Тень Ангела [книга 1]

Раннее утро застало два тела в спутанных объятиях на диване. Первой очнулась Кира. Солнечный свет резанул по глазам, заставив её моргнуть. Она медленно провела взглядом по комнате, и осознание вчерашнего накатило тяжёлой, тёплой волной. Повернув голову, она увидела спящего Аластора. Его лицо в спокойствии казалось почти чужим — без привычной маски цинизма.

Одна-единственная слеза выкатилась из уголка её глаза и скатилась на подушку. Не от сожаления. От той пронзительной ясности, что приходит после бури. Она резко дёрнулась, сбрасывая одеяло, и холодный воздух коснулся кожи, заставив её сжаться. Боль была не физической — она сидела глубоко внутри, ночная близость не смогла её выжечь.

Воскресенье. Выходной. Бежать было некуда.

Она, словно ища спасения, снова прижалась к Аластору, зарывшись лицом в его грудь, и попыталась укрыться в его объятиях.

Аластор проснулся от горячего дыхания на своей коже. Его взгляд упал на съёжившуюся фигурку в его объятиях. Беззащитная. Наивная. Словно птенец, выпавший из гнезда. Уголок его губ дрогнул в странной, почти незнакомой улыбке. Он инстинктивно крепче обнял её, пытаясь согреть своим теплом. Ну почему бы и нет? Хотя бы на мгновение.

Около девяти он аккуратно высвободился, накрыл её одеялом и отправился в душ. Потом, стараясь не шуметь, приготовил завтрак. Аромат свежей выпечки повис в воздухе, смешиваясь с тяжёлой, неловкой атмосферой будто прерванного торжества.

Кира пошевелилась, потянулась и с тоской посмотрела в сторону кухни. От запаха еды слегка затошнило. Единственное, чего ей хотелось — это исчезнуть. Раствориться.

Её мысли прервал скрип открывающейся двери. Аластор вошёл с пакетом из супермаркета.
— Вставай, соня, — его голос прозвучал непривычно мягко, без привычной колкости.

Она лишь отрицательно мотнула головой, зарываясь в одеяло глубже.

Он, не настаивая, принялся раскладывать на столе купленные вкусности: шоколадки, пирожные, конфеты. Затем обернулся, ожидая реакции. Их взгляды встретились. В его глазах она прочла попытку утешить, но её душа сейчас была глуха ко всему. Молча, она отвернулась к стене. Даже сладости потеряли свою власть.

— Долго собираешься хандрить? — его шаги приблизились к дивану.

Он сел на край и взял пульт от телевизора. В ответ она лишь кивнула, не оборачиваясь. Слова казались ей бесполезными.

— Сожалеешь? — в его тоне прозвучала неуверенность, даже некая доля вины.

Это заставило её обернуться и встретиться с его взглядом. Его тёмные глаза были спокойны и по-новому... красивы. Она покачала головой и даже выдавила слабую улыбку. Нет, она не сожалела. Эта ночь была обоюдным решением, моментом забвения для них обоих. Мысль о «выгоде» тут же мелькнула и была отброшена. Он был для неё уже большим, чем просто сосед.

Она потянулась и дотронулась до его рукава.
— Скажи... кто я для тебя? — вырвалось у неё, и она тут же пожалела о неудачной формулировке.

Его взгляд стал острым, анализирующим. Он замер, и ей показалось, что он видит в её словах скрытый ультиматум.
— Нет, я не об этом! — поспешила она исправиться, чувствуя, как путается. — Я не о любви... Я знаю и отдаю себе отчёт, я не в твоём вкусе. Просто... мы же не чужие уже? После всего?

Его взгляд потух. Он резко отвернулся.
— Эй, ответь же! — попросила она, теряясь в догадках.

— Ты и так всё знаешь, — его голос снова стал грубым и отстранённым. — К чёрту эти вопросы. Тебе просто стало скучно, вот и тянет поболтать. Ты уже всё решила за меня, не оставив выбора.

Он истерически хмыкнул и рывком поднялся с дивана, направляясь к вешалке.
— Это всё не так! Куда ты? — недоуменно спросила она.

— Куда? Ухожу, — он горько рассмеялся, натягивая куртку. Его лицо исказилось не то от гнева, не то от боли. — По обыкновению бухать и девок жарить.

Дверь захлопнулась, оставив её вновь наедине с гнетущей тишиной и щемящим чувством, что всё пошло не так, и она сама не понимает — почему.

