Тень Ангела [книга 1]

Мир сна поглотил меня без остатка. Я парила в безвоздушной пустоте и точкой опоры был мужской силуэт внизу. Очертания его лица расплывались из-за застилавшей пелены моих же слёз, но сердце отзывалось на него. Каждая клетка ныла от щемящей, до боли знакомой тоски. Это было чувство потери такой силы, что сердце вот-вот должно было разорваться на части, будто я только что похоронила самое дорогое, что у меня было.

А он внизу метался, рвался вперёд, его фигура была искажена яростью и отчаянием. Толпа безликих теней сдерживала его, не давая сдвинуться с места. И в этот миг мои собственные руки, повинуясь чужой воле, впились мне в грудь. Костяшки пальцев побелели от напряжения, плоть рванула — и моё пылающее сердце оказалось снаружи, заливая ладони алым.

Всеохватывающий ужас парализовал меня. Я должна умереть. Сейчас. Но вместо смерти в зияющей ране вспыхнул холодный свет. Изнутри проступил и тут же затвердел странный, переливающийся всеми цветами камень, и плоть сомкнулась над ним, как будто ничего и не было.

Я не умерла, я всё ещё дышала.  Сердце в моей руке истлело в синем пламени, и вместе с пеплом ушли все чувства. Тоска, боль, любовь, страх — всё обратилось в ничто. Слёзы высохли  и я подняла голову к ночному небу, усыпанному мириадами ярких, безымянных звёзд. В душе воцарилась мёртвая тишина. Я не чувствовала ничего. И в этом был свой покой..

Я проснулась. Резко, с придыханием, как будто всё ещё пыталась дышать с дырой в груди.

«Что это было?..»

Взгляд упал на подушку. Ткань была мокрой насквозь — не от насморка, а от слёз. Я плакала не только во сне. Я плакала наяву. Такая реалистичность пугала, будто душа и впрямь на несколько минут покинула тело, чтобы получить этот леденящий сон.

Из кухни донёсся приглушённый мужской голос. Сердце ёкнуло от внезапной надежды.

— Мам, пап? — хрипло окликнула я, с трудом приподнимаясь на локте.

Надежда прожила ровно столько, сколько потребовалось двери, чтобы открыться. В проёме стоял Аластор. За его спиной виднелась высокая, худая фигура в длинном тёмном плаще и в бездонном капюшоне. Настроение камнем рухнуло на дно.

— Ты что-то промычала, или показалось? — произнёс Аластор с той самой раздражающей усмешкой, что уже успела неприятно врезаться в память.

— Я молчала, — буркнула я, чувствуя, как по телу разливается знакомая беспомощная ярость. — И что ты всё ещё делаешь у меня дома? Вдобавок подозрительного типа привёл.. Убирайтесь, или заявление в полицию будет не просто словами!

— Ты что, забыла о нашей сделке? — он подошёл к столу и небрежно ткнул пальцем в пачку денег. Купюры лежали тяжёлой, соблазнительной котлетой прямо у меня под носом. — Видишь? Это — доказательство наших дружеских отношений. Полиция обожает такие доказательства. После их предъявления у людей пропадает желание что-либо заявлять.

Деньги были внушительными. Но его наглость и личность не вызывали доверия, скорее выжигали дыру под жгучую ярость.

— Ну ты и сволочь! Решил воспользоваться моим беспомощным положением?

— Да да, можешь тявкать сколько влезет. Пока ты это делаешь, мы поработаем. Эльфи, — он кивнул незнакомцу в плаще, — она вся твоя. Только, чур, помягче.

Парень в плаще бесшумно шагнул вперёд. Ледяная волна страха прокатилась по коже. Я инстинктивно отползла к изголовью, хрипя от боли.

— Куда собралась? — Аластор легко и грубо прижал меня к матрацу. — Лежи смирно. Не мешай доктору работать.

«Доктор?». Это точно не доктор. От него веяло могильным холодом и старой затхлой бумагой. Он поднял длинные, бледные руки и начал водить ладонями в сантиметре от моего тела. Воздух загустел, заполнился тихим, нарастающим гудением. Внутри всё сжалось, сердце забилось в истеричном ритме, предчувствуя не доброе.

Он не прикасался ко мне, но под его ладонями гипс на мгновение стал прозрачным, обнажив переломы, которые... сомкнулись на волосок. По крайней мере я надеялась, что мне всё показалось. Боль не утихла, но её характер изменился — из острой и рвущей она превратилась в глухую, тянущую. По спине пробежался холодок. «Что это было?»

Через пару минут он так же бесшумно развернулся и вышел. Аластор, бросив на меня нечитаемый взгляд, последовал за ним.

Я осталась одна. Дрожащая, с бешено колотящимся сердцем. В ушах стоял тот самый гул, а в памяти плавал образ гипса, на миг ставший прозрачным.

Аластор притворил дверь в комнату, отсекая пространство, где лежала Кира. Его взгляд, лишённый прежней насмешливости, стал тяжёлым и пристальным.

