Тень Ангела [книга 1]

Любить — так всем сердцем. Разочаровываться — чтоб соль на рану казалась милосердием. Вот он, мой внутренний ад: я знаю, что эти чувства — сплошное отравление, но подсела на него так, что ломка сводит с ума. Каждый раз убеждаю себя, что скоро перебешусь, что учёба важнее. Мамины слова звонят в ушах, как набат, но сердце – непослушное – бьётся в ритме его имени.

Самое страшное — это осознавать свою слабость. Я знаю, что если бы он протянул руку, я бы отдалась мгновенно, всем существом, наперекор всем своим же правилам. А потом ненавидела бы себя за эту слабость. Выходит, я страдаю уже от самого ожидания страданий. Замкнутый круг, из которого, кажется, нет выхода.

Следующая неделя пролетела в тумане усталости. Уилл не появлялся в школе — сказали, заболел. Аластор тоже был призраком: лишь пару раз я слышала, как он поздно ночью вваливался в квартиру, и запах табака с алкоголем медленно расползался по квартире. А мой собственный организм снова объявил мне тихую войну — слабость и головокружение стали нежеланными, но верными спутниками моей никчёмной жизни.

Рутина затянула, как болото: школа, работа, уроки, короткий сон. Всё одно и то же. Но к концу недели в этот унылый график вдруг вписалось нечто новое — пусть и небольшое. В воскресенье вечером дверь скрипнула, и на пороге возник Аластор. В его руке красовался аккуратный тортик в коробочке.

Я выглянула из комнаты, и моё уставшее лицо невольно озарила улыбка. Сладкое — наша негласная валюта. Я готовлю ему ужин, он приносит мне десерты. Такой вот странный, но прочно установившийся симбиоз, который становится привычным.

— Где пропадал? — лениво поинтересовалась я, опускаясь на стул у кухонного стола, внутренне облизываясь на сладенькое в его руках. — Я даже успела соскучиться по твоим тупым шуточкам.

— Дела, — отмахнулся он своим обычным односложным объяснением, ставя тортик передо мной. — Держи, сладкоежка. И за квартиру не забудь, я скинул.

Он направился мыть руки, а я тем временем принялась развязывать нарядную ленточку. В воздухе повис соблазнительный аромат ванили.

— Ого! И я могу съесть его целиком? — я уже мысленно предвкушала, как буду уничтожать его порцию за порцией. — Или ты решил приобщиться к моей культуре сахарозависимых?

— Не, я предпочитаю культуру мясоедов, — донёсся его голос из ванной. — Но от ужина не откажусь.

— На плите, в синей кастрюле, — тут же откликнулась я, снимая крышку с коробки. — Разогрей, если остыл. Ещё салат в холодильнике.

Он вышел, положил себе еды, и уже с тарелкой дымящихся пельменей развалился на стуле напротив. Мы сидели в комфортном молчании, нарушаемом лишь звоном его вилки и моим тихим вздохом удовольствия. Я ела торт крошечными кусочками, растягивая наслаждение.

— Что-то ты вялая, как муха осенняя, — заметил он, внимательно посмотрев на меня. Его взгляд на секунду задержался на синеве под моими глазами. — Или торт не оправдал твоих ожиданий?

— Всё нормально, — я замахала рукой, отводя взгляд. — Просто вымоталась. А торт отличный.

Он что-то хотел сказать — я увидела, как дрогнула его бровь. Возможно, спросить, не валюсь ли я с ног. Но вместо этого он лишь покачал головой и снова углубился в свою тарелку. Мы оба понимали правила этой игры: я не лезу в его «дела», а он делает вид, что не замечает моего медленного истощения. Каждый таит своё.

— Ладно, я спатеньки, — разорвала я молчание и отодвигая стул. — Спасибо за тортик. И... спокойной ночи.

— Ага, — бросил он мне вслед, и в его голосе не было привычной колкости, лишь усталая снисходительность.

