Путь в одиночество

"Извилистая тёмная тропа моя везучая,
Прими меня и робкого, и пьяного, и скучного,
И странного, и глупого, и главное - забудь меня." 

Когда спустя пару дней пострадавшего выписали из больницы, настойчиво порекомендовав лишний раз не напрягаться и не нервничать, что звучало, конечно, весьма просто, но на деле, в существовавших реалиях, не то чтобы совсем реалистично, Сашка наконец вернулся домой, только вот особого облегчения ему это не принесло. Атмосфера родной квартиры давила на мозг, а воспоминания из детства обрывками жутких сцен всплывали в истощённом сознании. И как вообще мать так спокойно здесь живёт? Хотя откуда ему знать, что она на самом деле чувствует. Может быть, ей больно до сих пор. Может быть, она до сих пор боится.

Сашка больше не злился на мать. Не мог, да и совсем не хотел. Он отчаянно нуждался в семье, особенно сейчас, когда весь его мир разваливался на части. Мать заботилась о сыне, причём с таким рвением, словно только и ждала, когда появится такая возможность, когда он наконец подпустит её ближе и перестанет избегать. И Сашка чувствовал, как сильна и искренна эта любовь - какой может быть только лишь любовь материнская.

В любом случае, забота матери немного помогала сыну быстрее идти на поправку, однако по большей части Сашка не чувствовал себя лучше. Его не волновали постоянные мигрени и дезориентация, его не пугала боль в мышцах и жжение синяков на теле. Страшнее всего было внутри, вне зоны видимости. Страшнее всего было то, от чего он не знал лекарства.

Женёк постоянно звонил и предлагал пройтись, звал в гости, в спортзал и даже в бар - в общем, всячески пытался вытащить его из дома, но безуспешно. Сашка лишь вежливо отказывался, оправдываясь тем, что ещё не до конца восстановился после аварии. Он действительно был ещё слаб, но совсем не в той степени, чтобы целыми днями валяться дома и страдать от бессилия.

Дни тянулись неделями, словно их нарочно кто-то растягивал, замедлял. Невыносимая тоска сжимала сердце, нагоняла жуткую апатию и лишала сил. Не хотелось никого видеть, и даже материнская забота ощущалась тяжким бременем, потому что парень чувствовал, что не может отплатить ей тем же, не может найти в себе сил даже на слова благодарности. Он был недостоин заботы, недостоин того, чтобы эти люди сейчас вертелись вокруг него, пытаясь помочь, вернуть к жизни. К какой жизни они пытаются его вернуть, если он никогда и не жил? А если то в действительности была жизнь, то лучше бы и не жить вовсе.

Два дня прошли, лениво протянулись, словно мокрый песок сквозь пальцы, прилипающий к ладоням, остающийся грязными пятнами на одежде, неприятно скрипящий высыхающими песчинками на теле. Два дня - мрачные, пустые, словно одинокая чёрная ночь, словно глоток душного, отравленного химикатами воздуха, словно тюрьма, в которой заточили злостного, бесчестного и неисправимого преступника-социопата, погубившего уйму невинных жизней. Два дня, безжалостно покалечившие ослабевшее сознание.

Два дня прошли. И Сашка больше не мог этого терпеть.

Поднявшись наконец с кровати, он забрёл в прихожую, неторопливо от бессилия прикрыл голову лёгкой чёрной шапкой, потому что, бритый наголо, без неё теперь он ощущал себя совершенно не в своей тарелке, и накинул прямо на домашнюю одежду тёплую куртку, которую так ненавидел раньше из-за её слишком толстой подкладки, предназначенной, наверное, для температуры под минус пятьдесят, но сейчас с пустым безразличием подметил, что даже она не может согреть его озябшее тело.

Матери не было дома, она ещё не вернулась с работы, поскольку из-за недельного отсутствия ей приходилось засиживаться допоздна, так что Сашка был предоставлен сам себе.