— За неделю вылечишь? — его голос прозвучал тише обычного, почти беззвучно.

Незнакомец медленно отвел капюшон. В полумраке коридора проступили черты лица неземной, почти пугающей утончённости. Заострённые кончики ушей, кожа, будто сотканная из лунного света, и глаза цвета весенней листвы, хранящие мудрость тысячелетий. Настоящий эльф. Здесь, в мире смертных.

— Физические раны — да, — голос эльфа был подобен шелесту листьев, тихий и мелодичный. — Но твоя машина не просто сбила её. Она её убила.

Аластор непроизвольно сжал кулаки.

— В момент удара её божественная сущность сработала как щит. Она вынуждена была выжечь уйму внутренней, духовной энергии, чтобы вновь склеить разбитую плоть, заставить сердце биться. Именно поэтому она жива. Уж не знаю, удача Богов или проклятие?

Эльф покачал головой, и в его зелёных глазах плеснулась странная смесь — научный интерес и призрачная тень жалости.

— Я могу исцелить переломы. Собрать кости и срастить их. Но я не могу восстановить то, что было исторгнуто и сожжено дотла. Её жизненная система нарушена на фундаментальном, духовном уровне. Тело не было готово к такому расходу с учётом её неактивировашейся силы. Отныне она будет болезненной. Её иммунитет иссяк.

— Это ведь не убьёт её? — в голосе Аластора прорвалась сдавленная нота чего-то, что он тщательно скрывал. Не тревоги. Скорее, досады на испорченный инструмент.

— Прямо сейчас — нет. Но однажды банальная простуда сможет стать для неё смертельным приговором. Её сосуд опустошён, — эльф бесстрастно констатировал факт, и его лицо вновь стало гладким и невозмутимым, будто высеченным из мрамора. Затем он протянул Аластору свернутый лист бумаги. — Достань это. Обычные травы не помогут, но они смогут создать барьер, поддержать то, что осталось.

Не дожидаясь ответа, эльф опустился на пол со сверхъестественной грацией. Его поза стала идеально неподвижной, пальцы сложились в сложную мудру. Воздух вокруг него замедлил свой бег, наполнился запахом хвои и влажной земли после дождя. Он начал медитацию, взывая к силам, что были древнее гор и рек, подготавливая себя для алхимического акта, который должен был стать лишь временным пластырем на дыре в самой душе девушки.

***

Прошло одиннадцать дней. Одиннадцать дней странных пилюль, горьких отваров и этого навязчивого присутствия Аластора в моей квартире. Его «лечение» работало с пугающей, неестественной скоростью. Переломы, которые по всем законам медицины должны были срастаться месяцами, затянулись за полторы недели. Это не радовало — это настораживало. Ничто в этом мире не даётся даром, и уж тем более — милость со стороны богатых мира сего.

Пачка денег в пятьсот тысяч лежала на столе, как молчаливый договор. Я взяла её на третий день, когда смогла дотянуться. Не из жадности — из прагматизма. Если уж мне приходится терпеть этого человека в своём пространстве, пусть он хотя бы оплачивает неудобства. Деньги стали формальным оправданием, ширмой, за которой я прятала собственное смятение. Я не дала ему разрешения. Я заключила сделку с самой собой, пытаясь убедить, что контролирую ситуацию.

Он был загадкой, которую я не могла разгадать. Что забыл этот богатый, явно не местный парень в богом забытом Агиделе? Зачем ему понадобилось селиться в моей скромной квартире? Вопросы висели в воздухе, и отсутствие внятных ответов заставляло внутренне сжиматься.

За одиннадцать дней мы выработали хрупкое, нервное перемирие. Аластор оказался существом с двумя лицами. В один момент он мог быть почти заботливым — подать стакан воды, поправить подушку, его движения становились на удивление аккуратными. Но стоило мне копнуть глубже, задать вопрос о нём самом, как он тут же скалился, как загнанный зверь, отгораживаясь колкостями и язвительностью. То ангел-хранитель, то демон на коротком поводке — разобраться в нём было невозможно.

Но кое-что я успела вычислить. Его упрямство было граничащим с патологическим; он должен был всегда иметь последнее слово за собой, будто от этого зависела его жизнь. Я быстро поняла, что лучший способ его раскачать — это вывести из себя. Правда, игра была опасной: его раздражение было глубоким, животным, и хоть он и не поднимал на меня руку, в его глазах иногда вспыхивала такая молчаливая ярость, что по спине бежали мурашки.

Курил же он как паровоз, скручивая сигареты с какой-то подозрительной травой. Но в то же время от него всегда пахло только мятной жвачкой — словно он тщательно маскировал все следы.

Мы ссорились постоянно. Это был наш способ коммуникации — перепалки, где я оттачивала своё умение выводить людей, а он оттачивал своё умение не поддаваться. И где-то в этих бесконечных стычках, в этом бытовом соседстве, появилось что-то, отдалённо напоминающее привыкание. Осторожное, полное недоверия, но — присутствующее.

