Путь в одиночество

"Я слишком много задолжал,
Теперь плачу по счетам."

В тот день Катька пришла в больницу ближе к вечеру, когда солнце уже начало клониться к закату. Женёк просидел с пострадавшим весь день, лишь иногда отлучаясь на перекур, и всячески старался подбодрить приятеля, что выходило, откровенно говоря, паршиво. Сашка вообще ничего не воспринимал - слышал, но не слушал, или же, возможно, наоборот - слушал, но, как ни старался, не мог услышать, не мог зацепить, задержать в сознании ни единого слова, ни единой мысли приятеля.

Так что под вечер, наконец сдавшись, Женёк замолчал и, сгорбившись на табуретке, устало прикрыл глаза. Вид у него был у абсолютно измотанный, хоть парень и старался это скрыть, но было прекрасно видно, что он нормально не спал уже несколько дней.

Сашка всерьёз задумывался попросить приятеля пойти домой и выспаться, но одна только мысль о том, что придётся остаться в одиночестве в этой душной комнате, нагоняла страх. Только глядя на мерно вздымающиеся плечи белобрысого друга, он мог успокоить бешено скачущее сердце. Потому что, может быть, сейчас этот по обыкновенному беспечный и саркастичный Женёк был единственным, кто так крепко удерживал его в этой реальности, ставшей такой немыслимо чужой, совершенно незнакомой.

Когда зашла Катька, закатное солнце уже озаряло своим светом всю палату, купая приятелей в этом золотом сиянии и создавая какую-то особую, уютную и до странного завораживающую атмосферу. Женёк, кажется, заснул - может, бессонные ночи дали о себе знать, так что он даже не услышал раздавшихся в палате осторожных женских шагов.

Увидев очнувшегося Сашку, Катька улыбнулась - так тепло, так по счастливому искренне, что у того защемило в груди. Чему она так радуется? Что её парень-ублюдок снова станет портить ей жизнь? Он одёргивает себя, не понимая, почему он настолько зол. Катька - его девушка. По крайней мере, здесь, вне того жуткого сна. Может быть, она даже любит его? Может быть, там, во сне, всё это было лишь несвязными фантазиями?

Подойдя к койке, девушка с нежностью смотрит на очнувшегося, а с губ её по-прежнему не сходит мягкая улыбка. Она заглядывает в его глаза, непрерывно, долго, около минуты удерживая взгляд, а затем, почти невесомо коснувшись его болезненно бледной кожи пальцами, берёт мужскую руку в свою.

В один миг тело леденеет, будто открытое на проветривание окно вдруг распахивается настежь - нет, будто все окна в комнате в один момент разбиваются вдребезги, впуская сырой, промозглый ветер в прогретое помещение. Женская ладонь в его руке ощущается чужой, далёкой. Нереальной. Заметив его смятение, Катька, однако, не смущается, лишь продолжает тепло улыбаться, чуть сжав его холодные пальцы. Ей кажется, он просто слаб и потерян, и она, безусловно, права - Сашка слаб, и он невероятно потерян, но это лишь крошечная часть того, что он чувствует в этот момент.

Попытка улыбнуться кажется испытанием, которое он триумфально проваливает, оказавшись не в силах даже сделать вид, что рад видеть эту девушку. Но дело ведь не в том, что он не рад её видеть - дело в том, что он непосильно зол на самого себя, так что сейчас не может просто делать вид, будто всё в порядке, будто ничего не произошло и ничего не поменялось. Будто он снова станет делать вид, будто ничего не понимает.

- Я скучала. - Первое, что произносит Катька, и голос её - такой мелодичный, бархатный, - отражается болью в затылке бедного парня.

Он молчит. Отводит глаза. Он понимает, как ей обидно, понимает, что не такой реакции она ожидала от человека, который постоянно твердил, что жить без неё не может. Он без неё не может. А вот она не может с ним - только сама ещё этого не понимает. Ну или просто боится признаться, не хочет обижать его - вполне в её духе. 

Улыбка медленно сползает с аккуратного веснушчатого лица, когда ответом на слова служит лишь угнетённое молчание. Ни на шутку встревожившись, Катька осторожно присаживается на самый край койки и, всё ещё сжимая мужскую ладонь в своей, тихо, едва слышно спрашивает:

- Что-то случилось...