На автомате закинув в карман наполовину разряженный телефон, ключи и несколько смятых сторублёвых бумажек, он вышел из пустой квартиры и направился на прохладную улицу, где морозный пасмурный закат сменялся на глазах серебристыми сумерками. Сашке не хотелось никого видеть. Кроме того, он находил какое-то мучительное упоение в этом одиночестве, в этих терзаниях и ненависти к себе. Ему хотелось уничтожить себя - личность, так ненавистную ему и, судя по всему, и окружающим. Хотелось исчезнуть без следа, не оставив после себя ни памяти, ни тоски, ни сожаления. Ничего не оставив. Словно ничего никогда и не было. Словно его никогда не существовало.

Бредя по медленно темнеющей улице, он проходит, не останавливаясь, мимо старой, знакомой с детства площадки возле дома - той самой, которую так ясно, до мельчайших подробностей воспроизвёл в своём глупом сне. Он не мог больше здесь находиться. Каждая деталь, каждая мелочь безжалостно напоминала ему о том, что было, и о том, кем он после этого стал.

Жалкий ублюдок, вот и всё. Сука, ну неужели он настолько жалок, что даже покончить со всем этим сейчас не может?! Неужели он недостаточно силён, чтобы избавить своих близких от муки видеть его каждый божий день?

Бренное тело казалось чужим и таким ненавистным, что хотелось растерзать его в клочья, погубить, уничтожить. Но - Боже! - как же он был слаб, как же слаба была его воля! Ничего он не мог, ничего, и это сводило его с ума.

Почти бессознательно забредши в ближайший магазин, Сашка долго, бессмысленно расхаживал вдоль полок, пока наконец не стянул с одной из них пару бутылок чего-то спиртного и, даже не помня, как вообще оплатил и прошёл с ними к выходу, и почему продавщица не потребовала его предоставить паспорт, - может, за эту неделю он так постарел, что теперь выглядел лет на пять старше - покинул магазин, пропахший таким же отчаяньем и страхами далёкого, но совсем не забытого ещё, к сожалению, детства.

Каждый шаг - тяжёлый, наполненный мрачным угнетением - отдавал тупой болью в затылок. Можно ли перестать чувствовать всё это, сука, хоть на мгновение?! Реальность казалась менее реальной, чем длившийся неделю сон, и только редкие прохожие на темнеющих улицах доказывали, что Сашка уже не спит. Всё казалось ненастоящим, странным, выдуманным. Совершенно неправильным.

От Катьки не было никаких вестей - ни звонка, ни сообщения. Должно быть, Сашка сильно её обидел. Следовало бы, конечно, извиниться, навестить девушку, поговорить, объяснить всё, как есть, но что-то едкое, тяжёлое сидело в груди, не позволяя сделать ни шага в сторону её дома. Может, чувство вины, а может, осознание того, что сделано уже достаточно, и никакие извинения теперь просто не имеют веса.

Сжав в кулаке зубчатую крышку одной из бутылок, парень легко открыл её, не почувствовав боли от впившихся в кожу колючих зубцов, и, сделав пару глотков, прикрыл глаза, чувствуя, как крепкая жидкость растекается жаром по истощённому телу. То ли из-за слабости, то ли от того, что Сашка практически ничего не ел со вчерашнего утра, но от этих двух глотков голова пошла кругом, а держащееся и так на волоске сознание стремительно рвалось уже его покинуть.

Не позволяя себе опомниться, он опустошил бутылку наполовину. Страх следовал за ним по пятам, необузданный страх того, что станет хуже, что тревожность и переживания усилятся настолько, что он просто не выдержит этого и сойдёт с ума.

Залпом опустошив остатки, Сашка бросил пустую бутылку в ближайший мусорный бак и поморщился от сотрясшего тихий переулок стеклянного звона. Прерывисто вздохнув, он остановился, задумавшись. Туманное сознание не могло воспроизвести ни единой здравой мысли.

Ведомый неизвестностью и кромешным одиночеством, парень сделал шаг в неизвестном направлении и неспешно побрёл по полупустому тротуару, внимательно разглядывая каждого редкого прохожего, словно каждый из них был чем-то экзотическим и необычным, словно Сашка был туристом, приехавшим в чужую страну и удивляющимся иностранной культуре. Всё это казалось сейчас таким необычным, странным, будто бы с того времени, как он последний раз видел случайных прохожих, прошло не чуть больше недели, а несколько лет. Несколько лет совершенно другой жизни.

