконец заставил себя говорить, внутренне коря себя за каждый потерянный день.

— Что можно сделать? — эльф с презрением повторил его слова. — Ничего! Она живёт свои последние часы!

— Она не умрёт! — рявкнул Аластор, вцепляясь в плащ эльфа и притягивая его к себе так, что их лица оказались в сантиметре друг от друга. В его демонических глазах пылала не просто ярость, а животный, иррациональный страх. — Ты вытащишь её с того света! Любой ценой! Понял меня?

Холодная волна страха пробежала по спине эльфа, но лицо его осталось каменным. Он с силой оторвал руки Аластора.

— Она — человек! — его слова прозвучали как приговор. — Её духовные каналы неразвиты, сила не пробуждена! Я бессилен. Моя собственная магия, как и твоя, лишена целительных свойств. Разве ты забыл, что меня, изгнанному и причисленному к низшей расе, лишили этого дара? Даже если бы я мог помочь, это дало бы лишь небольшую отсрочку. А совладать с божественной энергией, что разрывает её изнутри, я и подавно не в состоянии. Её природа отвергает мою искажённую силу.

— Варианты есть всегда! — голос Аластора прозвучал как удар хлыста.

— Теоретически — да, но в данном случае они недостижимы! — эльф отступил на шаг, но Аластор был уже перед ним, снова вцепившись в его плащ.

— Какие именно варианты? — его дыхание обожгло кожу эльфа.

— Те, что требуют вмешательства высших! Но ты прекрасно знаешь, ни один из них не протянет палец, чтобы помочь тебе или мне! Даже попытка распечатать её силу — самоубийство!

При этих словах глаза Аластора вспыхнули багровым огнём. — Распечатать?..

— Забудь! Ей нет восемнадцати. Её энергетические каналы ещё не сформированы! Если попытаться высвободить силу сейчас, она просто разорвёт её изнутри! Шансы на успех ничтожны — менее 0,1%!

— Но они есть! — Аластор отшатнулся к окну, его фигура на фоне ночи казалась неестественно напряжённой. — Ты сам сказал — она умрёт в любом случае! Этот ничтожный процент — её единственный шанс!

— Это безумие! — эльф сделал шаг к выходу, но замер, услышав тихий, но неумолимый голос Аластора.

— Ты обязан мне. Помнишь?

Их взгляды скрестились в немой битве, и на этот раз эльф первым отвел глаза, сдаваясь под тяжестью невыплаченного долга.

— Приступай, — приказал Аластор.

— Будет столп света. Его нужно скрыть, — пробормотал эльф, сбрасывая плащ с движением, полным неохоты.

— Я позабочусь об этом.

Аластор исчез в ночи, а эльф направился в комнату, где на кровати лежала бледное, почти бездыханное тело Киры. Он принял медитативную позу напротив неё, закрыл глаза, и по комнате поползло зелёное сияние.

Часы тянулись мучительно медленно. Внезапно за окном взвыл ветер, поднялась снежная буря невиданной силы, поглотившая город в белой мгле. МЧС объявило экстренное предупреждение, призывая всех оставаться в укрытиях.

И в этот момент сквозь шторм и стены многоэтажки пробился ослепительный столп золотого света, бьющий прямо в небеса. Вся комната наполнилась сиянием, исходящим от тела Киры, парившей под потолком. Её кожа просвечивала изнутри золотыми прожилками, словно вместо крови по венам текла расплавленная энергия. Очертания тела терялись в ослепительном свечении, скрывая наготу за завесой божественного сияния.

Вернувшийся Аластор застыл на пороге, поражённый зрелищем. Он знал о свойствах божественной силы лишь по легендам:

Снятие печати с сосуда божественного тела должно происходить в ключевые годы — пять, десять, пятнадцать и восемнадцать лет, когда энергетические каналы наиболее пластичны. Главное — не возраст, а готовность каналов выдержать мощь высвобождаемой энергии. Пропустив восемнадцатилетие, носитель в дальнейшем может и не раскрыть силу вовсе.

Также целебные свойства божественной энергии могут передаваться через физический контакт, особенно во время интимной близости, когда тела на мгновение становятся единым целым. Но забрать силу полностью можно лишь через особый ритуал, и только после её полного раскрытия.

Аластор также помнил признаки рождения ребёнка с божественным даром — неслыханный звёздопад, безгрозовые молнии, озаряющие целый город. Именно по этим знамениям его отец, Аверилл, когда-то нашёл Киру.

Всё это Аластор изучал с жадностью отчаяния — существо с рождения с повреждёнными энергетическими каналами, он не мог развивать собственные способности и видел в её силе единственный шанс обрести могущество. Но сейчас, глядя на её преображённое страданием лицо, в его душе шевельнулось что-то странное, живое...

