Тень Ангела [книга 1]

Утро началось как обычно: сборы в школу, торопливый завтрак. Я уже собиралась выходить, как моё внимание привлекла непривычная картина — в гостиной стоял Аластор, полностью собранный и готовый покорять подиум.

Что меня удивило: во-первых, он вообще присутствовал здесь в этот час, что уже было редкостью. Во-вторых, на нём не было и следа вечерней усталости или похмельной апатии, под которыми он обычно скрывался. До сегодняшнего дня третьего варианта развития событий для него почти не существовало.

— Ты куда-то направляешься? — не удержалась я от вопроса, с нескрываемым удивлением разглядывая его. Стильно одетый, идеально побритый, с непривычно спокойным, а не отрешённым выражением лица.

— Да. Подвезу тебя до школы, — его взгляд, лишённый привычной колкости, скользнул по мне, и он взял со стола ключи от машины.

«Может, у него просто дела по пути? — пронеслось в голове. — Нет, не стоит искать подвох там, где его может и не быть.» Я решила принять эту перемену как данность.

Он довёз меня до самых ворот, что уже было сюрпризом, но затем вышел из машины и проводил меня до входа в школу. Это уже окончательно выходило за рамки понимания его поведения. Вокруг кипела утренняя школьная жизнь, и наше появление не осталось незамеченным. Девушки, завидев нас вместе, начинали с нескрываемым любопытством разглядывать нас. Они видели эффектного, уверенного в себе молодого человека, сопровождающего самую заурядную, ничем не примечательную школьницу. Даже ученицы из «А» класса, обычно демонстрирующие надменное равнодушие, украдкой поглядывали на него из-за спин других учащихся. Я чувствовала себя неловко, совершенно не в своей тарелке; перспектива стать объектом всеобщего обсуждения пугала до ужаса.

— Если почувствуешь себя плохо — сразу звони, — его голос прозвучал неожиданно заботливо.

— Ты это серьёзно? — не смогла я сдержать нового приступа изумления.

Больше никакого логического объяснения его поступкам я найти не могла. «Это точно Аластор? Может его подменили?»

— Абсолютно серьёзно. Не заставляй меня выглядеть глупцом и не превращай мои слова в шутку, — он остановился у входа и проводил меня взглядом, пока я не скрылась в здании.

Обладатель чёрных как смоль волос и пронзительного взгляда ещё какое-то время стоял на месте, дожидаясь, пока школьный двор опустеет и любопытные глаза исчезнут из школьных окон. Лишь тогда он развернулся, за долю секунды пробежал к машине и уехал, оставив за собой лишь лёгкий след шин и взбудораженное духовной силой пространство.

Я медленно пробиралась по шумным, наполненным гомоном коридорам. Едва я переступила порог нашего кабинета, как меня, словно по команде, окружили одноклассницы из 11 «Б».

— Кира, это твой парень?
— Где ты с ним познакомилась?
— Вы давно вместе?
— Если вы расстанетесь, дашь мне его номер?
— А как его зовут?
— Он правда к тебе не равнодушен? Как ты такого альфу охмурила?

Я в замешательстве отступила назад, вплотную прижавшись к стене. Они обступили меня со всех сторон, забрасывая бесконечными вопросами. На мгновение я онемела, беспомощно открывая и закрывая рот.

Когда одна из девушек нечаянно толкнула меня локтём, я наконец встряхнулась, собрала всю свою волю и твёрдо произнесла:
—Он мне не парень, просто друг!

На несколько секунд воцарилась тишина, которую тут же сменила новая волна любопытства.

— У него есть девушка?
— Откуда ты его знаешь?
— Можешь нас познакомить?
— Это правда его машина?
— Он ведь из богатой семьи?
— Я не ошиблась, это же новенькая BMW?

Положение ничуть не улучшилось, изменилась лишь тематика вопросов. Я стояла, словно вкопанная, не в силах вымолвить ни слова и не имея возможности пробиться к своей парте. Спасение пришло со звонком. Вернее, в лице учителя, который вошёл в класс одновременно с его звуком. Я быстро юркнула на своё место, стараясь отодвинуться как можно дальше от всех, лишь бы меня оставили в покое.

Слишком много суеты за одно утра.