Все шли с работы по домам, из дома в магазины, и все спешили, словно у них совсем не было времени, словно они все куда-то опаздывали. Выросший здесь, Сашка давно уже был к этому привыкший, но почему-то сейчас эта повсеместная спешка вызывала дискомфорт - парень словно плыл против течения, шёл прямо в толпу, а не вместе с ней, и, кажется, единственный, совсем никуда не спешил. Потому что спешить было уже некуда.

Чуть онемевшая уже рука легко открыла вторую бутылку, и Сашка с жадностью приложился к горлышку высохшими губами. Не дав трезвому уму даже шанса на выживание, он опустошил поллитровку залпом, позволяя алкоголю растечься жаркой горечью по телу, проникнуть в кровь и полностью снести крышу. Возможно, сейчас это было необходимостью. А возможно - слабостью. Нежеланием мириться со своими ощущениями и мыслями. Страхом встретиться лицом к лицу с самим собой.

Бросив бутылку в мусорный бак, парень прикрыл глаза и чуть запрокинул голову к небу. Приятная, тёплая слабость растеклась по телу, ослабила сжимающие грудь тиски, прочистила голову. Приподняв тяжелые веки, Сашка устремил туманный взгляд к неспешно загорающимся на темнеющем небе звёздам, которые перемигивались между собой, словно играя в прятки - то появлялись в темноте бледной золотистой точкой, то вновь скрывались из виду.

Ноги понесли дальше, вниз по тротуару, подальше от ларьков и стареньких многоэтажек, подальше от места, которое втёрлось в память слишком хорошо, чтобы забыться за неделю, если и за десять лет не забылось. Да и никогда уже не забудется. Голова шла кругом, тело было наполнено мягкой тяжестью, словно килограммами сырой ваты, окутавшей сердце и разум воздушной подушкой безопасности, через которую не проходило ничего ненужного.

Старые многоэтажки постепенно сменялись новостройками, и атмосфера менялась до неузнаваемости, менялся будто бы сам воздух, и даже город словно становился другим - пустым, чистым, не запятнанным детскими воспоминаниями.

И самую малость вдруг на душе стало легче. И вдруг почему-то подумалось о Серёге, почему-то вдруг страшно захотелось его увидеть. Посмотреть ему в глаза, убедиться в том, что этот человек порядочный и честный, что он бы никогда не предал своего друга. Захотелось уверить в этом самого себя, чтобы избавиться наконец от застилающей реальность пелены перед глазами, оставшейся терпким послевкусием того странного коматозного сна.

Странная, мрачная решимость охватила молодого человека, и он уверенно направился вниз по улице. Серый - хороший друг. И Сашке было ужасно стыдно осознавать, что он никогда его не ценил.

Хватит этих недомолвок - пора говорить начистоту. Если удастся застать приятеля дома, нужно всё ему рассказать. Про страхи и про ревность, про пустые подозрения. Рассказать и извиниться. После искренности всегда становится легче. А уж потом стоит объясниться с Катькой. Она должна понять. Она всегда понимает. Пусть даже не простит, она имеет право знать, что она ни в чём не виновата.

По какой-то причине Сашке трудно было осознать, почему ему так больно теперь даже думать об этой девушке. Быть может, потому что он чувствовал, что ничего уже не будет как прежде. А может, потому что в тайне боялся, что вся эта страсть между Катькой и Серёгой, которая обнаружилась в его мучительно детализированном сне, на самом деле реальна.

Нет. Зажмурившись, он решительно отмёл эту мысль. Это неправда, и быть правдой не может, разве что только там, в бессознательном, где глупые страхи и сомнения кажутся невероятно реальными. Там, во сне, это, возможно, так - но не здесь. Сашка вернулся, и всё вернулось на круги своя. По крайней мере, он очень на это надеялся.