- Да. - Не дав договорить, Сашка обрубает вопрос на корню. И тут же добавляет, стыдливо опустив глаза: - Ты тут ни при чём.

Девушка смотрит на него так пристально, недоуменно, и этот взгляд прожигает в нём сквозное отверстие. Продрогшее тело бросает в жар.

- Что это значит? - в полной растерянности произносит она, озадачено прикусив губу.

- Я прошу тебя уйти. - Голос дрожит, а руки трясутся, словно в истерике, и Сашка крепко сжимает край тонкого больничного одеяла. - Вот что это значит.

Несколько мучительных мгновений молчания, и в золотистых глазах Катьки безвозвратно потухает прежний огонь.

- Я что-то сделала не так? - с дрожью в голосе спрашивает она, совсем утратив позитивный настрой. Атмосфера невыносимо накаляется, и кажется, девушка вот-вот заплачет, но старательно пытается держаться.

- Я сделал. - Сашка не узнаёт своего голоса - слабого, едва слышного. И до ужаса жалкого. - Пожалуйста, иди. Не нужно меня навещать.

И снова тишина. Она повисает в воздухе, оглушающим звоном отдаёт в голову. Хочется просто убежать, спрятаться, чтобы не ощущать, не осознавать этого ужасающего чувства вины и безысходности. Катька не сделала ничего плохого, все эти годы она была прекрасной подругой и лучшей девушкой, а Сашка не может даже нормально теперь объяснить ей, что происходит. Кажется, сейчас это выше его сил.

Слабак. Какой же он на самом деле слабак.

Прерывисто вздохнув, девушка коротко кивает, словно самой себе, а затем неспешно, тихо поднимается с больничной койки и в глубокой задумчивости направляется в к выходу из палаты. И уже на пороге, чуть обернувшись, краем глаза смотрит на пострадавшего, будто спрашивая: "Это всё?"

Ответом ей служит лишь опустевший взгляд тёмно-карих глаз. Пересилив себя, Катька покидает палату.

Мир вокруг сужается. Темнота - до того мрачная, что даже не чёрная, а будто бы ещё темнее, такого цвета, какого вовсе даже и не существует, - подступает со всех сторон, обволакивает, затягивает в свои недра.

Уничтожает.

Сашка не может контролировать дрожь, сотрясающую тело. Он не может понять, что чувствует. Всё смешалось, - физическая и моральная боль, удушающий страх, обида на самого себя, на собственную слабость, - и он совсем не знает, что делает. Дыхание хриплое, прерывистое, непролитые слёзы обжигают горло, а руки дрожат, и сердце будто бы захлёбывается.

Настолько страшно не было давно.

Утратив контроль над своим сознанием, Сашка теряется в пространстве. Окно открыто, но воздуха не хватает, и парень судорожно пытается вспомнить, как дышать. Он словно оказался в вакууме, и это состояние - незнакомое, странное - нагоняет неконтролируемую панику. Как ни пытается, парень никак не может отвлечься, вынырнуть из этого небытия, которое неумолимо затягивает его, накрывает с головой, он не может успокоиться. В комнате тихо, но гул в ушах совершенно дезориентирует.

Руки трясутся, будто в припадке, однако Сашка всё же старается успокоиться. Концентрируясь на дыхании, пытается нормализовать его, но это только пугает ещё сильнее.

Господи.

Что в этом мире вообще теперь настоящее, а что - лишь его глупый сон? Действительно ли Катька ненавидит и боится его? Действительно ли Серёга его презирает, осуждая Сашку как друга, как парня и как человека в целом? И в самом ли деле этот безмятежно дремлющий сидя рядом на табуретке Женёк так за него волнуется?

Как же страшно. Иллюзии страшны, страшны разъедающие сознание мысли. Страшно само существование - но не жизнь, потому что он не чувствует, что живёт. Кажется, он всё ещё там. Там, в темноте и одиночестве. Там, где вечно пять пятнадцать утра.