Я ушла в комнату, оставив его доедать свой ужин. Дверь закрылась, отгораживая меня от мира, но на душе было как-то спокойно. Странно. Даже его молчаливое, условное присутствие в квартире стало чем-то вроде якоря в этом море хаоса. Обыденным. Почти... домашним.

***
И вот, после вынужденной паузы, когда Уилл отсутствовал, он вернулся. И с ним вернулось солнце. Он шутил, дразнил меня на переменах, помогал с домашкой — мир снова заиграл яркими красками. Я таяла, как первый снег под внезапным лучом солнца, и снова тонула в этом сладком омуте.

А когда от бесконечной усталости у меня снова потемнело в глазах и мир поплыл, именно его рука вовремя поддержала меня. Он не ограничился этим — он настоял, чтобы отвести меня в медпункт, и всё время, пока медсестра бормотала что-то о «переутомлении и юном возрасте», он стоял рядом. Его молчаливое присутствие было для меня дороже любых лекарств. Я парила на крыльях, и даже смену на работе отрабатывала с блаженной, глупой улыбкой.

Но организм мстил за такое пренебрежение. Головные боли возвращались, превращая уроки в пытку. Я стискивала зубы и улыбалась, даже когда хотелось плакать — стойкость, упрямая и неразумная, была моим вторым именем.

И вот наступил тот день, который должен был стать идеальным. После уроков я уже вышла на улицу, как вдруг услышала за спиной быстрые шаги и своё имя.

— Кира, постой!

Я обернулась. Уилл, слегка запыхавшись, догнал меня. В его руке была моя тетрадь по истории.

— Ты выронила, — улыбнулся он, вручая её. Но сам не торопился уходить, застыл на месте и изучал меня заинтересованным взглядом.

Я стояла, не в силах отвести глаз, пытаясь разгадать загадку в его карих глазах.

— Ладно, — вдруг решительно сказал он, будто отбросив сомнения. — Так уж и быть, провожу.

— Ну пойдём, — выдохнула я, и моё сердце запорхало где-то в районе горла. Это был знак. Сто процентов.

Мы зашагали рядом, и он первым нарушил некомфортное молчание.
—Ты сегодня просто светишься, — он остановился, заглядывая мне в лицо с хитрой улыбкой. — Случилось что-то хорошее о чём я не знаю?

— Просто... день удался, — смущённо пробормотала я, пряча улыбку.

— М-м? Просто день? — он прищурился. — И что же в этом дне такого особенного? Признавайся.

«Ты! — кричало всё внутри. — Ты своим вниманием превратил серую рутину в праздник!»

— Ну, не знаю... — я сделала вид, что рассматриваю облака. — Наверное, всё вместе.

— Это не ответ, — он легко загородил мне дорогу, играя в стенку. — Не скажешь — не пущу.

Я почувствовала, как заливаюсь краской. Его настойчивость была пьянящей.
—Ну... просто приятно, когда ты рядом и не игнорируешь меня, как всех, — выпалила я и, воспользовавшись его секундной задумчивостью, юркнула вперёд.

— Ага! Значит, это я тебя осчастливил! — с торжеством воскликнул он, догоняя меня.

— Да нет! То есть... как бы и да... И как бы нет... Просто... — я готова была провалиться сквозь землю.

Он рассмеялся, и звук его смеха был лучше любой музыки.
—Успокойся, я шучу. Хотя... тебе правда не помешало бы чуть больше уверенности. Любое неудобное слово вводит тебя в ступор.

— Работаю над этим, — вздохнула я жалостливо, ускоряя шаг.

— Эй, а куда мы мчимся? — удивился он.

— На работу конечно! Если опоздаю — из зарплаты вычтут. А у меня каждая копейка на счету.

— Подожди-ка, — он снова выглядел искренне удивлённым. — Ты что, работаешь? Или ты меня подкалываешь?

— А как же? Мне квартиру надо оплачивать. Не сидеть же у родителей всю жизнь на шее.