Пройдя по длинной аллее, освещённой фонарями, парень вышел в узкий переулок. Симпатичный дворик с высаженными в ряд ухоженными деревьями и аккуратно стриженными кустарниками вызвал невольный укол зависти. Этот квартал всегда выглядел так, словно был картинкой из журналов о строительстве жилых комплексов, что значительно отличалось, конечно, от вида всего в паре десятков минут ходьбы отсюда. Разные кварталы - словно разные города. Разные люди, разный менталитет. Совершенно разные жизни.

Опомнившись, Сашка в моменте отогнал это едкое чувство. Потому что в глубине души знал, что не имеет права завидовать. Серёга - достойный человек, поэтому и имеет то, что заслуживает. Но далеко не все заслужили иметь в этой жизни больше, чем уже имеют, и глупо было бы винить в этом кого-либо, кроме себя.

Непослушной рукой вытащив из кармана мобильник, Сашка не без труда настрочил приятелю сообщение:

"Я у подъезда. Можешь спуститься?"

И меньше, чем через минуту, как всегда почти моментально, прилетело:

"У моего подъезда? Что ты тут делаешь так поздно?"

И, не дождавшись ответа, следом пришло ещё одно сообщение:

"Сейчас выйду."

Переминаясь с ноги на ногу, Сашка прожигал взглядом дверь в подъезд приятеля, ожидая, когда тот появится на пороге. Невероятно пунктуальный, Серый никогда не задерживался и не опаздывал, и если он говорил "сейчас" - это стоило воспринимать буквально, но почему-то в этот раз он собирался гораздо дольше обычного.

Когда же русая голова наконец выглянула из-за двери, сопровождаемая пронзительным писком домофона, набрав в грудь побольше воздуха, Сашка подошёл к приятелю и протянул руку для приветствия.

- Привет, - принял рукопожатие Серёга, дружелюбно, но почему-то чуть потерянно улыбнувшись и окинув друга взглядом с ног до головы. - Поздравляю с выпиской, как самочувствие?

Сашка равнодушно фыркнул, дав понять, что это не самое важное.

- Пойдёт, спасибо, - отмахнулся он, слабо улыбнувшись краешком губ. Пристальный взгляд приятеля прожигал в нём сквозное отверстие, но, глубоко погружённый в себя, Сашка этого даже не замечал. - Я что сказать хотел... - Разум плыл, но парень старательно удерживал его под контролем, насколько это было возможно. - Извини меня, Серёг, ладно? - наконец произнёс он, встретившись с другом глазами. - Прости за всё.

Серёга нахмурился, впав в абсолютное замешательство.

- О чём ты вообще? За что я тебя простить должен то?

Но Сашка его будто совсем не слышал.

- Я просто хочу быть с тобой откровенным, - произнёс он, хлопнув друга по плечу, в ответ на что тот нахмурился ещё сильнее, совсем сбитый с толку. - Спасибо, Серёг, правда. Прости, что я тебя не ценил, прости, что не доверял тебе. - Слова лились сами собой, так легко, словно этот разговор был совсем неважным, рутинным, обыкновенным. Туманный разум даровал сил для искреннего, чистого извинения, возникшего из самых недр, из глубины души. - Я просто боялся, что ты... что Катька... понимаешь? Но теперь я всё обдумал и понял, что хочу верить тебе. Я просто хочу извиниться, я думал о тебе плохо, мне кажется, ты должен об этом знать, как и о том, что я больше так не думаю. - Порыв ледяного ветра заставляет дрожащие руки спрятаться по карманам куртки. - Я же могу тебе доверять, правда? Мы же друзья?

Молча выслушав эту странную исповедь, Серёга как-то странно улыбнулся краешком губ.

- Ну конечно, какие вопросы, - пробормотал он, с недоверием оглядывая приятеля. Заправив за ухо прядь русых волос, распущенных и аккуратно лежащих на плечах, парень отвёл взгляд, и лицо его приобрело растерянное выражение. - Ты же знаешь, я не обижаюсь.