Тело словно парализовано, но Сашка всё же пересиливает себя и, заметив на крошечной тумбочке у кровати телефон, тянется за ним, совсем не обращая внимания на растекающуюся по телу боль, сопровождающую каждое движение. Стянув с тумбочки мобильник, он прожигает взглядом небольшой экран, испещрённый множеством мелких трещин.

Пять пятнадцать.

Пять пятнадцать вечера. Парень пялится в экран, словно пытаясь разглядеть там какую-то истину, и всё ждёт, когда пройдёт минута. И минута проходит. И цифра действительно сменяется.

Пять шестнадцать.

Он смотрит ещё минуту. Чтобы убедиться наверняка. Крыша едет.

Пять семнадцать.

Порыв ледяного ветра, влетевшего в приоткрытую форточку, кажется оглушительным, и это первое, что слышит Сашка так ясно, что это вмиг приходит в себя. Холод пробирает до костей, а руки леденеют. Он и не заметил, как в некогда душной палате стало невыносимо холодно.

Холод пробуждает сознание, заставив парня наконец очнуться. Он прерывисто вздыхает и тянется к тумбочке, чтобы вернуть телефон на место, но в глазах двоится, и он отпускает мобильник чуть раньше, чем тот оказывается в безопасном положении, так что устройство падает на старый линолеум, заставив прикорнувшего Женька испуганно вздрогнуть и открыть глаза.

Хлопая светлыми ресницами, проснувшийся не по своей воле парень непонимающе смотрит сначала на расположившийся на полу телефон, затем на Сашку с карими глазами-блюдцами, а затем снова на телефон. Затем, вновь подняв взгляд на друга, привычно вскидывает брови.

- Можно было бы и более деликатно меня разбудить, - усмехается он, наклоняясь за мобильником. - Он у меня и так еле дышит.

Сашка расстроенно кривится.

- Прости, я просто...

- Сань. - Не дав ему договорить, Женёк обрывает на полуслове. Он хмурится, и взгляд светлых зеленоватых глаз становится серьёзным. - Хватит, а. Ты меня пугаешь.

Падший духом приятель хмурится в ответ.

- Ты о чём?

- Прекрати извиняться. Я тебя не узнаю.

Сашка задумчиво качает головой. Женёк не понимает, он не знает, насколько друг чувствует себя виноватым перед всеми - перед Катькой, которую вот так просто выставил за порог, ничего не объяснив толком, перед самим белобрысым приятелем, к которому относился всё время как к бесчувственному куску дерьма, и особенно перед матерью, которую своими неосторожными, злыми словами постоянно обижал, не задумываясь о том, что ей тоже может быть больно.

- Кто-то приходил? - без особого интереса спрашивает Женёк, потирая сонные глаза. - Не пойму, мне это снилось или нет.

Сашка нервно перебирает дрожащими пальцами край одеяла.

- Катька приходила.

Окинув взглядом комнату, в которой кроме них двоих никого больше нет, парень приподнимает бровь.

- Ну и где она? Катька когда приходит, сидит с тобой до ночи.

- Я попросил её уйти.

Окутавшая палату тишина пронзительным звоном стоит в ушах. В немом шоке Женёк пронизывает взглядом приятеля.

- Почему? - только и может произнести он, вмиг растеряв остатки сонливости. Огромные от удивления глаза пригвождают друга к месту, но тот не говорит ни слова, лишь отворачивается к стене, как бы показывая, что не хочет это обсуждать. - Ладно, ты мне ничего говорить не должен, но ей то хоть объяснил, в чём дело, или как обычно? - не отстаёт Женёк, в своей обычной манере раскапывая правду до самых недр.

- Я попросил её уйти, - повторяет Сашка, сжав в кулаке край одеяла. Голос слабый и раздражённый. - Это всё.

Удивлённый, белобрысый приятель коротко усмехается.

- Блин, Саш, да ты просто мастер переговоров.

Тишина вновь окутывает комнату, но в этот раз Сашка не противится ей. Он впускает её в себя, позволяет пройти сквозь тело, пронзив его слабыми, едва ощутимыми, будто бы невесомо тонкими иголочками, разрядами тока. Тишина сроднилась с ним, или же, скорее, он с ней сроднился, и они стали одним неоспоримым целым.