Целый день Кира провела в постели, в состоянии полного ступора. «Двадцать четыре часа, потраченных впустую» — эхом отзывался в голове мамин осуждающий голос. Но к вечеру внутренний шторм голосов в её голове поутих, оставив после себя пустоту, в которой, однако, можно было разглядеть проблеск решимости. Пусть и хрупкой.

Новая неделя встречала её всё теми же стенами, теми же ожиданиями и необходимостью снова носить маску, за которой никто не разглядел бы её настоящую. Школа, с её системой, где тебя оценивают, сравнивают и бесконечно пытаются перекроить под общий стандарт, выматывала сильнее любой физической работы.

Собрав волю в кулак, она направилась прямиком в кабинет директора. Директриса подняла на пришедшую школьницу удивлённый взгляд поверх очков.
— Кира? В чём дело?

— Я хочу написать заявление о переводе, — прозвучало чётче, чем она ожидала. — В одиннадцатый «Б».

Директриса отложила ручку, её взгляд стал пристальным и изучающим.
— Ты понимаешь, о чём просишь? Это довольно нестандартное решение. Обоснуй хотя бы.

— Я не справляюсь с нагрузкой, — голос Киры был ровным, но внутри у неё всё сжималось. — В «А» классе темп слишком высокий. Мне нужны... другие условия для учёбы.

Она ещё мгновение смотрела на бледную девушку, будто пытаясь разгадать скрытый мотив, затем медленно кивнула.
— Что ж, твоё право. Ты не одна из лучших, так что уговаривать не буду. Я предупрежу преподавателей. Можешь идти.

Выйдя из кабинета, Кира почувствовала не облегчение, а тяжесть совершённого поступка. Дверь в одиннадцатый «Б» была словно порталом в другой мир. Из-за неё доносился нестройный гул голосов, смех, скрип передвигаемой мебели — живая, хаотичная энергия, так не похожая на гробовую тишину нашего, теперь уже бывшего, «А».

Сделав глубокий вдох, она решительно вошла внутрь. Разговоры смолкли, десятки глаз уставились на неё в неприятном ожидании. К ней сразу направился высокий парень, его движения были развязными и уверенными. Он остановился слишком близко, нарушая личное пространство.

— Ты не туда зашла, — заявил он, окидывая новую одноклассницу оценивающим взглядом.

Кира не отводила глаз, чувствуя, как нарастает раздражение.
— Нет. С сегодняшнего дня я учусь здесь.

По классу пронёсся удивлённый шёпот. Парень усмехнулся, но в его глазах не было веселья.
— Серьёзно? Решила спуститься с небес на грешную землю? Где же твои королевские манеры? Куда пропали?

Его недоверие было весьма понятным. Рана многолетнего противостояния между классами была глубока. «А» считали зазнайками и зубрилами, «Б» — неуправляемыми хулиганами. Учителя негласно поощряли это разделение, и Кира сама до сегодняшнего дня была частью этой системы.

— Я никогда не участвовала в вашем конфликте, — сказала она тихо, но так, чтобы слышали все. — И у меня не было причин перед вами возвышаться. Мне просто нужно здесь учиться, вот и всё. Пропустите, пожалуйста.

Не дожидаясь ответа, она обошла его и направилась к свободной парте у окна, на последнем ряду. Спиной она чувствовала их взгляды — удивлённые, недоверчивые, изучающие.

В течение урока к новоиспечённой однокласснице никто не подошёл. Ни с вопросами, ни с насмешками. Её оставили в покое, и в этой изоляции была странная, горькая свобода. Кира смотрела в окно, понимая, что этот шаг — не побег, а скорее, капитуляция. Признание того, что она больше не может соответствовать чужим ожиданиям. И, возможно, в этом молчаливом одиночестве нового класса она наконец сможет отдышаться и найти то, что искала, — не одобрение учителей или статус отличницы, а просто возможность быть собой. Пусть даже потерянной и не знающей, куда двигаться.

Вернувшись из школы, Кира обнаружила на столе записку: «Ушёл по делам. Отдыхай.»
С чувством облегчения она плюхнулась на диван. Не нужно было никуда спешить, и эта внезапная свобода растворила вчерашнее напряжение, все те невысказанные слова и недопонимания. Не то, чтобы она считала, что должна была его прощать, но в глубине души теплилась тихая благодарность за всё, что он сделал. Её мысли, кружась в бесконечном хороводе, неожиданно унеслись к тому разговору с соседом, к его срывающемуся, почти истерическому смеху. А тягучие размышления медленно утянули в сон. Он был бессмысленным и бесформенным: лишь танцующие перед глазами точки, то набегающие, то отступающие, то раздувающиеся, то сжимающиеся в игольное ушко.