— Вот это да... Уважаю, — в его голосе прозвучало неподдельное уважение. — Надо будет как-нибудь к тебе заглянуть.

— Ты сейчас... серьёзно? — я от неожиданности даже остановилась.

— Если пригласишь — тогда весьма серьёзно. Но если не захочешь — просто прими это, как шутку.

Я не успела найти ответ, как мы оказались у моего подъезда. Время пролетело стремительно.
—Ну... мы как бы пришли, — сказала я, чувствуя, как снова краснею.

Он окинул двор оценивающим взглядом, потом снова посмотрел на меня. В его глазах плескалось тёплое, живое озорство.
—И это всё? Даже без прощальных обнимашек?

Моё сердце совершило сальто.

Уилл широко раскинул руки, одобрительно приглашая к себе. Сделав неуверенный шаг вперёд, я оказалась в его объятиях. Мир сузился до стука его сердца под тонкой курткой, до запаха его одеколона, до тепла его рук на моей спине. Я вцепилась в его куртку, боясь, что это сон. Его дыхание обожгло кожу на шее, и по телу побежали блаженные мурашки.

И тогда я почувствовала это — лёгкое, почти невесомое прикосновение его губ к моей шее. Один-единственный, стремительный поцелуй. Искры побежали по венам, земля ушла из-под ног. Я была готова стоять так вечность, две вечности или даже три.

Резкий, наглый гудок разорвал завороженную тишину. Мы отпрянули друг от друга, как ошпаренные. Во двор, плавно и бесшумно, как хищник, заезжал знакомый автомобиль Аластора. Он засигналил снова, коротко и язвительно, будто отгонял назойливых голубей.

— Мне пора! — выдохнула я, пулей взлетая по ступенькам подъезда.

За дверью я прислонилась к холодной стене, прижимая ладони к пылающим щекам. Безумно и глупо улыбаясь. «Он обнял меня. Он поцеловал. Это случилось.»

И пусть завтра мне будет неловко смотреть ему в глаза, пусть этот поцелуй был лишь мимолётным порывом — сейчас это не имело значения. Я тихо вскрикнула от переполнявших чувств и запрыгала на месте, как сумасшедшая. В этот момент я была просто самой счастливой девушкой, и весь мир кружился в вихре одного-единственного мгновения.

Дверь подъезда с грохотом распахнулась, впуская виновника крушения моего счастья. Аластор. Он стоял в проеме, его силуэт казался темнее и массивнее обычного. Взгляд, которым он пронзил меня, был острым и холодным, как лезвие.

— Долго тут будешь трястись, как ебучий осиновый лист? — его голос прозвучал низко и ядовито, без привычной насмешки, с какой-то новой, опасной нотой.

Я, всё ещё пьяная от недавних ощущений, лишь глупо улыбалась, поднимаясь по лестнице. Каждая ступенька отзывалась в теле лёгким прыжком. Самый счастливый день. Самый...

Мы вошли в квартиру, и дверь захлопнулась с таким звуком, будто захлопнулась крышка гроба. Я ещё не успела снять куртку, как он резко развернулся, и в следующее мгновение моя спина с глухим стуком ударилась о стену. Его руки, упертые в стенку по бокам от моей головы, отрезали пути к отступлению.

— Объясни, — его голос был обезличенно-тихим, но в нём дрожала стальная пружина гнева. — Что это за цирк был внизу?

Я попыталась выскользнуть, но он даже не шевельнулся, лишь сжал кулаки до белезны в костяшках.

—Отстань, Аластор! Это вообще не твоё дело!

Я попыталась выскользнуть, но он даже не шевельнулся, лишь сжал кулаки, костяшки побелели.
—Отстань, Аластор! Не твоё дело!

— Не моё? — он горько усмехнулся, и его глаза вспыхнули. — А чьё, интересно? Кто тут потом будет слушать твои ёбаные всхлипы в подушку из-за этого... этого недоразвитого уёбка, который тебя, как дуру, на верёвочке водит?