Голос учителя расплывался где-то на фоне, превращаясь в монотонный гул. Я автоматически выводила в черновике незамысловатые узоры — цветы, лепестки, переплетающиеся линии. Но голова отказывалась мыслить, раскалываясь на части, будто весенний лёд под напором талой воды. К последним урокам я полностью обмякла; коварная слабость подкралась со спины, сковывая каждое движение. Даже держать ручку было трудно.

После недолгой внутренней борьбы я всё же написала Аластору, вежливо поинтересовавшись, сможет ли он меня забрать. Ответ пришёл мгновенно и был утвердительным. Я с трудом добрела до выхода, где он, появившись словно из ниоткуда, без лишних слов подхватил меня на руки. Устроив поудобнее, он понёс меня к машине. Разумеется, я была ошеломлена, но не нашла слов для возражений. Да и помощь в такой ситуации была более чем кстати.

— Учителя так усердствуют, что к полудню с ног валишься? — его первый вопрос касался непосредственно меня, и что удивительно — в нём не было ни намёка на упрёк, лишь обыкновенное, даже с оттенком заботы, любопытство.

— Нет, материал как раз был несложный, — вяло ответила я, а ощутив комфорт мягкого сиденья, растаяла в нём, как последний снег на весеннем солнце.

— Тогда в чём причина такой усталости? — не унимался он.

— Да в девчонках и их глупых вопросах, — я отвернулась к окну, уставившись на мелькающий городской пейзаж.

— М-м? — он с недоумением взглянул на меня. — Разве ты с кем-то общаешься?

— Нет, ни с кем. Но просто подумай, кто утром провожал меня до школы? Ты. И причина всех этих нелепых расспросов, разумеется, тоже ты, — на его лице тут же проступила самодовольная улыбка, в то время как мне было тяжело даже сидеть.

— И о чём же они спрашивали?

— Разве это так важно? — резко оборвала я его, заподозрив желание потешить своё самолюбие.

— В принципе, не очень, — улыбка тут же сошла с его лица, и я даже почувствовала легкое сожаление.

«Что-то я сегодня с ним излишне резка, а он ведь подвозит меня, да ещё и по собственной инициативе.»

— Сначала они набросились с расспросами: как тебя зовут, где я тебя нашла, мой ли ты парень... и в таком духе, — Аластор снова разгладил морщины на лбу.
—Но когда я выкрикнула, что ты просто друг, вопросы сменились: есть ли у тебя девушка, познакомлю ли я кого-нибудь с тобой, устрою ли встречу... Благо меня спас учитель, вошедший в класс. Иначе я не знаю, как бы выбралась из их окружения, — после этих слов его улыбка снова угасла, на сей раз окончательно.

— Понятно, — грубо отрезал он, уставившись на дорогу.

«Что же его расстроило? Неужели думает, что я должна была раздать его номер?»

Привезя меня домой, Аластор мгновенно исчез, сославшись на внезапно возникшие дела. Я осталась ждать хозяйку квартиры — она всегда появлялась в один и тот же день, словно швейцарские часы, чтобы собрать квартплату, как дань. Сегодняшний день был тем самым роковым числом, когда мои последние, так бережно хранимые деньги должны были перейти в её руки.

Сверяясь с часами, я заметила, что она опаздывает. Минута за минутой тянулись мучительно медленно, превращая ожидание в настоящую пытку.

«Неужели нашла других жильцов? Тех, кто предложит больше? И теперь даёт мне время на выселение таким молчаливым намёком? За полтора года она ни разу не опаздывала... Что-то не так.»

Тревога сжимала горло. Я начала метаться по комнате, прислушиваясь к каждому шороху за дверью, но в ответ была лишь гнетущая тишина.

...
Вернувшись ближе к вечеру, Аластор застал странную картину: Кира лежала без движения на полу в гостиной.

— Эй, что ты тут на полу устроила? — он мгновенно оказался рядом, опускаясь на колени. Только разрезаемый движением воздух просвистел в ушах. Обнаружив, что она без сознания, его голос потерял всю свою привычную резкость. — Совсем себя замучила, дурёха!

Он бережно поднял её и отнёс на кровать. Взгляд его скользнул по комнате в поисках чего-то необычного. Всё оставалось на своих местах, если не считать потрёпанный дневник на столе, рядом с которым лежала синяя ручка.