Кира открыла глаза. В квартире царила всё та же тишина, ничего не изменилось. Ноги были ватными и непослушными, словно чужими. Она еле доплелась до холодильника, всё тело ломило, как после долгой болезни. Поев на скорую руку овсянки, она снова рухнула в объятия дивана и провалилась в забытье.

Аластор вернулся под вечер. Его взгляд упал на спящую Киру, и уголки его губ дрогнули в лёгкой улыбке. Её присутствие наполняло квартиру особым уютом, согревая её, как огонь в камине. Пока она спала, он прибрался, приготовил ужин и, заварив чай, принялся за её уроки. Что-то бездумно списал из сети, в чём-то — к собственному удивлению — разобрался и написал сам.

С прошлой ночи, когда Кира попросила его об «этом», он не находил себе места. В подсознании засело упрямое чувство долга перед этой надоедливой девчонкой. И что бы он ни делал, внутренний голос, этот настойчивый добряк твердил, что этого было недостаточно. Особенно когда он вспоминал, что забрал у неё гораздо больше, чем отдал. Украл через близость часть её целительной, божественной сути. Вот почему даже сейчас, после отдыха, её организм восстанавливался так мучительно медленно.

Сейчас он сидел на полу в позе лотоса, концентрируясь. Он направлял украденную энергию — искрящуюся и живую — к самым потаённым уголкам своего существа: в мозг, к мышцам, но в первую очередь — к повреждённому каналу, по которому когда-то, ещё до рождения, текла его собственная духовная сила. Для него, почти лишённого дара, эта капля божественного нектара была бесценна. Энергия сопротивлялась, лениво и враждебно перетекая по его сосудам, отказываясь признавать нового хозяина. Но её сопротивление было тщетно — дороги назад к прежней хозяйке не было. И ей ничего не оставалось, как смириться. Спустя несколько часов глубокой медитации он открыл глаза. Взгляд его скользнул по спящей девушке, и на губах застыла ухмылка, полная тёмной благодарности.

«В твоём невежестве имеются огромные плюсы.»

Всего мгновение — и он уже стоял у окна. Распахнул створку, и бесшумной тенью сорвался вниз с пятого этажа. Ровно через двадцать секунд он так же бесшумно вернулся к месту у дивана.

«Человеческие преграды теперь — что лужа под ногами.»

***
Учебная неделя пролетела без особых потрясений, но моё измождённое тело отзывалось на любую нагрузку глухой, изнуряющей болью. Благодаря Аластору и тем деньгам, которые он выплатил в качестве компенсации, я могла не торчать на работе и не стоять у плиты. Физически я почти не напрягалась.

Но моё тело больше мне не подчинялось. Я сходила к врачу, но та лишь развела руками, а в конце приёма бросила на меня косой взгляд, полный немого упрёка, будто я притворяюсь, лишь бы не посещать школу. Моей последней надеждой оставался Аластор, мой загадочный соквартирец. Пришлось снова пересмотреть своё мнение о нём. Он занимался домашними делами, готовил, причём всё чаще за свой счёт, и даже делал за меня уроки. Вся эта «забота» тяжким грузом ложилась на сердце. Он помогал мне так много, а я не могла отблагодарить его даже мелочью. Что я могла предложить? Ничего.

Мои накопления таяли на глазах. Тот разговор, тот смех и та ночь отошли в прошлое, став неудобным призраком. Казалось, всё вернулось на круги своя. Кроме меня. Я была обречена нести это бремя его доброты, которое с каждым днём становилось всё тяжелее.

Но, как ни странно, мы с Аластором находили всё больше точек соприкосновения. Иногда, редкими вечерами, у нас завязывались разговоры. Короткие, обрывистые, но самое главное — по душам.

И вот настал день, когда ко мне решила нагрянуть семья. Предупредили заранее, что заедут на выходных, — от этой новости у меня чуть не случилась паническая атака. Если они узнают, что я живу не одна, а с парнем, мне конец. Они без лишних слов упакуют меня в машину и увезут в родительский дом — этакую неприступную крепость, охраняемую не одним драконом семейных предрассудков.