От его слов стало физически больно. Я сжалась, пытаясь стать меньше.
—Ты ничего не понимаешь! Он...

—Я всё прекрасно понимаю! — его голос сорвался на крик, и я невольно вздрогнула. — Я вижу, как ты не научилась ни-че-му! Он плюёт тебе в душу, а ты подставляешься снова и снова! Ты что, совсем разучилась думать? Или тебе нравится быть тупой безмозглой курицей, которой помыкают направо и налево, играясь, как с ебаной игрушкой?

Каждое слово било точно в цель, вскрывая старые раны и страхи, которые я так тщательно пыталась похоронить. Слёзы выступили на глазах, но я сглотнула их, пытаясь защититься.

— А ты кто такой, чтобы мне это говорить? — прошипела я, чувствуя, как дрожит голос. — Твоё дело — оплачивать квартиру и появляться тут раз в неделю пьяным! Какое тебе дело до моей жизни?!

В его глазах что-то ёкнуло — не то злость, не то что-то другое, быстро задавленное волной ярости.
—Потому что мне это всё осточертело! — рявкнул он, и его дыхание обожгло мне лицо. В его взгляде читалось не просто раздражение, а странное, яростное отчаяние. «Чёрт, этот сопляк всё портит! Она должна быть сосредоточена на другом, на главном, а не тратить силы на этого клоуна!» — пронеслось у него в голове с бессильной злобой. — Тебя жизнь ничему не учит? Сколько раз ты страдала из-за этого уёбка! Он вертит тобой, как хочет, а ты и рада этим крохам! Так поступают только тупые безмозглые дуры, запихнувшие гордость поглубже в глотку, ради какого-то мудака! Ты действительно настолько слепа?

Это было последней каплей. Я с силой оттолкнула его, выскользнула из ловушки и, не помня себя, бросилась к двери.

— Беги! — его голос громыхнул мне вслед, полный горечи и презрения. — Беги обратно в свои розовые сопли! Меня, видите ли, послушать — это выше твоих сил! А как всякие уёбку ссут в уши — так пожалуйста! Ай! Чёрт с тобой!

Я уже была на лестнице, но успела мельком увидеть его лицо. Гнев спал, сменившись на мгновение чем-то похожим на усталое сожаление. А в глазах, казалось, на секунду вспыхнул тот самый опасный, алый огонёк, который я когда-то видела в больнице.

Я бежала вниз, спотыкаясь о ступеньки, с одной лишь мыслью — как можно дальше. Его слова гнались за мной по пятам, как стая голодных псов. «Безмозглая дура... игрушка... ничему не учишься...»

«Неправда! — кричало внутри меня, пока я выбегала на улицу и мчалась в сторону работы. — Он просто завидует! Он не знает Уилла, не знает, как тот смотрел на меня! Он просто хочет всё испортить!»

Но где-то в глубине, в самом тёмном уголке сознания, шевелился холодный, неприятный червь сомнения. «А что, если он... прав?»

Увольнение стало последним гвоздём в крышку гроба этого дня. Фраза «мы не можем больше терпеть ваши опоздания» прозвучала как приговор. Я вышла из здания, и ноги подкосились. Не из-за слабости — просто почва ушла из-под ног. Работа была моим якорем, единственным гарантом того, что крыша останется над головой. Теперь этот якорь сорвало.

Я брела по городу без цели, позволяя холодному осеннему воздуху обжигать лёгкие. На душе была тяжёлая, липкая пустота. Единственным лучом света в этом хаосе оставался Уилл. Я цеплялась за воспоминание о его объятиях, как утопающий за соломинку.

«Всё наладится, — твердила я себе, засовывая руки глубоко в карманы. — Работа — дело наживное. А вот его чувства... они настоящие. Это сейчас самое главное».

Я почти убедила себя в этом, когда, повернув за угол, увидела знакомую куртку. Уилл. Сердце ёкнуло от неожиданности и радости. Я уже собралась окликнуть его, но рука замерла в воздухе.