С лёгким, непонятным даже ему самому волнением, он взял тетрадь и открыл её на последней записи, датированной недельной давностью:

«Этот день оказался одновременно прекрасным и ужасным. Я сидела в кабинете, когда за окном вдруг повалил снег. Мне удалось незаметно выскользнуть на улицу. Помню, как застыла в восхищении, наблюдая за кружащимися хлопьями, и так увлеклась, что не заметила приближающихся шагов. Лишь через несколько мгновений я осознала, что сзади кто-то есть. Подумала — одноклассники. Но хуже всего было увидеть его. Уилла. Его глаза впились в меня. Я так долго зашивала свои раны, но в тот миг все швы разошлись. Зачем я только вышла? Слёзы хлынули ручьём, и я убежала. Сердце ныло и трепетало при одной мысли о нём. Я не смогла выбросить его из головы! И не знаю, смогу ли когда-нибудь...»

Глаза Аластора налились кровью. Глухой, животный гнев поднялся из самой глубины его существа. Он жаждал встретиться с этим ничтожеством, разорвать его в клочья, сжечь дотла, а пепел развеять по ветру — стереть саму память о его существовании.

Но затем он снова склонился над спящей Кирой, и его обоняние уловил её запах — лёгкий, едва уловимый. Этот аромат проник в него глубже любого наркотика, окутал сознание и погасил бушующий внутри пожар. Алая пелена перед глазами рассеялась, сжатые кулаки разжались. На его губах появилась слабая, почти неуловимая улыбка, когда он вышел из комнаты. С каких это пор она стала для него сильнее всех сигарет и одурманивающих веществ, в которых он привык тонуть? Он не мог понять.

...
Поздним вечером я пришла в себя в собственной кровати.

«Опять? Снова обморок? До чего же это всё изматывает...»

Я вышла в гостиную и заметила спящего Аластора. Едва я попыталась разглядеть его лицо, как он мгновенно проснулся — словно его сознание отслеживало каждый мой шаг даже во сне.

— Как самочувствие? — Он быстро подошёл ко мне, его пальцы легли мне на лоб, затем на запястье, проверяя пульс, после коснулись щёк.

Ошеломлённая такой внезапной заботой, я отстранилась, на моём лице застыла растерянная улыбка. С ним в последнее время творилось что-то необъяснимое.

— Тебе не кажется, что это слишком близко? — сказав это, я поймала себя на фальшивости собственной улыбки и поспешила её сбросить. — Я отдохнула и более-менее пришла в себя.

Сначала его глаза широко распахнулись от удивления, но затем он с облегчением выдохнул. Забота — это, конечно, приятно, но дистанция никогда не бывает лишней.

— Хозяйка не приходила? — этот вопрос внезапно вклинился в мои мысли, полностью переключая их ход.

— Нет. А с чего бы ей приходить? — Аластор отошёл к плите и с невозмутимым видом принялся готовить. Нарезал овощи, зажёг конфорку.

«Настоящий хранитель очага, любо-дорого смотреть,» — с иронией подумала я.

— Чтобы получить с нас деньги. А раз она не появилась... Может, нас выселяют? — Внезапно охваченная тревогой, я опустилась на диван и, по старой привычке, начала теребить пальцы ног, уставившись на движение серых носочков.

— С моей квартиры — и вдруг кто-то будет брать деньги? Ты меня насмешила, — он усмехнулся, привлекая моё внимание. На его лице играла загадочная, почти торжествующая улыбка.

«Я что-то упустила? В чём подвох?»

— Она твоя и моя, только пока мы платим. А раз платёж не внесён... значит, нам пора собирать вещи. — я пристально вглядывалась в его лицо, а он, кажется, был на грани нового приступа смеха. «Неужели я выгляжу так смешно?» — Ты что, смеёшься надо мной?

— Просто у меня хорошее настроение, — ответил он, и эта загадочная улыбка не сходила с его лица.

Если бы от меня что-то зависело в этом мире, я бы стёрла это самодовольное выражение с его лица. Меня всегда раздражало, когда надо мной смеются; это вызывало чувство стыда и неловкости, даже если я ни в чём не была виновата.

— Послушай, ты что-то от меня скрываешь? — не выдержала я.