Аластор в это время лежал на диване с закрытыми глазами, что-то беззвучно бормоча себе под нос.

— Аааал! Ааааал! — принялась я его звать, но в ответ — лишь откликнулась тишина.
— Аластор! — выкрикнула я уже громче, выйдя в зал, совмещённый с кухней.

Он медленно открыл глаза, и его невыспавшийся, узкий разрез глаз уставился на меня с немым вопросом.

— Что стряслось? Прекрати орать, как резаная, я пытаюсь уснуть, — недовольно хмыкнул он и отвернулся.

В последнее время он стал таким нервным и смотрел на меня как-то странно — вызывающе.

— У нас проблемы. Вернее, скоро они будут у меня… — я уселась на подоконник, не отрывая от него взгляда.

— Какие ещё проблемы? — Аластор встревожился и заставил своё ленивое тело приподняться с дивана.

— Завтра приезжает моя семья.

Услышав это, он лишь облегчённо вздохнул и бросил на меня укоряющий взгляд.

«Конечно, я ведь только подошла к сути, а самое страшное — как всегда, на десерт.»

— И что? Ты должна плясать от счастья и трясти бубном, — он снова отвернулся.

«Что с ним такое? Уворачиваться от взглядов — обычно моя работа, а не его.»

— Ты просто не знаешь мою семью! Не понимаешь, как они отреагируют на твоё присутствие! Они сразу подумают, что я живу с парнем, и я для них автоматически стану «гулящей». Они накрутят себя до состояния, когда их дочь уже окончательно «распустилась» и таскает в квартиру мужиков, — я закусила губу до боли.

— Ха-ха-ха, — он ехидно усмехнулся. — Насмешила. А что от правды-то увиливать?

— Вот же ж! — фыркнула я в ответ на его стёб. — У моих родителей, особенно у мамы, строжайшие принципы. Она и меня к ним приучила. Парень в квартире для неё будет как атомный взрыв. Я всегда была послушной дочерью и не хочу их разочаровывать! Я приехала сюда учиться, строить карьеру, чтобы обеспечить семье лучшую жизнь, а не чтобы они думали, что я… — голос дрогнул, и я чуть не расплакалась. — Они этого не примут. Тут будет настоящий скандал!

Мне стало до тошноты плохо от осознания того, что я натворила по своей глупости, и что повернуть время вспять невозможно.

— Блять, умоляю, только не хнычь. Терпеть не могу сопли. Я могу завтра уйти из квартиры. Тебя устраивает? — он неожиданно подошёл и… погладил меня по спине.

Я ошеломлённо взглянула на него, отчего он дёрнул руку назад и сделал пару шагов назад. Это было действительно неожиданно — подобная ласка от вечно грубого и злого типа, хотя я уже давно поняла, что сердце у него не каменное и в его груди определённо есть душа. Но физический контакт...

— Но тогда я буду чувствовать себя ещё хуже! Квартиру-то сейчас оплачиваешь ты! Я не работаю, живу на твои деньги, продукты покупаем с твоего кошелька… Я вообще ничего не вкладываю в общий бюджет!

— Давай не выносить мне мозги. Я сказал — уйду на день. Что тебя не устраивает?

— А ты… не будешь на меня злиться? — я знала, что даже если он и согласится, внутреннее чувство вины будет поглощать меня изнутри, как ржавчина.

— Если не хочешь, чтобы я злился — не задавай глупых вопросов.

— Угу… Спасибо, — кивнула я, но внутри не было ни капли спокойствия.

Похоже, это был единственный выход. Иначе здесь рванёт такая атомная бомба родительского гнева, что мало не покажется.

На следующий день они приехали. Родители и моя старшая сестра Сабрина — неразлучные подруги с детства. Она всегда была моей опорой и защитой, готовая горой стоять за меня, как и я за неё. Встреча была до слёз радостной. Правда, выяснилось, что вскоре Сабрина тоже планирует перебраться в этот городок — доучиться последний год и поступить здесь в вуз. Новость была одновременно и радостной, и тревожной. С одной стороны — здорово, будет не так одиноко. С другой… Если Аластор уедет (а рано или поздно это случится), то, возможно, так даже лучше. Будет с кем делить пустоту, которая останется после него.