- Ну правда, Серёг, ну прости. Ты можешь быть честным со мной. - Приняв растерянность друга за сомнение, Сашка с мольбой заглянул ему в глаза. Туманное сознание требовало полной искренности, а от профессионального игрока в покер этого, конечно, было не дождаться, однако приятеля это ничуть не останавливало и, преисполненный уверенности в том, что сможет вывести собеседника на откровения, он не планировал отступать. - Я чувствую себя таким виноватым! Что мне сделать, чтобы ты меня простил? Ударь вот меня, если хочешь, ну!

- Саш, ты что, напился?

- Да не важно это, - с досадой отмахнулся Сашка, покачав головой. - Я за Катьку переживаю, я сильно её обидел, да я всегда её обижал. - Сердце сжалось, а тревога вновь подступила к горлу, стоило ему вспомнить об этой девушке. Если бы можно было всё вернуть назад. Если бы только это было возможно, он отдал бы что угодно. - Ну вот такой я человек, понимаешь, не получается по-другому. А ей тяжело, тяжело, Катьке, а всё моя вина, Серёг, ты же это видишь, ты же понимаешь, о чём я говорю!

Сконфужено улыбнувшись, русоволосый собеседник молча покачал головой. Яростно сверкающие в вечерней темноте тёмно-карие глаза смотрели на него с отчаянной мольбой, а порывы ветра, кажется, в любую минуту норовили сбить приятеля с ног, на которых он и так едва стоял.

- Слушай, давай-ка я тебя провожу домой. - Голос Серёги был спокоен и мягок, но тревожные нотки прослеживались слишком уж ярко, чтобы их не заметить. - Тебе бы поспать. А завтра, если хочешь, можем поговорить об этом.

Однако Сашка лишь ожидаемо отмахнулся.

- Да не, Серёг, я в порядке. - Сделав глубокий вдох, он поправил чёрную шапку на голове, которую уже готов унести одичавший ветер, и неспешно огляделся по сторонам, чтобы дать усыплённому сознанию возможность немного прийти в себя. - Я хотел просто... - И вдруг, заметив движение краем глаза, Сашка мельком обернулся через плечо и, бросив взгляд на Серёжкино окно, так и застыл, не веря глазам.

На мгновение ему подумалось, будто бы всё это ему кажется, будто бы, может, он в самом деле перебрал на пустой желудок. Но в следующую секунду на него обрушилось вдруг ясное осознание, и пелена спала с глаз, и всё вдруг стало таким ясным, таким реальным, каким, кажется, не было уже невероятно давно.

Из окна третьего этажа на Сашку смотрела пара до одури знакомых золотистых глаз - смотрела так изучающе, с опаской, как только дикий зверь из вольера смотрит на рассматривающих его посетителей.

Сердце пропускает удар, дыхание перехватывает, а в затылок бьёт холод.

Катька.

На мгновение Сашке кажется, что он сейчас грохнется в обморок, потому что тело парализует, а грудь стискивает так сильно, что не получается сделать вдох. Чёрные точки мелькают перед глазами, и голова вдруг начинает кружиться с устроенной силой, но он всё смотрит в окно, не в силах отвести взгляда от девушки.

Наверное, он бы так и простоял целую вечность, если бы Катька вдруг не пропала из виду. Прерывисто вздохнув, Сашка оборачивается на застывшего в оцепенении приятеля и просто молчит, и ждёт, пока тот начнёт оправдываться, врать, или что он там ещё может придумать в такой ситуации.

- Это, наверное, не то, о чём я подумал? - всё ещё не отойдя от шока произносит Сашка, и голос его звучит как-то уж слишком слабо, будто бы даже напугано, хотя в груди закипает звериная ярость.

Серёга беспечно пожимает плечами, изображая уверенность, только вот тяжело вздымающаяся от волнения грудь выдаёт, что он вовсе не так спокоен, как хочет казаться.

- Мы же друзья, мы общаемся. - Его взгляд серьёзен и чист, а голос даже не дрогнул, но Сашка знает, что этому человеку слепо верить нельзя. Сучий профессионал, ему ведь ничего не стоит врать и не краснеть, глядя прямо тебе в лицо. - Не пойму, чего ты так разнервничался.

Сашка ощущает, как внутри вспыхивает огонь. Ослабшее тело трясёт от ярости.