— А что я могу скрывать? Разве что факт покупки этой квартиры, — теперь он уставился на меня в ответ, явно ожидая моей реакции.

— Ты шутишь! — я с укором взглянула на него и в изнеможении повалилась на неубранный диван.

— Ни капли! — его ухмылка стала лишь шире.

— И откуда у тебя такие деньги? — скептически спросила я, подозревая, что меня просто водят за нос.

— Забыла, на какой машине я тебя в школу вожу? — теперь пазл в моей голове начал складываться, но осознание всё равно приходило с трудом.

— Ты сейчас серьёзно? — я поднялась с дивана.

Столько нервов было потрачено впустую, а он всё это время шутил. Приколист чёртов!

— Абсолютно серьёзен, — на его лице сияла победоносная улыбка, а моё настроение взлетело до небес.

— Ты же не выгонишь меня из своей квартиры? — восторг заставил меня подпрыгнуть на месте, и я принялась весело скакать на диване.

Раз уж он сам не заговорил об этом и даже не намекал, значит, не собирался избавляться от своей надоедливой соседки, и это меня несказанно радовало.

— Это будет зависеть от твоего поведения! — снова поддразнил он.

— А как я должна себя вести? — я подошла к столу, подперев лицо руками, и с улыбкой посмотрела на нового хозяина не только этой кухни, но и всей квартиры.

— Слушаться меня беспрекословно, не хандрить и... ублажать меня по ночам.

Мои брови сдвинулись, и я тут же метнула в него грозный взгляд, полный немого возмущения.

— Если последнее — не шутка, я немедленно начну собирать вещи.

— Шучу, конечно! — Аластор бросил на меня оживлённый взгляд и, отвернувшись, снова погрузился в готовку.

...
Глубокой ночью, любитель ночных похождений уже был готов погрузиться в сон, как его сознание пронзили приглушённые звуки, доносящиеся из комнаты Киры. Его уши, чуткие к малейшему шуму, мгновенно оторвались от мягкой подушки, вслушиваясь в доносящееся из-за двери. Оттуда слышался невнятный бред, прерывающийся тяжёлым, прерывистым дыханием.

Поднявшись с дивана, он бесшумно скользнул в её комнату. Девушка лежала с закрытыми глазами, не реагируя на внешний мир. Её лицо пылало неестественным румянцем, черты искажались гримасами, а пересохшие губы беззвучно шептали что-то невнятное. Всё её тело время от времени вздрагивало в лихорадочной дрожи.

Мужская рука осторожно, почти невесомо, прикоснулась к её лбу — кожа была сухой и обжигающе горячей. Он мгновенно вернулся с влажным полотенцем, аккуратно положил его ей на лоб и откинул одеяло, давая разгорячённому телу возможность остыть.

Практически всю ночь он не отходил от неё, бдительно следя за её состоянием. Когда её бросало в жар — раскрывал, когда начинало бить дрожь — укутывал всеми одеялами, какие только смог найти в квартире. Всю ночь он терпеливо менял компрессы, его движения были точными и бережными. И лишь под утро, когда первые лучи солнца возвестили о скором рассвете, жар наконец отступил. Только тогда Аластор позволил себе расслабиться и тихо, с облегчением, выдохнул.

...
Кира медленно открыла глаза, и первое, что увидела, была спящая фигура Аластора.

Он сидел на полу, прислонившись к стене, его руки лежали на краю кровати, а на них — склонённая голова. Первой реакцией девушки было возмущение от его присутствия в её спальне, но вскоре на её бледном лице проступила слабая улыбка. Наконец-то она смогла сделать то, о чём давно мечтала: её пальцы нежно коснулись его чёрных волос. Раньше он всегда огрызался, стоило ей приблизиться, яростно охраняя своё личное пространство. Но сейчас, проснувшись, Кира чувствовала себя совершенно разбитой и поняла, что о школе сегодня не может быть и речи.

Преодолевая слабость, она приготовила лёгкий завтрак и устроилась на диване, уткнувшись в телефон. Однако что могла найти в социальных сетях та, у кого не было ни одного настоящего друга?

Картина вырисовывалась безрадостная, но привычная. Она давно смирилась с одиночеством, хотя в последнее время рядом всегда был Аластор, словно заменяя ей семью. Погружаясь в размышления, она с горечью осознавала, как много он для неё делает, в то время как она не могла предложить ему ничего взамен. Порой она по старой привычке грубила ему, и хотя он никогда не оставался в долгу, в его поведении стало заметно больше мягкости.