В сознании пусто. На сердце такая тяжесть, что трудно дышать. Единственная мерзкая мысль разъедает разум, подобно желчи в пустом желудке, порождая бессильный гнев.

Если Серёга добивался этого, то он этого добился. Неважно, что было во сне, ведь наяву всё было точно так же, только вот Сашка был слишком озабочен своими идиотскими проблемами, чтобы заметить других людей. Но ведь не одному ему бывает тяжело - у Катьки свои заботы, у Серёги свои... Хотя какие заботы у этого избалованного выродка богатенького папаши? Только и заботы, что лезть в чужие отношения и совращать чужих девушек, а те только и рады!

Эти неосторожные, злые мысли поражают сознание, разрывает тонкую полупрозрачную ткань спокойствия, которой накрыты, словно перелом пластырем, жуткие, опасные чувства, саморазрушительные, гнусные и всепоглощающе мрачные.

Обида зарождается в израненной терзающими мыслями душе. Зачем Катька вообще навещала его, зачем сидела с ним до ночи? К чему всё это лицемерие, если она только рада будет, если всё это закончится? Здесь всё предельно ясно, Сашка её достал, и так же очевидно то, что она считает Серёгу куда более достойным партнёром. Осознание этого выводит из себя, внутри бурлит ярость, в затылок отдаёт жаром, кровь пульсирует в ране под повязкой, заставив стиснуть зубы.

Есть ли гарантия того, что она не ходила на сторону, пока Сашки не было рядом? Может ли он вообще ей доверять?! Нет! Пускай убирается вон по-хорошему, раз ей так этого хочется!

Кровь закипает, к телу приливает разрушительная сила, и руки сами собой сжимаются в кулаки. Он, пожалуй, не смог бы себя сдержать, окажись здесь сейчас Катька или Серёга. Он не знает, на что был бы способен в эту минуту, даже несмотря на своё совсем ещё шаткое физическое состояние.

И эта внезапно нахлынувшая сила вдруг до ужаса его пугает. Стоит ему вспомнить испуганное Катькино лицо и немое разочарование в её намокших янтарных глазах, как вся решимость покидает его в один миг. О чём он вообще думает? Боже, да эта девушка была готова ради него на всё, она практически жила ради него, заботилась, переживала, поддерживала. Она никогда не давала повода усомниться в себе, всегда была рядом, всегда держала его руку и оберегала огонь в его сердце, а Сашка же не отдал ей ничего взамен. Совсем ничего. По крайней мере, хорошего.

И как может он теперь вообще винить эту девушку хоть в чём-либо! Да он полный придурок, если допускает даже мысль о том, что Катька в самом деле может ему изменять. Она единственная, кто терпел его все десять лет, что они знакомы, и ни разу в реальности не сказала ему плохого слова. Она единственная, кто всегда и во всё была с ним рядом, и она единственная, кто сумел разжечь в нём пламя.

Чувство вины оседает на плечи, давит с такой силой, что становится больно. Как может он винить Серёгу, который, в отличие от него, переживал за Катьку и действительно заботился о её состоянии, когда Сашка совсем не замечал, что делает ей больно. Как может он вообще подозревать в таком своих лучших друзей?

Единственный бесчестный человек здесь - это Сашка. И никто кроме него. И осознание этой очевидной, но такой невыносимо тяжёлой для него истины бьёт под дых хлеще крепкого удара кулаком.

Ничего больше не хочется. Нет больше того светлого чувства облегчения, посетившего его после осознания, что он снова дома, в родной реальности. Нет больше радости при виде близких людей. Только чёрная, вязкая, гнетущая вина, затягивающая его в небытие жестокого отчаянья.

Погрузив голову в ужасно мягкую подушку с жёсткой наволочкой, отталкивающе пропахнувшей душным стиральным порошком, Сашка безучастно пялится в потолок. Хочется просто закрыть глаза и раствориться в чёрной тьме, распасться на атомы, но от внутреннего напряжения не удаётся даже сомкнуть веки.

Всё должно было закончиться там, на дороге, под колёсами полицейской машины во время грозы.

Его не должно быть здесь сейчас. Ему сейчас здесь нет места.