Родителям я солгала, сказав, что болею простудой. Мысль объяснить им правду — про аварию, про странного парня, про необычно быстрое исцеление — вызывала леденящий ужас. Некоторые ящики лучше не открывать, чтоб было меньше расспросов, на которых я даже не знала ответа.

— Значит, были всего лишь ушибы, раз я уже на ногах? — я осторожно ступила на пол, ожидая знакомой боли. Но её не было. Только лёгкая скованность в мышцах напоминала о том кошмаре. Память тела, однако, кричала о другом — о хрусте костей, о всепоглощающей агонии. Такое не забывается.

— Видишь? Пара синяков, а ты раздула из этого трагедию вселенского масштаба, истеричка, — он фыркнул, скривив губы в привычной усмешке. Но в его глазах на секунду мелькнуло что-то неуловимое — не презрение, а скорее… оценка.

— На себя посмотри, — парировала я уже на автомате, отводя взгляд.

— Хах. Я — само очарование, в отличии от некоторых, — он развернулся и ушёл на кухню, оставив меня наедине с отражением в зеркале.

И я смотрела на себя, чувствуя не облегчение, а тяжёлый ком настороженности в груди. Вдобавок вплелось чувство презрения к собственному отражению. Да, я знаю, что никогда не блистала красотой, но чтобы в открытую унижать.. Он точно самовлюблённый нарцисс!

[13 сентября]

— Я выхожу! — объявила я, переступая порог квартиры с чувством, будто меня выпустили из клетки.

Неделя заточения в четырёх стенах показалась вечностью. Теперь же, ступая по той самой улице, где меня настигло знакомство с Аластором, я чувствовала не страх, а невероятную лёгкость. Тот же асфальт, те же вывески, тот же роковой перекрёсток впереди. Но теперь он был не угрозой, а немым уроком.

Я дошла до перехода, дождалась зелёного света и, переведя дух, сделала шаг.
«Ничего.Всё в порядке.»

Школа встретила меня привычным гулом. В классе — те же лица, с которыми я за год так и не свела близкого знакомства. Моё место на последней парте было моей крепостью — одинокой, порой скучной, но своей.

Пока я листала ленту в телефоне в ожидании звонка, дверь распахнулась. В класс вошёл новый ученик. Смуглый, темноволосый, с осанкой, выдававшей любителя лёгкой атлетики. Я подняла глаза и чуть не упала со стула.

«Уилл? Это не может быть он. Что он здесь делает? Как он вообще здесь оказался? Каким ветром его занесло в этот жалкий городок?»

Я инстинктивно пригнулась, прикрыв лицо руками, и уставилась в окно. Ну конечно, мой последний школьный год не мог обойтись без сюрпризов. Словно Аластора было мало.

Мы учились вместе в девятом классе, в том самом городе, откуда я сбежала. И по иронии судьбы нас посадили за одну парту. Сначала он был для меня просто фоном — тихим, неприметным соседом. Но потом он начал меня подкалывать, заглядывать в тетрадь, шепча: «Здесь ошибка», заводить ни к чему не обязывающие разговоры. Мы начали переписываться — в основном шутками и мемами, конечно.

Он был загадкой. То — неугомонный чудик, то — уходил в себя, словно в параллельное измерение, и в такие дни до него было не достучаться. Мне, признаться, было обидно, потому что в его молчаливые периоды я для него будто переставала существовать, а его внимание стало для меня насущной необходимостью.

Я незаметно для себя влюбилась в эту ходячую загадку. Он был не похож на других. Его мир казался бесконечным — полным необычных увлечений и талантов, о которых я узнавала по крупицам. Но о себе он говорил неохотно. Информацию приходилось вылавливать из обрывков его фраз или из разговоров с его друзьями.

Я видела, что он ко мне хорошо относится — лучше, чем к другим. Но это «хорошо» так и не переросло ни во что большее. Видимо, я была для него всего лишь удобной соседкой по парте, с которой весело коротать время.

Одним воспоминанием до сих пор пробирает до дрожи. На последнем уроке я, уставшая, лежала головой на руках и смотрела на доску. Потом повернулась к нему. И нашла его взгляд. Его карие глаза, уже смотревшие на меня, мягкие и тёплые. Я не отводила взгляд, желая растянуть этот миг. И тогда его рука двинулась. «Дай-ка», — тихо сказал он, и его пальцы коснулись моей щеки. Он что-то снял с моих ресниц и, улыбаясь, показал мне крошечное белое пёрышко. Я покраснела до корней волос, а он тихонько рассмеялся.

Он всегда был самим собой. Прямолинейным, но добрым. Не лицемерил, и его отношение к людям было написано у него на лице. Он жил в своём внутреннем мире, но при этом оставался любопытным к миру внешнему.