Он шёл не один.

Рядом с ним легко и непринуждённо шагала девушка. Высокая, ухоженная, в элегантном пальто. Она что-то говорила, и Уилл слушал её с такой мягкой улыбкой, которой я у него никогда не видела. Не той игривой, насмешливой ухмылкой, что он дарил мне, а какой-то... спокойной. Привычной.

Я замерла в тени арки, инстинктивно став невидимой. Они остановились у фонтана. Девушка поправила ему воротник, сказала что-то тихо, и он рассмеялся — открыто, по-настоящему. Потом она взяла его под руку, и они пошли дальше, их плечи соприкасались в такт шагу. В её жестах не было ничего вызывающего или театрального — лишь лёгкая, уверенная близость. Та самая, которая возникает между людьми, давно и прочно связанными друг с другом.

В этот момент всё встало на свои места. Не нужны были громкие сцены, поцелуи или объяснения. Эта картина — два человека, идущие в сумерках под руку, — была красноречивее любых слов. Я была не любовным интересом. Я была лишь жалким развлечением. Запасным вариантом. Наивной дурочкой, которой достаточно пары любезностей и мимолётного объятия, чтобы воспарить в облака.

Сначала я ничего не почувствовала. Был лишь оглушительный внутренний звон, будто кто-то ударил в колокол у меня в голове. Потом холодная волна покатилась от макушки к пяткам, сковывая тело. Я попыталась сделать вдох, но в горле стоял твёрдый ком. Сердце не выло — оно просто бешено колотилось, как загнанный в ловушку зверь, пытаясь вырваться из грудной клетки.

Мир вокруг поплыл, краски смешались в грязное пятно. Я услышала чей-то встревоженный голос где-то очень далеко: «Девушка, с вами всё в порядке?»

Потом чёрный бархат ночи накрыл меня с головой, и не стало ничего. Ни боли, ни мыслей, ни этой душераздирающей картинки. Только тишина и пустота.

Я пришла в себя от настойчивой тряски и взволнованных голосов. Кто-то тряс меня, держа за плечи. На меня смотрели испуганные лица незнакомцев.
— Вам вызвать скорую? Вы в порядке?
Я медленно,механически поднялась. Всё тело было ватным.
— Всё хорошо, — прошептала я хрипло, сама не веря своим словам. — Спасибо.

Я отстранилась от поддерживающих рук и побрела прочь, не оборачиваясь на их возгласы. Мне нужно было добраться до дома. До своей комнаты. До четырёх стен, где можно было бы, наконец, развалиться на части и понять, что только что рухнул весь мой хрупкий, выстроенный на песке мир.

Щелчок.

Замок повернулся с сухим, окончательным звуком. Я сбросила куртку на пол и рухнула на диван, как подкошенная. Тело отказывалось слушаться, разум плыл в липком тумане, а где-то внутри, зияла дыра.

Худшее в этой ситуации были не чувства, которые предали. А осознание, что тебя предупреждали. Слова Аластора, которые я так яростно отвергала, теперь впивались в мозг, как раскаленные иглы. Он был прав. С самого начала был прав.

Я закинула руку на лоб, пытаясь задавить подступающие слезы, но они хлынули сами — горькие, соленые, бессильные.

Сколько я ему отдала? Не просто время или нежность. Я отдавала ему своё будущее. Каждую мечту, каждую надежду. Я лепила в воображении идеал, хранила себя для него. А он... он просто играл. Использовал мою надежду и веру в лучшее, как сцену для своего спектакля. Действительно, кот, забавляющийся с мышкой, прежде чем раздавить.

Теперь этот идеал рассыпался в прах, оставляя после себя лишь горькое послевкусие собственной глупости. Я — та сломанная кукла, с которой поиграли и бросили у обочины. Все её внутренности — опилки наивности и надежд — высыпались наружу. И никому до них нет дела.