Но главное — я впервые за несколько месяцев учёбы снова видела своих родных. Папа — всё такой же весёлый заводила, умеющий подбодрить любой ценой. По натуре он мягкий и во всём слушается маму, но своё мнение у него всё же есть. И я люблю его именно таким. Мама — как всегда, строгая и сдержанная. Я знаю, что она любит нас, но чаще проявляет себя как холодная и беспристрастная, погружённая в работу и оставляющая нам лишь крохи своего внимания. Что ж, её можно понять — она всю жизнь мечтала о карьере, которая так и не сложилась.

— А ты неплохо тут устроилась! — весело воскликнула Сабрина, расхаживая по квартире и любопытно ощупывая каждую деталь. К счастью, все мужские вещи я успела запихнуть в недра дивана. — И сколько платишь? М?

— Половину зарплаты, — солгала я, приправив ложь крупицей правды. Не скажу же я, что плату подняли из-за парня, с которым я делю жилплощадь.

— Ничего себе! А работаешь там же? Сколько получаешь? На продукты хватает? В чём-то себе отказываешь или живёшь на широкую ногу? — она сыпала вопросами, как всегда.

— Да, всё в той же пиццерии, официанткой. В принципе, хватает, — снова ложь. Так было несколько месяцев назад, а теперь я вынуждена притворяться, что всё осталось по-прежнему.

— Неплохо, неплохо! Вот я перееду — и заживём! Ох, как заживём, я тебе говорю! — с энтузиазмом воскликнула она.

И хотя перспектива была заманчивой, сейчас мне совсем не хотелось, чтобы она переезжала.

— Мы у тебя до вечера, а потом домой, — с лёгким сожалением в голосе сказала мама. — На долго не получится.

Я чуть слышно вздохнула с облегчением. Прогонять их, конечно, не хотелось, но мне было жалко Аластора. Вдруг он сейчас мёрзнет на улице? Хотя у него есть машина… Но мы же делим квартиру пополам, и такие мысли кажутся несправедливыми по отношению к нему.

— Конечно, без проблем, — ответила я, чувствуя себя выжатым лимоном.

Обычно в это время я отдыхала и восстанавливала силы, но сегодня всё иначе — приходится развлекать гостей до самого вечера. И, конечно, мама не могла не заметить мою усталость — от её пронзительного взгляда невозможно было скрыться.

— Ты какая-то вялая. Самочувствие плохое?

— Да нет, просто голова немного болит. А так всё хорошо! — снова вырвалась ложь.

Я лгу им, лгу себе. Когда это закончится? А приходится продолжать играть роль — с улыбкой на лице и с камнем на душе.

Мы болтали, делились новостями, пока за окном не сгустились сумерки. Гости, наконец, начали собираться, слегка засидевшись. Под предлогом помочь донести сумки и под предводительством маминой нескончаемой лекции о важности учёбы, я проводила их до машины.

Мы спускались по лестнице, и в тот самый миг, когда я шагнула в прохладу подъезда, навстречу вошёл он. Аластор. Наши взгляды встретились на долю секунды — стремительный, пронзительный луч внимания в полумраке. Он беззвучно прошёл мимо, но его пальцы ловко и незаметно выскользнули у меня из рук ключи. Тёплое металлическое прикосновение, и он уже поднимался по ступеням, оставив за собой лишь лёгкий запах ночного воздуха.

Я выдохнула с тихим, счастливым облегчением — всё сложилось как нельзя лучше. Попрощавшись с семьёй у самой машины, я медленно побрела обратно. Переступив порог квартиры, я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Колени подкосились, мир поплыл перед глазами и на мгновение погрузился во тьму.

Но я не рухнула на холодный пол. Сильные руки подхватили меня на лету. Сознание ускользало, как песок сквозь пальцы, но я успела ощутить, как он прижал меня к себе, мгновенно оказавшись рядом, будто и не отходил далеко.

Да, видимо, период этих проклятых обмороков ещё не прошёл. Сегодня я выжала себя до последней капли и истратила все запасы нервных клеток.

Аластор отнёс бесчувственную Киру в её комнату, уложил на кровать и на мгновение задержался в дверном проёме. Его взгляд упал на тетрадку, лежавшую на прикроватном столике. Старый дневник.

Он не удержался. Проверил.
Новых записей не было.

Это встревожило его куда сильнее, чем он готов был признаться. «Если она не изливает свои мысли на бумагу — где они тогда? Что сейчас творится в этой упрямой головёшке?»

Смогла ли она наконец выбросить из сердца того человека? Или её молчание — это тихая буря, которая скоро обрушится на них обоих?

Он не знал. И эта неизвестность была хуже любой, самой горькой, правды.