После девятого класса мы разъехались без громких прощаний. Я — в Агидель, а он... я не знала, куда он исчез.

И вот, спустя год спокойной жизни, он появился снова. Как снег посреди лета. Неожиданно, сбивающе с толку и... признаться честно безумно приятно.

— Опа, да это же Кира! — Его голос, тот самый, что я помнила, прозвучал прямо надо мной.

Я украдкой взглянула на него. Он почти не изменился. Всё те же идеально уложенные тёмные волосы, рубашка, сидящая безупречно, смуглая кожа, так и манящая прикоснуться, и эта хитрая ухмылка с ямочками на щеках.

— Тебе показалось, — тут же выпалила я и тут же мысленно себя за это пристрелила. Сердце колотилось где-то в горле, сбивая дыхание, но внешне я старалась сохранить ледяное спокойствие.

— А мне кажется, что нет. Тут свободно? — он кивнул на соседний стул.

— Не видишь? Занято! — я шлёпнула свою сумку на сиденье, снова проклиная свою реакцию. «Я же сама этого хочу, дура!»

— Вообще-то, эту парту я занял ещё в первый учебный день, так что свободны оба места. Но я великодушно разрешаю стать моей соседкой, — он с лёгкостью подвинул мою сумку и уселся рядом.

Кровь ударила в лицо, в висках застучало. Мне стало душно. Я вскочила и подбежала к окну, жадно глотая прохладный воздух.

— Смотри, если решишь выпрыгнуть, возьми с собой и мой груз позоров, — бросил он мне вслед. — Чтобы самоубийство было хоть с пользой.

Я выдавила нелепую улыбку и с первыми звуками звонка вернулась на место.

«Почему он? Зачем? Я не ждала, не надеялась... Но, чёрт возьми, я рада»

Вся дорога домой после школы пролетела в розовых, трепетных облаках, и я едва заметила, как ноги сами принесли меня к знакомой двери.

В квартире царила тишина. Аластора не было. Я с наслаждением растянулась на подоконнике, поджав ноги, и наконец позволила мыслям разбежаться. Уилл. Загадочный, непредсказуемый Уилл, чьё присутствие могло зарядить энергией целый класс и чьё отсутствие — погрузить в молчаливую задумчивость. Я всегда вспоминала его с теплом, с лёгкой, сладкой грустью. А теперь... теперь у нас был целый год. Неужели это знак? Неужели судьба даёт мне второй шанс?

Мне всегда нравились эти мимолётные прикосновения к его руке, когда мы передавали друг другу ручку, украдкой наблюдать за его профилем, пока он был увлечён задачей. Но я не дура. Я видела разницу между простой симпатией и интересом. Для него я была... хорошим другом. Интересным собеседником. Не более. Сердце сжималось от этой мысли, но поделать с этим я ничего не могла.

Щелчок замка вырвал меня из грёз. Я спрыгнула с подоконника, спохватившись: «Чёрт, работа!»

— Ты здесь? Я на работу, вернусь к десяти! — бросила я в сторону прихожей, на ходу натягивая куртку.

Смена в пиццерии прошла на одном дыхании — а вернее, на автомате. Мысли упорно возвращались к одному: к тёмным волосам и карим глазам, которые снова были так близко. Моя жизнь весь прошлый год в Агидели была отлаженным механизмом: школа, работа, дом. Одиночество стало привычным, почти комфортным коконом. Но после аварии и появления Аластора этот кокон дал трещину, а сегодняшняя встреча с Уиллом и вовсе его разорвала.

Вернувшись домой, я замерла на пороге. Из кухни плыл божественный, дразнящий аромат. Не резкий запах готовой еды на вынос, а сложный, многослойный — значит, готовили здесь.

— Ал? — осторожно окликнула я, снимая обувь. — Это ты там... колдуешь?

Из-за угла показался он. В простых спортивных штанах и чёрной футболке, которая сидела на нём так, будто была сшита на заказ. Сковорода в его руке выглядела неуместно, почти оскорбительно.

— А что? Замарашка проголодалась, но самой и палец о палец лень ударить? — в его голосе привычно играли нотки насмешки, но без прежней язвительности. Скорее, устало.

— Я просто... удивилась, — честно сказала я, плутая взглядом между ним и кухней. — Это впервые. И хватит меня обзывать, это обидно.

Он промолчал, даже не повернулся, лишь рукой указал на готовый к трапезе стол. Мы сели ужинать. Настороженное молчание нарушал только стук приборов. Блюдо было изумительным, и мой предательский желудок урчал от удовольствия, но в воздухе висело нечто невысказанное. Что давно должно было проясниться. Отведя глаза в тарелку, я набралась смелости.

— Слушай, Аластор... — начала я, крутя в пальцах вилку и смотря аккуратно исподлобья. — Я не к тому, что тебе не рада или что-то в этом роде. Но... почему ты здесь? Деньги у тебя явно водятся. Почему не снял что-то... подходящее? Особняк с бассейном или хотя бы номер в отеле?