От этих мыслей её охватывало раздражение на саму себя. Она чувствовала себя бесполезной, но при этом не могла представить себя без него — ведь у неё не было ничего своего. Дело было не в желании уйти, а в мучительном стыде от осознания, сколько сил, а в последнее время и денег, он на неё тратил. Она была бесполезна даже в домашних делах.

...
Аластор пробуждался постепенно, веки отказывались подниматься от проведённой бессонной ночи. Кровать Киры была аккуратно застелена, её в комнате не было. В квартире же стояла звенящая тишина. Его охватила тревога.

«Неужели эта безумица потащилась в школу в таком состоянии?»

Он поднялся и вышел в гостиную. Никого.

— Вот дура безмозглая! И куда её понесло? — вырвалось у него с искренней злостью, и он уже направился к выходу, как из-за спинки дивана показалось знакомое лицо.

— С чего это ты меня обзываешь? — на её лице вспыхнуло негодование, и она обиженно надула губы. Аластор застыл на месте, ошеломлённый её внезапным появлением.
—Бесстыдник! Не успел проснуться, как с твоего рта начинают сыпаться гадости, — её обиженное лицо снова скрылось за диваном, а он с трудом пришёл в себя.

— Как самочувствие? — задав вопрос, он направился к холодильнику, отбрасывая дурные мысли и пытаясь настроиться на завтрак, который совсем не хотелось есть после бессонной ночи.

— Ни стыда, ни совести! Сначала извинись, а уж потом со мной разговаривай, — Кира поджала губы, демонстративно обижаясь. Но, увидев, как Аластор занят готовкой, смягчилась.
—Не очень. Чувствую себя выжатым лимоном.

— Неудивительно! — Аластор медленно нарезал что-то на разделочной доске, его тело покачивалось из стороны в сторону, словно у лунатика. Несколько часов сна не смогли восстановить его силы, и веки предательски слипались. Кира сразу это заметила.

— Послушай, может, ты ещё поспишь? — она поднялась с дивана и приблизилась к нему.

— Нет, я выспался. Сейчас закончу, — уверенно произнёс он, словно пытаясь убедить в этом прежде всего себя.

— И кстати, что ты делал у моей кровати ночью...

Но в этот момент его рот разинулся в глубоком зевке, и из-за рассеянности нож, которым он нарезал красный перец, соскользнул и с силой прошёлся по его пальцам. Мелькнула алая кровь, обнажив плоть, но почти мгновенно рана затянулась, словно её и не было. Кира вскрикнула от неожиданности.

— Что... Что это было? — в её голове тут же закружились самые невероятные догадки.

«Обман зрения? Он что, издевается надо мной? Решил меня добить подобными розыгрышами?» И вот тогда Аластор по-настоящему очнулся и осознал всю серьёзность произошедшего. На его лице появилась натянутая улыбка, такая же неубедительная, как и его последующие слова.

— Это всего лишь фокус, — произнёс он, переставая резать овощи и отправляя их на сковороду.

— Ты меня разыгрываешь? Хватит уже играть на моих нервах! — Кира недовольно фыркнула, но пристально осмотрела его руку, пытаясь обнаружить следы пореза.

— Что? Хочешь, чтобы я повторил этот фокус на тебе? — на его лице появилась злорадная ухмылка, и он сделал шаг в её сторону, всё ещё сжимая в руке нож.

— Иди к чёрту! Сам играйся со своими ножами и вилками, а я посижу в стороне, — по спине Киры пробежали холодные мурашки.

Она быстро отошла от него и уселась на диван. Она совсем забыла, как он умеет пугать своими мрачными шутками.

«Ну и мастер он устраивать представления! Настоящий психопат!»

Аластор довольно усмехнулся про себя.

«Чуть не раскрыл все карты. С этим нужно быть осторожнее.»

***
Наступила неделя, когда я с трудом дожила до последнего учебного дня. К моим обычным недомоганиям присоединилось что-то новое, странное и изматывающее. Способность концентрироваться на уроках полностью покинула меня, а собственные мысли рассыпались, не желая складываться в единую картину. Моё тело стало чужим — ватным, непослушным, будто его настоящая хозяйка навсегда покинула его. Голова гудела непрекращающейся болью, и каждое утро я просыпалась с ощущением, будто всю ночь меня мололи в жерновах.