- Даже не думай, что я в это поверю, ублюдок сраный. - Наконец найдя в себе силы сдвинуться с места, он подходит к приятелю вплотную и с ненавистью заглядывает ему в глаза, в надежде увидеть хоть каплю раскаяния, но натыкается лишь на холодную, непоколебимую пустоту. Если в этом взгляде что-то и есть, то оно слишком хорошо спрятано. - Что Катька делает у тебя в квартире в такое время, ты вот что мне скажи!

Схватив русоволосого парня за шиворот, Сашка изо всех сил сдерживает желание врезать по его аристократической физиономии и лишь прожигает его пылающим яростью взглядом. Только вот противник, кажется, ничуть не напуган, скорее наоборот - стиснув зубы, он исподлобья смотрит на удерживающего его парня, словно сам готов уже хорошенько ему всадить.

- Ты же понимаешь, что ничем хорошим это не кончится? - цедит Серёга, щуря холодные серебристые глаза.

Но эти слова только распаляют разгорячённого Сашку, и кто знает, чем всё могло кончиться, если бы не вылетевшая в ту минуту из подъезда девушка. Растрёпанная и запыхавшаяся, она подбегает к практически уже сцепившимся друг с другом парням и почти силой разнимает их, оттаскивая Серёгу за руку. Огромные золотистые глаза смотрят, не отрываясь, на разгневанного нежданного гостя в чёрной шапке и выражают столько смешанных чувств, что так сразу и не скажешь, что у этой девушки на уме.

- Тогда, может, ты мне объяснишь, что здесь происходит? - предлагает Сашка, до боли прикусив губу, словно это отвлекает от бурлящей внутри злости.

Сжавшись под пристальным, тяжёлым взглядом, Катька отводит глаза.

- Саш... тебе сейчас нельзя нервничать.

- Охренеть! - восклицает Сашка, вновь спрятав нервно дрожащие руки по карманам куртки. - Спасибо за беспокойство, Катюш! Но именно поэтому я сюда и припёрся, чтобы убедиться, что нет повода для беспокойства. И, видимо, чутка прогадал.

Поджав губы, девушка поднимает на него взгляд красивых золотистых глаз, обрамлённых невероятным веером чёрных ресниц, и Сашке кажется, что он сходит с ума. Она выглядит так красиво и невинно, когда волнистые рыжие волосы беспорядочно, но почему-то с таким неописуемым шармом лежат на хрупких плечах, а надетая на ней широкая футболка делает девушку такой уютной и по-простому милой его полыхающему сердцу...

Сашка жмурится, не позволяя себе расчувствоваться. А когда открывает глаза, с полной ясностью осознаёт, что на Катьке надета мужская футболка. Футболка Серёги.

Заметив на себе пристальный взгляд, девушка скрещивает на груди руки, словно пытается спрятать улику совершённого преступления, но какая уж теперь разница.

- Послушай меня, пожалуйста, - умоляюще просит она, сделав шаг вперёд, но не подходя близко, словно чего-то опасаясь, словно боясь перешагнуть ту незримую безопасную границу, разделяющую её и этого глубоко уязвлённого сейчас всем происходящим парня. - Когда ты сказал мне уйти, мне было больно, я не понимала, почему ты говоришь так, и я...

- Извини за это, Кать, - пылко произносит Сашка, даже не дав ей договорить, и делает шаг в её сторону, однако, напуганная такой резкостью, девушка пятится назад. - Прости меня, - мягче добавляет он, остановившись. - Мне нужно было сразу поговорить с тобой, всё объяснить, и, я знаю, мы бы всё решили. Но я струсил, понимаешь? Я очень много думал и просто растерялся.

Золотистые глаза наполняются влагой, и Катька отворачивается, пряча лицо.

- Мне было больно, Саш, - тихо повторяет она, безуспешно пытаясь нормализовать панически сбивающееся дыхание. - Я не знала, что мне делать.

Всплеснув руками, Сашка нервно хмыкает, а затем, сам того не ожидая, разражается судорожным смехом. Всё это кажется таким абсурдным, глупым. До мерзкого смешным.