Он приостановился. Неподвижность, на него навалившаяся, была пугающей. Он медленно поднял на меня взгляд, и в его глазах не было ни насмешки, ни злости. Была плоская, ледяная пустота.

— А я вижу ты дохуя болтливая, — его голос прозвучал тихо и чётко.

Он отодвинул тарелку и взял со стола нож для мяса. Длинный, с узким лезвием. Он не направил его на меня — просто начал медленно вертеть в пальцах, изучая, как свет играет на стали.

— Как думаешь, — он продолжил тем же ровным, бесстрастным тоном, — если укоротить этот маленький язычок, одна язва перестанет лезть куда не надо?

Ледяная струя пробежала по моей спине. Это не была шутка. В его голосе не дрогнула ни одна нота.

— Х-хах... — у меня вырвался нервный, сорвавшийся смешок. — Странная у тебя... манера шутить.

— А кто сказал, что я шучу? — он перестал вертеть нож и просто положил его на стол лезвием в мою сторону.

Я вскочила так резко, что стул грохнулся на пол.

— Я... я забыла! Домашку! Срочно! — слова путались, вылетая обрывками. Я почти бегом кинулась в свою комнату, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной.

Сердце колотилось где-то в горле. За дверью царила тишина. Гробовая тишина, куда более пугающая, чем любой крик.

Он псих. Настоящий, грёбаный псих!

И самое страшное было в том, что в этот момент я поверила — он и вправду мог это сделать.

Утро началось с солнечных лучей, настойчино пробивавшихся сквозь веки. Я потянулась, гася будильник за мгновение до его звонка. Приятная мелочь, задающая тон всему дню.

Диван в гостиной был пуст и аккуратен — Аластор опять не ночевал. Быстрый завтрак, и вот я уже на пути в школу, с любопытством размышляя, как сегодня сложится день.

На уроке я снова почувствовала на себе его взгляд. Уилл. Он смотрел пристально и чуть насмешливо, будто ждал моей реакции. Я решила не сдаваться и встретила его взгляд. Секунда, другая... Сердце начало отчаянно стучать, кровь прилила к щекам, и я первая отвела глаза, побеждённая. На его лице расцвела та самая торжествующая ухмылка, что сводила меня с ума ещё в девятом классе. Эти немые дуэли одновременно и смущали, и согревали изнутри.

Но на третьем уроке, когда я стояла у доски, что-то пошло не так. Сначала — лишь лёгкое давление в висках. Я попыталась не обращать внимания, сосредоточившись на ответе. Однако боль нарастала, пульсируя с каждым ударом сердца. В ушах зазвенело, а доска поплыла перед глазами, расплываясь в мутное пятно. Я инстинктивно подняла руки, пытаясь ухватиться за что-то, но мир опрокинулся.

Провал. Тишина. Ощущение свободного падения в бездну.

Сознание вернулось обрывками. Первым делом я почувствовала тепло. Твёрдое, надёжное тепло чужого тела и ритмичную качку шагов. Я лежала на руках, а моя щека покоилась на чьём-то плече. Осторожно приоткрыв глаза, я увидела знакомый профиль.

Уилл.

Он нёс меня по школьному двору, его лицо было сосредоточенным, а движения — точными и уверенными. Учительница, проводив нас до выхода, уже удалялась обратно в здание.

Стыд и восторг вспыхнули во мне одновременно. Я притворилась, что всё ещё без сознания, прижимаясь к нему и украдкой вдыхая его запах — чистый, с лёгкими нотками мыла и чего-то неуловимого, что было присуще только ему. В этот миг мне хотелось, чтобы дорога никогда не заканчивалась, а этот стыдливый, сладкий обман длился вечно.

Идиллию разорвал резкий, знакомый голос, прозвучавший словно из ниоткуда.

— А ну-ка двинь, полудурок. Куда это ты мою жабку понёс?

Аластор. Он стоял, заслонив собой солнце, руки засунуты в карманы кожанки, но вся его поза излучала напряжённую готовность к действию. Откуда он взялся? Просто проезжал мимо? Не верю.

Уилл остановился, но не отпрянул. Его взгляд, мгновение назад бывший сосредоточенным, стал оценивающим.
— Вежливости смотрю не учили? Из зоопарка сбежал? И какое отношение ты имеешь к этой девушке?

— Не дерзи и отдай эту девчонку. — Аластор сделал шаг вперёд, и воздух, казалось, наэлектризовался. Их взгляды скрестились, и в этой тишине почти слышалось шипение столкнувшихся мужских намерений.

Пора было вмешиваться, пока они всё не правильно поняли. Хотя боже мой, как не хотелось прерывать этот момент.

— Всё в порядке, — мой голос прозвучал хрипло. Я осторожно приподнялась в его руках. — Уилл, это Аластор. Ал, это Уилл. Я уже пришла в себя, спасибо, что позаботился обо мне.