В больнице, как и прежде, не нашли ничего определённого. Взгляды врачей говорили красноречивее любых слов: они считали, что я просто симулирую, чтобы прогуливать уроки. Что ж, очень удобное предположение.

Пока я проживала в квартире Аластора, не внося никакого вклада, совесть начала мучить меня невыносимо. В конце концов, я обратилась за помощью к родителям. Они откликнулись немедленно. Отец начал еженедельно переводить мне небольшое количество денег, которые я целиком отдавала Аластору. Хотя по его выражению лица было ясно, что для него эти деньги — сущие пустяки, для меня же они становились символическим искуплением. Так я хотя бы отчасти отмывала свою совесть.

Отчасти — но не полностью. В этом-то и заключалась главная проблема.

Вскоре мне пришлось уйти на больничный: учителя, увидев моё полное бессилие, сами настояли на этом. Теперь мои дни проходили в четырёх стенах: полдня я спала, а остальное время пыталась хоть как-то себя развлечь. Аластор окружал меня заботой, и со стороны мы, наверное, напоминали слишком опекающего старшего брата и его избалованную сестрёнку. Это могло выглядеть мило, но учитывая, что мы знакомы всего ничего — шёл лишь четвёртый месяц — такая преданность не могла не настораживать. В какой-то мере я продолжала испытывать к нему опаску, и это было скорее здоровым инстинктом самосохранения, чем необоснованным страхом.

Однако искоренить зародившуюся привязанность я уже не могла, а потому решила отбросить чувство опасности и довериться текущему моменту.

Аластор никогда ничего не требовал взамен, ни к чему не принуждал. Всё, что он делал, было направлено на моё благополучие, словно он пытался загладить какую-то неведомую мне вину. Хотя, возможно, мне это лишь казалось, и со стороны ситуация выглядела совершенно иначе. Может статься, я и вправду стала для него кем-то незаменимым — напоминала кого-то из прошлого или просто пробудила в нём что-то искреннее.

В глубине души он был добр — я в этом не сомневалась. Просто тщательно скрывал это под маской грубости, сарказма и напускной чёрствости. Я не знала, какие жизненные бури превратили его в такого, но была готова принимать его именно таким, каким он представал передо мной сейчас.

Ещё один день больничного тянулся медленно и однообразно. Я устроилась на своём привычном месте — на диване, который Аластор негласно разрешил мне считать своим уголком до ночи. Закутавшись в мягкий коричневый плед, я наблюдала за тем, как за окном в предвечерних сумерках кружится первый снег. Зима вступила в свои права окончательно. На календаре уже значились первые числа декабря; за стеклом стоял пронизывающий холод, а под моим укрытием было по-домашнему тепло. Не хватало лишь чашки горячего чая, но даже на это простейшее действие у меня порой не оставалось сил. Организм отчаянно сопротивлялся любым попыткам сдвинуться с места, отвечая на них гулом в висках и ватной слабостью в ногах.

Что это за напасть обрушилась на меня? За какие прегрешения? За всю свою жизнь я не припоминала ничего подобного — мое здоровье всегда было крепким, нерушимым, как скала. Головные боли, конечно, случались — сказывался и переходный возраст, и постоянное давление со стороны матери, требовавшей успехов в учёбе. Но нынешнее состояние не поддавалось никакому разумному объяснению. В шутку я готова была списать его на происки потусторонних сил.

За окном окончательно стемнело, и вот на пороге наконец появился Аластор, весь запорошенный снегом, с тяжёлыми пакетами продуктов в руках. Он ввалился в прихожую с таким видом, будто прошёл пешком через всю страну, и у меня защемило сердце. Он устроился на работу и теперь пропадал там по нескольку дней в неделю. Мне было не совсем понятно, зачем ему это нужно — ведь он разъезжал на дорогой машине, — но, видимо, существовали причины, по которым его финансовые возможности оказались ограничены. Может быть, он, как и я, сбежал из-под опеки семьи?

Но тогда на какие средства он приобрёл эту квартиру? Загадка.