- Ну уж точно не бежать трахаться к лучшему другу, как последняя шалава, как считаешь? - восклицает он, стиснув зубы, чтобы подавить очередной нервозный смешок.

- Мы не...

- За языком следи, будь добр. - Мягко отодвинув Катьку, Серёга делает шаг к приятелю, закрыв девушку своей спиной. Его нарочито спокойный взгляд не предвещает ничего хорошего, а руки сжимаются в кулаки. - Не переступай черту.

Катька, однако, смотрит на него раздосадовано.

- Перестань, - бурчит она, пронзительно глядя в серебристые глаза, прося не встревать в их с Сашкой дела. - Я сама разберусь.

Неспешно поправив русый хвостик на затылке, парень спокойно качает головой.

- Нет, не разберёшься. - Его голос ровен и твёрд, полон непоколебимой решительности и чувства собственный правоты. Он смотрит на стоящего напротив приятеля так, словно тот вообще ничего не стоит, словно тот лишь гнусное ничтожество, не имеющее никакой значимости и приносящее только лишь вред. - Ты с этим выблядком столько лет уже в отношения играешь, и, прости, но я не верю, что в тебе столько ненависти к себе, что ты получаешь удовольствие от общения с этим сраным садистом.

- Какие словечки выучил, - хмыкает Сашка, вскинув тёмные брови. Он чувствует, что едва стоит на ногах от слабости и пережитых потрясений, но, говоря откровенно, его это сейчас мало волнует. - Тебе такая грубая лексика не к лицу, психолог ты наш всезнающий. Не профессионально как-то.

- Я тебе сейчас профессионально лицо начищу, - сквозь зубы цедит Серёга, прожигая приятеля колким ледяным взглядом.

- Ну. - Сашка улыбается. Абсолютно безразлично ему вдруг становится всё вокруг, и всё происходящее кажется бредовой шуткой в тупом сериале, над которой, несмотря на её очевидный абсурд, всё равно закадровым смехом разразятся люди. Ему не страшно получить по лицу. Ему не страшно и умереть в эту самую минуту, потому что где-то внутри, в глубине разрывающейся на части души, ему кажется, что он уже ни капельки не жив. - Я, вроде бы, сюда за этим и пришёл.

Прищуренные серебристые глаза прожигают насквозь, и в последний момент, перед тем, как русоволосый парень замахивается для удара, Сашка успевает заметить мелькнувшие в его глазах искры - дикие, звериные, живые.

- Стой! - отчаянный женский крик вдруг разносится по опустевшему двору, отражаясь эхом от кирпичных стен дома, и Катька хватает Серёгу за руку, с силой оттаскивая от противника. Глубокое разочарование в золотистых глазах девушки Сашка замечает даже сквозь окутавшую его пелену тёмного небытия, и почему-то в этот момент на душе становится чуточку легче.

Все они одинаковые. Все они по своей природе лишь жалкие сволочи, все до единого, и вопрос лишь в том, есть ли в них помимо этого низменного, звериного нутра что-то высокое, светлое, есть ли в них что-то, способное пролить свет на всю эту грязь и дать возможность отчистить хотя бы частичку этой чернеющей с годами души?

В воздухе витает густое напряжение, и Сашка чувствует, что не может нормально вдохнуть. Электризующийся от злости Серёга всё ещё удерживает его взглядом, а испуганная Катька крепко удерживает его руку, поджав губы и сдерживая так и норовящие вырваться слёзы.

- Отпусти меня, Кать, - мягко произносит русоволосый парень, касаясь её плеча с такой нежностью, что Сашке становится тошно. - Сколько боли он тебе причинил, я же знаю. Я лишь хочу защитить тебя.

- Нет. - В полном отчаянии девушка жмурится, прячась от навалившейся горечи. Разве хотела она делать так больно человеку, с которым прошла бок о бок десять лет жизни? Разве хотела она выставлять себя в таком дурном свете? Конечно нет. Но это слабость. Слабость, поддавшись которой, она убила всё, что ещё жило.