Уилл медленно, не сводя с Аластора глаз, опустил меня на землю. Ноги подкосились, и я едва не рухнула обратно. Две пары рук тут же метнулись ко мне, но Аластор был быстрее. Его хватка была твёрдой, без возможности возразить. А затем под мои возгласы сопротивления поднял на руки.

— Уилл, большое спасибо! — успела я крикнуть, прежде чем меня понесли к стоянке. Он лишь молча кивнул, но его взгляд, устремлённый нам вслед, был отнюдь не растерянным. В нём читался живой, неспокойный интерес. «Главное не надумал бы ничего лишнего»

— Бабочек смотрю пережрала.. — проворчал он, заведя двигатель.

— Что за чушь? Какие ещё бабочки? — отвернулась я к окну, одновременно пристёгиваясь.

— Да такие блять, розовые, — он бросил взгляд на уходящего Уилла и с намёком перевёл на меня.

«Вот же! Раскусил»

— Не говори глупости. Я в обморок упала, а Уилл по дружески меня в медпункт понёс, — я снизила голос до шёпота и последние слова договорила почти без голоса, — но вот из-за одного засранца не донёс. Такой момент мне испортил!

— Момент? — фыркнул он. «Всё таки расслышал». — Надо же, какие сантименты.

— А какого вообще рожна ты здесь забыл?

— Неподалёку по делам был, решил заехать за одной паршивкой. А ты выходит тут в романтической драме снимаешься и я тут нахуй не сдался. — он достал пачку сигарет, закурил и тронул железного зверя на трассу.

— Знаешь, выражение третий лишний? И не надо тут прикидываться моим заботливым старшим братцем, — я повернулась к нему, внезапно разозлённая его ложной участливостью. — Тот факт, что мы перестали бросаться друг на друга, не значит, что я тебе доверяю. И уж тем более не значит, что ты можешь влезать в мою жизнь.

На секунду в салоне повисла тишина, нарушаемая лишь рёвом мотора.

— Говоришь, в обморок упала? — наконец произнёс он задумчиво, и его голос потерял насмешливый оттенок, став ровным и каким-то... пристальным.

Я проигнорировала его вопрос, уткнувшись лбом в прохладное стекло. Пусть думает, что хочет. Но его слова отозвались во мне тревожным эхом. Он не просто спрашивал. Он вёл расспросы.

«Что меня с ним связывало до сих пор? Может настала пора вышвырнуть его из своей жизни?»

Смена в пиццерии выдалась скучной, посетителей было крайне мало, и меня отпустили пораньше. Обратная дорога прошла в размышлениях о сегодняшнем дне: об Уилле, его руках, его запахе... и о внезапно появившемся Аласторе, который своим присутствием безжалостно разрушил тот хрупкий, прекрасный миг.

Вернувшись домой, я замерла на пороге. На кухне пахло чем-то сытным, а на столе стояли две тарелки. Аластор, откинувшись на стуле, смотрел в стену, его лицо было каменной маской, в которой читалось лишь глухое, кипящее раздражение. Он не просто злился. Он был сосредоточен на чём-то, будто прокручивал в голове сложный план, и что-то в нём пошло не так.

Мы ужинали в гнетущем молчании, нарушаемом лишь стуком приборов. Я украдкой наблюдала за ним, пытаясь разгадать причину его настроения. Провалилось что-то важное?

Внезапно он отодвинул тарелку. Стул громко скрипнул о пол. Не говоря ни слова, он направился к вешалке.

— Ты куда на ночь глядя? — сорвалось у меня вопреки здравому смыслу.

Он медленно повернулся. Его взгляд был пустым и холодным, как ледяная глыба.

— Это что, внезапная забота? Или попытка контроля? — его голос был тихим и идеально ровным, отчего по спине пробежали мурашки.

Я опустила глаза, внезапно почувствовав себя голым и беззащитным ребёнком перед этой взрослой, необъяснимой яростью.

— Нет. Конечно, нет. Иди, куда хочешь. — прошептала я, снова уткнувшись в тарелку.

Дверь захлопнулась. Я доела в одиночестве, слыша, как во дворе рычит двигатель его машины. Пусть едет. Мне было всё равно. Ведь я знала куда он направлялся: в клуб тусоваться и укуриваться странными сигаретками.

Оставшись одна, я достала свой дневник — потрёпанную тетрадь, моего молчаливого исповедника с восьмого класса. Ручка скользила по бумаге, выплёскивая наружу весь клубок сегодняшних эмоций: головокружение от Уилла, гнетущее напряжение от Аластора, эту непонятную слабость... Излияния на бумаге принесли успокоение, будто я переложила тяжесть с души на хрупкие плечи страниц.

Закончив, я плюхнулась на кровать, с наслаждением утопая в мягкости.

«Выйду замуж за тебя, и только за тебя», — мысленно пообещала я своему спальному месту, в глубине души понимая, что у кровати появился серьёзный конкурент в лице одного кареглазого парня.