— Сильно устал? — спросила я, одновременно пытаясь высвободиться из плена пледа, чтобы помочь ему разобраться с покупками.

Его уставший взгляд упал на мои неуклюжие попытки.

— Сиди на месте, — мягко, но твёрдо произнёс он, принимаясь раскладывать продукты. — Я сам со всем управлюсь. Не стоит лишний раз напрягаться.

— Эй, я не настолько беспомощна, чтобы не могла помочь с таким пустяком, — возразила я, чувствуя, как во мне закипает лёгкое раздражение. — Я вполне способна передвигаться, знаешь ли.

— Что будешь на ужин? — проигнорировал он мои слова.

Он и впрямь обращался со мной как с полным инвалидом.

— Я уже приготовила ужин, — буркнула я в ответ и закуталась в плед с ещё большим усердием. — Лучше сам садись и поешь.

Вместо благодарности я вновь услышала то, что слышала почти каждый день на протяжении последних недель.

— Сколько раз мне ещё повторить: твоя задача — сидеть спокойно и восстанавливать силы! — в его голосе вновь зазвучали знакомые нотки раздражения. — Всё, что нужно, я сделаю сам! Если ещё раз встанешь без необходимости, закрою тебя в комнате! Ясно?

Он требовал, чтобы я бездействовала, но я физически не могла сидеть сложа руки! Я и так пользовалась всеми его благами, почти полностью существовала за его счёт, а в ответ на любые мои попытки выразить своё беспокойство слышала лишь: «Не забивай себе голову и пользуйся». Легко сказать! Но моя совесть — не кран, который можно повернуть и перекрыть поток переживаний.

— Я всего-навсего приготовила ужин, — парировала я, чувствуя, как во мне закипает обида. — И, вообще, ты всего на несколько лет меня старше, а разговариваешь со мной как с несмышлёным ребёнком. Я тебе не младшая сестрёнка, обязанная слепо повиноваться каждому твоему слову. Так что ешь и помалкивай.

Мои слова, судя по всему, достигли цели. Он резко развернулся ко мне, и его глаза, обычно скрывавшие любые эмоции, теперь пылали скрытым огнём. В них читалась такая ярость, что мне стало не по себе.

— Откуда тебе известен мой возраст? — прозвучало резко, почти как обвинение.

— Откуда откуда? Из паспорта, — не сдавалась я, чувствуя, как учащается моё дыхание. — Ты же когда-то нагло просмотрел мой, вот и я изучила твой. Мы в расчёте, всё честно!

Услышав это, он, к моему удивлению, несколько остыл. Напряжение спало с его плеч, но взгляд оставался настороженным.

— Подделка, — равнодушно бросил он, и по моей спине пробежал холодок.

— Подделка? Но зачем?

— Тебя это не должно ебать! — отрезал он с такой резкостью, что я невольно отпрянула.

— А вот ебёт! — вырвалось у меня, и я тут же сжалась, осознав, что перешла черту.

— Ещё одно матное слово — и оторву тебе язык, — его голос прозвучал тихо, но в этой тишине таилась сталь. — Поняла?

— Сам изъясняешься далеко не литературно, а мне запрещаешь! — не унималась я, чувствуя, как во мне просыпается упрямство. — Уж если взял на себя роль старшего братца, так показывай подобающий пример.

Он не ответил, лишь тяжело вздохнул и, не проронив больше ни слова, принялся за еду. Я же не отводила от него взгляда, чувствуя, как во мне клокочет десяток невысказанных вопросов.

— Так сколько тебе на самом деле лет? — наконец сорвалось с моих губ.

— Тридцать пять, — спокойно ответил он.

— Тридцать пять? — моё воображение отказывалось принимать эту цифру. Он выглядел так молодо, почти как студент. — Но это же невозможно...

От неожиданности я поперхнулась и, безнадёжно запутавшись в одеяле, попыталась откашляться и высвободить руку, но тщетно.

И не удержав равновесие в своем пледе, завёрнутом вокруг тела в кокон, я полетела с дивана, но в ту же секунду оказалась поймана Аластором. С насмешливой улыбкой он опустился на пол, продолжая держать меня в  запутанном свёртке. Я пребывала в двойном шоке, беспомощно хлопая ресницами и глядя на него из своего тканевого укрытия. Я уже приготовилась к болезненному падению, но он, находившийся за пять метров, поймал меня быстрее, чем я успела моргнуть. Это произошло с необъяснимой скоростью.