Разве она не хочет сейчас выглядеть уверенной, глядя прямо в глаза своему страху? Конечно хочет. Но, взглянув в опустошённые тёмно-карие глаза напротив, девушка чувствует лишь вину - и ничего больше. Она думала, что почувствует облегчение, что почувствует сладость мести. Но сладостью здесь даже не пахнет. Может быть, потому что в глубине души она всё ещё любит этого человека. А может быть, потому лишь, что до боли не хочет выглядеть плохой в его глазах. Потому что, как ни крути, ей совсем небезразлично, что он о ней думает.

Сашка бледен, словно простынь в больничной палате, а ноги уже практически его не держат. Может быть, поэтому Катька заступилась за него? Может, ей просто стало его жалко.

Какая мерзость.

Хотя, если подумать, Сашка не выстоял бы сейчас и одного крепкого удара. Хотя, если подумать ещё, сейчас это совершенно не важно, потому что, кажется, хуже быть уже просто не может.

С трудом отведя взгляд от Катьки, всё ещё, к огромному его сожалению, такой пленительно красивой и до безумия им желанной, Сашка отворачивается и молча направляется прочь, не смея больше мучать эту парочку своим ненужным присутствием. Он плохо осознаёт уже дорогу до дома, чувствует только, что две пары глаз ещё долго, пронизывающе смотрят ему вслед, ничуть не облегчая путь, а ноги будто бы ватные, и голова гудит, раскалывается, и живот крутит так, что хочется согнуться пополам, лечь на промёрзшую землю и никогда больше не вставать.

Сашка помнит, как вибрировал в кармане его старенький телефон - значит, кто-то звонил. Значит, кому-то парень всё-таки был нужен. Но Сашка не брал трубку, просто не было сил говорить. Всё равно вскоре он оказывается у родного подъезда, а затем медленно, с трудом поднимается на нужный этаж и долго пытается вставить дрожащей рукой ключ в замочную скважину, пока тяжёлая железная дверь не отпирается изнутри, и обнаружившаяся на пороге мать не впускает сына в квартиру.

Её встревоженный взгляд изучающе окидывает вошедшего с ног до головы, словно пытается понять, всё ли с ним в порядке. Помня, видимо, бурную реакцию сына в последний раз на вопрос о том, где он был в такой час, женщина предпочитает промолчать и лишь с беспокойством вглядывается в его измученное, посеревшее от усталости лицо.

Сашка молчит. Так сложно сейчас говорить, когда сказать нужно так много, но даже мысли отдают в затылок тупой ноющей болью, раздражающей, вытягивающей силы. С трудом стянув с плеч куртку, которая кажется невероятно тяжёлой, парень вешает её на крючок и поднимает потускневший взгляд на мать. А затем совершенно неожиданно подходит ближе и, ни говоря ни слова, крепко её обнимает.

Совсем растерявшись от такой неслыханной нежности, женщина осторожно, словно боясь спугнуть, обнимает его в ответ, слушая беспокойное биение сердца. И в этот миг Сашка чувствует себя маленьким мальчишкой, так нуждавшимся всё это время в этом обыкновенном, но в то же время таком неописуемо важном для жизни тепле. Дыхание сбивается, и парень крепко сжимает дрожащие губы, боясь выказать слабость.

- Я люблю тебя, мам.

- Сын, ты что, пьяный?

Сашка тихо усмехается, чувствуя, как жгучие слёзы раздирают горло. Надо же. Насколько он ужасный сын, если ни разу за последние несколько лет не говорил матери, что любит её. Насколько он ужасный, отвратительный сын, что ни разу за эти годы не обнял её, не дал ей понять, как сильно он ей дорожит.

- Ты в порядке? - спрашивает женщина шепотом, чтобы не потревожить, не разрушить момент.

- Не знаю, - так же тихо отвечает он, уткнувшись в материнское плечо, и чувствует себя под надёжной защитой. Что было, то прошло. Какая теперь вообще разница? Почему Сашка должен изводить себя мыслями о том, что было когда-то, если его жизнь идёт сейчас, и если прямо сейчас в ней всё так стремительно рушится, и, кажется, он слишком много на себя взял. - Я просто немного устал.