В тот миг все прежние расчёты и цели Аластора рассыпались в прах. Он забыл, зачем прибыл в этот город, забыл о своём стремлении к могуществу. Теперь он, затаив дыхание, ждал лишь одного чуда — чтобы хрупкое тело на кровати выжило. Он отчаянно надеялся, что раскрывающаяся сила исцелит Киру, что она проснётся здоровой, а кошмар болезни навсегда останется в прошлом.

На следующий день ослепительный столп света по-прежнему бил из тела девушки, пронзая небеса. Эльф, весь в поту, с тёмными кругами под глазами, вышел из комнаты, его лицо было искажено усталостью и дурным предчувствием.

— Печать не поддаётся, и это скверный знак, — его голос прозвучал хрипло. — Процесс никогда не длится дольше суток. У неё же он перешёл на вторые. Это ненормально.

— Свет всё ещё исходит от неё, она дышит, — Аластор стоял у окна, его кулаки были сжаты. — Значит, не всё потеряно.

— Всё как раз потеряно! — резко парировал эльф. — Буря скоро стихнет, и этот свет увидят! Такое замедление — верный признак того, что сила не раскрывается, а рассеивается! Надо прекращать, пока нас не обнаружили!

— Это лишь предположение, — голос Аластора стал тихим и опасным. — Она жива. А значит, ты продолжишь. Ты доведёшь начатое до конца.

— Ты ослеп! — эльф с силой сжал виски. — Если люди увидят это, на нас обрушится гнев самих Богов!

— Старые роскозни! — Аластор резко обернулся, и в его глазах заплясали багровые искры. — Страшилки для непослушных детей! Хватит трепаться и делай то, что должен!

— Моя вера крепче твоих домыслов! Я ухожу. Эта затея с самого начала была обречена, — эльф решительно шагнул к выходу.

Он не успел сделать и двух шагов. Воздух сгустился и Аластор с небывалой силой впечатал эльфа в стену. Треснула штукатурка, повалившись на болотные волосы маленькими крупицами. По углам губ эльфа выступила алая роса. Настоящий, животный ужас сковал его нутро.

— К-как... Ты не должен был... — он захрипел, пытаясь вырваться из тисков.

— Ты забыл, кому обязан жизнью? — лицо Аластора исказила холодная ярость. — Либо ты стираешь свой долг, доведя дело до конца, либо твой долг аннулируется вместе с твоим существованием. Выбирай.

Хрупкое тело эльфа затрепетало под давлением истинной силы, превосходящей его собственную. В его расширенных зрачках отразился первобытный страх. Наконец, он коротко кивнул.

Аластор отступил, и эльф бесформенной массой сполз на пол, судорожно глотая воздух.

— Долг... будет считаться погашенным? — выдохнул он, поднимаясь и опираясь о стену. — Даже если она не выживет?

— Даже если не выживет, — безразличным тоном подтвердил Аластор.

— Она... так же дорога тебе, как моя семья — мне? — в голосе эльфа прозвучала непривычная мягкость, взгляд его унёсся вдаль, к воспоминаниям о любимых лицах.

— Дорога, — твёрдо подтвердил Аластор.

Эльф замер, его взгляд на секунду стал отсутствующим, будто он заглянул куда-то далеко, в свой собственный давно забытый ад. Боль, которую он видел в глазах Аластора, была ему до жути знакомой. Той самой болью, что грызла его, когда он смотрел на своих угасающих детей. И в этот миг он перестал быть просто должником. Он стал тем, кем был давно — отцом и мужем, готовым на всё.

Расправив одежду, он выпрямился. В его глазах больше не было страха или нежелания — лишь холодная, отточенная решимость.

— Тогда я сделаю всё, что в моих силах.

Он развернулся и шагнул в ослепительное сияние комнаты, оставив Аластора наедине с тягостными мыслями. Он понимал эту внезапную перемену. У эльфа, этого изгнанника, осталось то, ради чего стоит жить и действовать, — его семья. Воспоминания о жене-эльфийке, о трёх детях с золотистыми волосами... Счастливая жизнь высшего существа, была разрушенна болезнью, поразившей его детей. Отчаявшись, эльф вступил в запретный сговор с низшими, и Аластор стал его единственной надеждой. Он помог им, нашёл лекарство, но цена оказалась высокой — раскрытая связь, суд, изгнание... Чтобы спасти жену и детей, эльф взял всю вину на себя и был изгнан из Эдема — царства высших. Его долг перед Аластором стал неизмерим. И теперь, в этой залитой светом комнате, он мог наконец расплатиться по всем счетам, отдав всё за чужую, но такую же дорогую кому-то жизнь.