Но расслабление было недолгим. Знакомое давящее чувство вернулось, сжимая виски стальными тисками. Боль была иной — не усталость и не следствие стресса. Она была глубокой, пульсирующей, будто что-то внутри моего тела настойчиво и неуклюже пыталось пробиться наружу.

«Снова... И сильнее, чем утром».

Старое мамино оправдание про «накручиваешь себя» уже не работало. Это было что-то другое. Что-то физическое, необъяснимое и... нарастающее.

Усталость в итоге пересилила боль. Я так и не переоделась, с головой уйдя в одеяло. Сон накрыл меня быстро, как тёмная, безразличная волна, унося прочь все тревоги, вопросы и смутные предчувствия. На несколько часов я снова стала просто девочкой, а не заложницей странных обстоятельств.

Сознание вернулось неспешно, будто выныривая из глубоких вод. Я потянулась, и лишь тогда заметила нестерпимо яркий свет, заливающий комнату. Сердце ёкнуло тревожным предчувствием.

«Слишком светло для шести утра»

Я рванулась к телефону. Цифры на экране выжгли в мозгу: 8:13.
«Проклятье»

Будильник не сработал. В голове мгновенно вспыхнула паника, отдающаяся глухим стуком в висках. Следующие десять минут превратились в хаотичный танец между комнатой и ванной. Вещи выскальзывали из рук, шнурки развязывались с демоническим упрямством. Я вылетела из квартиры без завтрака, с неподобранными волосами и одной единственной мыслью: «Историчка убьёт меня».

Она обожала устраивать показательные "порки" за малейшие провинности, а я подарила ей целых сорок минут моего отсутствия. Пока я бежала, мозг лихорадочно выстраивал линию защиты. И параллельно, на заднем плане, шевельнулась досада: «И где этот Аластор? Опять пропал. Хотя... какая разница? Лишь бы платил свою половину за квартиру».

Эти лишние денежки, которые раньше уходили в бездну коммуналки, стали моим крошечным финансовым щитом. Я научилась ценить такие вещи. Накопления — это не жадность. Это тонкая прослойка безопасности в мире, где у меня за спиной не было никого, кто мог бы меня подхватить.

Я ворвалась в школу, когда до конца урока оставалось пять минут. Дверь в кабинет истории оказалась тяжёлой, как крышка гроба. Собрав остатки воли, я постучала и вошла.

— Здравствуйте, простите за опоздание, — мой голос прозвучал неестественно громко в наступившей тишине. — Это больше не повторится.

Десятки глаз впились в меня. Никакого сочувствия, лишь любопытство и скука. Учительница медленно подняла на меня взгляд, и я почувствовала себя мухой на булавке.

— Гамл, ты понимаешь, что пропустила важнейшую часть для дальнейшей сдачи экзаменов? — с каждым словом её голос повышался, доводя до истерично-тонких нот. — Никто тебе его не повторит, как это разжёвывала сейчас я! У нас была не прогулка, а урок!

Я опустила голову ещё ниже, и уставилась в пол, будто там было моё спасение.

— Чего стоишь? Быстро садись! Не трать время класса впустую.

Я прокралась на своё место, умирая от палящего моих щёки стыда. Уилл сидел, уставившись в окно, абсолютно безучастный. Его профиль был статен и непроницаем. Внутри всё сжалось от досады.

«В чём твоя проблема?» — пронеслось в голове. «То носишь на руках, словно хрустальную вазу, то смотришь сквозь меня, будто я пустое место. Какую игру ты ведёшь со мной?»

Перемена. Я уткнулась в старую тетрадь, расписывая страницу бессвязными мыслями. Чёрные чернила ложились на бумагу, выводя обрывки фраз: «...не прятаться. Надо научиться жить, не притворяясь...»

Внезапно пространство вокруг изменилось. Я почувствовала тёплое дуновение на своей шее, а затем его запах — чистый, с лёгкой горьковатой нотой, как тёмный шоколад. Уилл наклонился так близко, что его щека почти касалась моей.

— Что это ты там такое секретное пишешь? — его шёпот обжёг ухо. — Мемуары о злобной историчке?

В девятом классе я бы отпрянула, краснея до корней волос. Но сейчас во мне что-то щёлкнуло. Я не отодвинулась. Наоборот, повернула голову, сокращая и без того крошечную дистанцию между нами.

— А у тебя разве своих дел нет? Например, как дежурный доску помыть? Или так интересно свой нос в чужую тетрадь засунуть? — голос не подвёл, прозвучав на удивление спокойно. Но внутри всё кричало. Сердце колотилось где-то в горле, сбивая ритм.

«Идиотка, зачем это сказала? Испортила такой момент!»

Но его реакция оказалась неожиданной. Он не отступил. Его глаза, такие тёмные вблизи, сузились, а в уголках губ заплясали чёртики.