— Ты профессиональный спортсмен? — выдохнула я.

— С чего такие догадки? — он поднял бровь.

— Как ты преодолел это расстояние за мгновение ока?

— Просто взял и пересёк, — он ответил с лёгким замешательством, словно и сам не отдавал себе отчёта, что сотворил невозможное.

Прошла всего секунда, а он уже был рядом. Я решила отложить эти вопросы — куда интереснее оказалась наша текущая ситуация. Он сидел на полу, держа мой кокон, а я, как заворожённая, смотрела на его лицо, оказавшееся в десяти сантиметрах от моего. Нарушение личного пространства! И всё же я не могла оторвать взгляд, пока наконец не осознала всю нелепость положения. Резко дёрнувшись, я снова попыталась высвободиться, но лишь сильнее запуталась и снова чуть не грохнулась лбом об пол. Аластор с лёгкостью поддержал моё равновесие, и наконец, не без его помощи, я выбралась из тёплого плена и поспешно отползла на диван.

Он же остался сидеть на полу, углы его губ были приподняты, а во взгляде читалось удовлетворение. Он даже забыл про еду, которую до этого уплетал с волчьим аппетитом.

— С-спасибо, — наконец выдавила я, чувствуя, как горят щёки.

— Всегда к твоим услугам.

— Ты всё-таки соврал про возраст? Тебе не может быть больше тридцатника.

— Ни капли.

— Да не может быть! — я не могла понять по его выражению лица, шутит он или говорит правду. — Ты не выглядишь на этот возраст! У тебя даже ни одной морщинки нет!

— Твое право — верить или нет, — невозмутимо ответил он, поднимаясь с пола и возвращаясь к ужину.

Его слова казались сомнительными. Я бы дала ему максимум двадцать один.

— Ладно, допустим, я верю. Но если документ поддельный, значит, и имя твоё ненастоящее? — я решила использовать любую возможность, чтобы докопаться до истины. Даже болезнь не могла погасить моё любопытство.

— Нет, имя настоящее. А вот всё остальное — фальшивка.

— Значит, и адрес прописки ненастоящий? Тогда откуда ты? — это был главный вопрос. Мы жили вместе месяцами, а я не знала о нём элементарного.

— Оттуда, где тебе вряд ли доведётся побывать.

— Я могу найти его на карте! — не сдавалась я, уже мысленно готовясь к поиску.

— Его нет на картах. Не трать время.

Он был непробиваем. Меня раздражало его нежелание открываться.

— Вот тебе не стыдно? Мы живём бок о бок уже 4 месяца, а ты даже базу о себе не рассказываешь! Твои родители вообще волнуются? Я ни разу не слышала, чтобы ты с кем-то разговаривал по телефону.

— Мои родители сами отправили меня сюда, — он отвернулся, и его голос прозвучал приглушённо.

— Зачем? Если ты сын олигарха, то почему ютишься в такой квартире? Это странно.

— Я никогда не говорил, что являюсь сыном олигарха.

Его ответы, как всегда, были уклончивыми и неконкретными. Но в этот раз, к моему удивлению, он не стал обрывать разговор. Вместо этого он мастерски сменил тему, рассказывая истории с работы. Его рассказы были настолько забавными, что я, против своей воли, начала улыбаться. Я прекрасно понимала, что он просто отвлекает меня, как взрослый — надоедливого ребёнка. Но в тот момент у меня не оставалось сил спорить. Усталость накатывала волной, смывая все тревоги и вопросы.

К концу вечера, когда силы окончательно покинули меня, он бережно перенёс меня на кровать. Я чувствовала его присутствие рядом, когда проваливалась в сон — его спокойное дыхание, тень, отбрасываемая на стену. Он оставался на своём посту, готовый в любой момент сменить прохладный компресс на моём лбу, когда ночная горячка вновь меня накроет. В полумраке комнаты его силуэт казался одновременно защитником и загадкой, стражем у порога между моим миром и тем, что скрывался за его спокойным взглядом. И в этот раз, засыпая, я поймала себя на мысли, что мне не страшно — лишь бесконечно любопытно, какая тайна заставляет его держать эту бодрость.