Слезы высохли так же внезапно, как и начались. Осталась только пустота, тяжелая и бездонная. Я лежала, уставившись в потолок, чувствуя, как медленно превращаюсь в пыль. Подростковая любовь — это яд. Она проникает в самую душу, обустраивается там, а потом начинает методично разрушать тебя изнутри.

К одиннадцати дверь снова щелкнула. Вошел Аластор. Он молча снял куртку, его взгляд скользнул по моей неподвижной фигуре. Он подошел и сел на край дивана, без слов подняв мою руку со лба. Наши взгляды встретились — мои, потухшие и опустошенные, и его, темные, нечитаемые. Он молча опустил мою руку обратно.

Тишина давила, становясь невыносимой.

— Что случилось? — его голос был тихим, но в нем вибрировала сталь.

Я снова уставилась в потолок, сжимая зубы.

— Я спросил, что случилось? — он произнес это резче, с нажимом, с привычной для него угрозой.

— Ты был прав, — выдохнула я, и голос мой прозвучал хрипо, как у старухи. — Доволен?

— И это всё? — он резко повернулся ко мне, его терпение лопнуло. — Ты долго меня нервировать будешь?

— Он играл со мной! — крик вырвался из меня против воли, срываясь на истерику. — Всё было ложью! Понимаешь? Всю эти заигрывания, взгляды... он раздавал, как ненужные монетки! Меня просто напросто надули!

Слезы хлынули с новой силой, жгучие и беспомощные. Я ненавидела себя за эту слабость.

— Скажи... я уродина? Или недостаточно женственная? Почему я ему не подошла? Почему?

Он не ответил сразу, его взгляд был прикован к какой-то точке в пространстве. Я ждала насмешки, укола. На что еще я могла надеяться?

— От лицемера большего и нечего ожидать, — наконец произнес он, и его слова, вопреки ожиданиям, не были едкими. — Он не стоил тебя. Вам изначально было не по пути.

— Врёшь! — я с силой толкнула его в плечо, но он даже не дрогнул. — Ты просто утешаешь меня! Самый большой лицемер здесь — ты! Вы все крутите мной, как хотите!

— А какая она? — его вопрос прозвучал неожиданно спокойно. — Та, что смогла его заполучить?

— А ты как думаешь? Она идеальна! — выкрикнула я, и в голосе зазвенела ненависть к себе. — С обложки глянцевого журнала! А я? Я никто! Жалкая замухрышка, недостойная любви! Мне так хотелось, чтобы и меня любили... А я... я готова была отдать ему всё. Всю себя. Я хранила себя для него, а он... он просто играл.

— Тебе нужно это принять, — его голос оставался поразительно ровным.

— ЗАТКНИСЬ! — я рывком села, сжимая кулаки. Слезы текли по лицу, но теперь их подпитывала ярость. — Ты ничего не понимаешь! Я не хочу это принимать! Я чувствую себя использованной! Выброшенной, как мусор! Тот, кого я любила больше всего, просто вытер об меня ноги!

Я сгорбилась, обхватив колени, и вновь почувствовала себя тем самым потерянным, промокшим котёнком, которого выпнули из дома. Голос стал тише, но приобрел опасную, медовую сладость.

— Вам, парням, легко. Переспал с одной, нашел другую — и пустота заполнена. А мы... мы разрываемся на части. Даже ты... — мой палец медленно провел по его спине. Я сама не отдавала отчёта, что делаю, но продолжала. Боль и отчаяние говорили за меня, рождая странную, опасную смесь откровенности и провокации.

— Ты шатаешься по клубам... Наверняка переспал не с одним десятком девок. С твоими данными это нетрудно, да? — мой шепот коснулся его уха. Я обвила его шею руками, прижимаясь к его широкой спине. — Смазливая мордашка, харизма... Накачанное тело, деньги, машина... У тебя есть всё, чтобы брать то, что хочешь. И удовлетворять свои желания, когда вздумается.