— Смотрю, смелее становишься, — он ухмыльнулся, и его рука молниеносно метнулась к тетради.

— Эй! Отдай! — я вырвала её обратно, прижимая к груди, как драгоценность. Жар разлился по щекам.

Он лишь рассмеялся, коротко и тихо, и снова уставился в окно, будто ничего и не произошло. Но в воздухе между нами повисло нечто новое — заряженное, живое.

Когда последний звонок разрезал тишину, я вышла на улицу. Воздух был прохладным и свежим. Я подняла голову к небу, улыбаясь без всякой причины. Оно было бескрайним, чистым и обещающим что-то новое.

На душе было странно спокойно. И как-то... ярко.

Возвращение домой после работы обычно было ритуалом: я медленно брела, растягивая момент покоя, вглядывалась в знакомые улицы. Но сегодня этот ритуал был нарушен. Войдя в квартиру, я впустила с собой лишь тишину и запах пыли. Ни следов готовки, ни Аластора. Ожидание, что он снова приготовил ужин, растаяло, оставив после себя разочарование и досаду. Может, он и правда сбежал, решив, что платить за такую жалку квартирку ему больше не с руки?

Пришлось брать всё в свои руки. Я сварила макароны, поджарила котлету. Просто, без изысков, но аккуратно. Уже собиралась закусить первый кусок, наслаждаясь заслуженным ужином, как дверь скрипнула.

На пороге стоял он. Аластор. Вошёл бесшумно, как тень, и опустился на стул напротив. Его молчаливый, пристальный взгляд был тяжелее любого упрёка.

— Ты что-то хотел? — наконец не выдержала я, откладывая вилку.

— Ужин, — коротко бросил он, не отводя глаз. — Моя доля.

Аппетит исчез. Я молча отодвинула к нему свою тарелку, встала и налила себе кефира. Вопрос «Где ты был?» вертелся на языке, но я проглотила его вместе с кисловатым напитком. Его холодная отстранённость была лучшим ответом.

Внезапный звонок в дверь заставил вздрогнуть. На пороге стояла хозяйка — строгая, неумолимая, с ежемесячным визитом. Я мысленно выругала себя, что забыла о её приходе.

Женщина прошла в квартиру, её цепкий взгляд сразу выхватил Аластора.

— Так ты мужика сюда привела? — её голос прозвучал как удар хлыста. — Он ведь тут живёт?

Паника сжала горло. Признание означало лишние тысячи, которые мне было неоткуда взять.

— Нет, не живёт, — выпалила я.
—Да, живу, — ровно и чётко произнёс Аластор.

Наши взгляды скрестились.

— Ага! — торжествующе воскликнула хозяйка. — Значит, так! За совместное проживание — доплата. Треть от изначальной суммы

Она забрала деньги и удалилась, оставив за собой шлейф едких духов и моё подавленное настроение.

— Вот зачем ты это сказал? — шипела я, едва дверь закрылась. — Я тебя просила вмешиваться?

— Не проблема, — он отмахнулся, его безразличие било больнее, чем крик. — Я заплачу.

— Ну и плати! Я из-за тебя доплачивать не собираюсь! — рявкнула я и, развернувшись, ушла в комнату, хлопнув дверью.

Мне нужно было успокоиться. Я вставила наушники, и мир растворился в атмосферных мелодиях. Я начала ходить по комнате, как всегда, снимая стресс движением. Но сегодня музыка не помогала. Сквозь неё пробивался навязчивый, высокий звон в ушах, нарастающий, как волна. Виски сжало тисками, пол поплыл,и я не успела даже понять, что происходит, как мир резко ушёл из-под ног. Последнее, что я услышала, — глухой удар собственного тела о пол.

Аластор появился в дверях мгновенно. Его лицо, обычно бесстрастное, исказила гримаса не ожидания, а настоящей тревоги.

— Чёрт! Опять? — его голос сорвался, выдавая непривычное напряжение.

Он осторожно поднял меня, как хрупкую реликвию, и уложил на кровать. Его пальцы на мгновение задержались на запястье, проверяя пульс. В его глазах не было заботы обо мне — лишь холодный, практичный расчёт. Он волновался не о Кире, а о носителе. О сосуде, который трещал по швам, угрожая разбиться раньше, чем он выполнит свою миссию.

«Вот что в ней такого? За что Боги дали ей божественные силы, а меня обделили?» — с раздражающим любопытством размышлял он, глядя на побледневшее лицо. «Вечно ноет, строит из себя строптивую девку. А про тело... и говорить нечего. Сзади только постаралась что-то отрастить и только. Ничего примечательного».

С наступлением ночи он снова исчез. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Но на этот раз он ушёл не в шумный клуб и не в объятия случайной девушки. Он растворился в ночной темноте с одной-единственной целью — найти ответ. Ответ на вопрос, почему её божественная сущность, призванная дарить силу, медленно и неумолимо убивала собственный сосуд. И как остановить этот процесс, пока не стало слишком поздно.