Я говорила, сама не веря своим словам, опьяненная горем и странной жаждой саморазрушения. Аластор сидел недвижимо, как скала. Его молчание было красноречивее любых слов. Он не отталкивал меня, но его напряженная спина и замершая поза говорили о внутренней битве. В тишине комнаты мое провокационное шептание висело заклинанием, стирая грань между болью и соблазном, между отчаянием и точкой невозврата.

Кира сильнее обвила Аластора руками, вжимаясь округлостями к его спине. Её голос дрожал, но в нём слышалась опасная решимость, толкающая к обрыву на всех скоростях.

— Скажи, тебе ведь всё равно с кем спать? Лишь бы не уродка, а так — любая сойдёт? — её шёпот обжигал кожу. — Посмотри на меня! Я ведь милая, даже немного симпатичная. Меня только что отвергли, а я так устала хранить себя для кого-то одного. Не хочешь воспользоваться ситуацией? Я даю зелёный свет.

Аластор медленно повернулся. Его тёмные глаза изучали её лицо — заплаканное, но с странным вызовом в глазах.

— Ты будешь сожалеть, — произнёс он тихо, без осуждения, скорее констатируя факт.

— Это уже не твоя забота! — выдохнула она, её пальцы впились в его плечи. — Просто... сделай это со мной.

Теперь его ничего не останавливало. Взяв её за руку, он поднялся с дивана. Комната поплыла в лёгком тумане. Он нагнулся и его тело грозно нависло над слегка подрагивающей Кирой. Когда его губы коснулись её губ, мир сузился до точки. Это был не нежный поцелуй — а скорее печать, ставящая точку на чём-то старом.

Каждое прикосновение его рук — к плечам, к талии — словно прожигало ткань одежды. Кира закрыла глаза, позволяя чувствам унести её прочь от боли, от унижения, от мыслей. Она чувствовала, как дрожат её собственные колени, как учащённо бьётся сердце — не только от страха, но и от странного, запретного возбуждения.

Когда он оказался над ней, заслонив собой свет лампы, она на мгновение замерла. Но потом его руки снова коснулись её кожи, и волна тепла разлилась по всему телу, смывая остатки сопротивления. Боль, когда он вошёл в неё, была острой и короткой, словно разрывалась последняя нить, связывающая её с прошлым.

А потом... потом остались только ощущения. Горячее дыхание на шее, тяжёлые ладони на бёдрах, ритм, который уносил прочь все мысли. Она не кричала, но тихие стоны вырывались сами, смешиваясь с его прерывистым дыханием. В этом странном танго было что-то освобождающее — возможность чувствовать только тело, забыть о разбитом сердце, раствориться в самоощущениях.

Когда волна наслаждения накрыла её, он почувствовал, как по телу прошла странная, едва уловимая вибрация — не его, а её. Тот самый слабый отклик, ради которого всё и затевалось. Ничего. Лишь слабый след. «Нужно больше времени», — с досадой подумал он. Она впилась пальцами в его спину. На несколько секунд она перестала быть Кирой — обиженной, брошенной, неуверенной. Она была просто женщиной.

Когда всё закончилось, он отстранился. В комнате стояла тишина, нарушаемая только их тяжёлым дыханием. Кира лежала с закрытыми глазами, чувствуя, как реальность медленно возвращается — вместе с тяжестью на душе.

Аластор смотрел на неё — на светлую кожу, покрытую испариной, на растрёпанные белоснежные волосы на подушке. Что-то в его взгляде дрогнуло — не триумф, не удовлетворение, а что-то более сложное, почти похожее на жалость. Он резко отвернулся, как бы отгоняя эту мысль.

Он накрыл её одеялом, когда увидел, как она вздрагивает от прохлады. Его движение было почти нежным — и от этого ещё более странным. Потом лёг рядом, и в тишине комнаты их дыхание постепенно выравнивалось, смешиваясь в одном ритме. Снаружи занимался новый день, но здесь, в полумраке, время будто остановилось, оставив после себя только сложную смесь сожаления, стыда и странного успокоения.