Путь в одиночество

"И есть, чем платить, но я не хочу
Победы любой ценой."

Застигнутый врасплох, Сашка на несколько секунд теряет дар речи, судорожно пытаясь придумать оправдание получше своего бессовестного интереса, хотя, что бы он сейчас ни сказал, это в любом случае выглядело бы глупо.

- Прости, он лежал на виду, я подумал...

- У тебя он может и лежал на виду, - кривится Женёк, скрестив на груди руки и нервно постукивая пяткой по холодному полу. - Вот только не у всех здесь мозг в рост ушёл.

Уязвлённый, Сашка отводит глаза.

- Какой ты всё таки токсичный, Жень, - фыркает он, хоть и понимает, что сейчас такая реакция приятеля более чем оправдана.

- Под "чувствуй себя как дома" я не имел в виду "наглей в край", - парирует хозяин квартиры, по прежнему стоя в дверном проёме и прожигая друга раздражённым взглядом.

- Ну извини, - жалобно тянет Сашка, не зная, как загладить вину. Сердитые зеленоватые глаза смотрят прямо в душу, словно видят насквозь. - Мне интересно стало.

- Ну нихрена себе, - нервно усмехается Женёк, вскинув светлые брови. - Никогда интересно не было, а тут вдруг стало!

Виновато опустив голову, черноволосый гость протягивает блокнот приятелю, словно преступник, пойманный с поличным.

- Только бей не сильно, у меня и так всё болит.

- Вот именно, - цедит Женёк, практически вырывая блокнот из его рук. - Ты всегда сам себя наказываешь. Потому что совсем не думаешь, что делаешь.

Видеть этого добродушного человека таким рассерженным не то что непривычно, но даже как-то страшно. Всунув маленький блокнот в карман широких тканевых шорт, белобрысый парень устало опирается о дверной косяк, который, судя по хлипкому виду, готов отвалиться от любого неосторожного прикосновения.

Хозяин квартиры выглядит раздражённым и разбитым, и в данный момент второе состояние прослеживается в его взгляде даже больше, чем первое.

- Ты вообще спишь когда-нибудь? - меняя тему, осторожно спрашивает Сашка, глянув в выцветшие от усталости глаза друга. - Ты хуже меня выглядишь, а я, прошу заметить, неделю в коме лежал.

Женёк бросает на него хмурый взгляд, всем своим видом показывая, что не собирается отвечать на вопрос. Пригладив к затылку растрёпанные волосы, он подходит к холодильнику, открывает дверцу и долго, задумчиво разглядывает его содержимое.

- Пиво будешь? - без особого интереса спрашивает белобрысый парень, вытаскивая из дверцы ледяную поллитровку.

- Кажется, ты сказал, что больше не будешь со мной пить, - резонно подмечает Сашка, пристально глядя на приятеля.

- Ну сказал, и что теперь. - Захлопнув дверь холодильника, так что тот задрожал, хозяин квартиры проходит к окну и присаживается на край узкого подоконника. - По твоей милости, пить мне больше не с кем.

- Не думал, что тебе нужны собутыльники, - хмыкает Сашка, скрестив на груди руки. - В последнее время ты только с бутылкой и общаешься - не надоело? Ромашку вон попей. Поспишь может.

- Ага, уже. - Открутив рукой зубчатую крышку, Женёк бросает её в сторону мусорного ведра, но промахивается, и, отскочив от стены, крышка закатывается под тумбочку. - Поспишь тут, блин, когда в твоих вещах роются.

Подперев щёку рукой, Сашка пристально вглядывается в лицо приятеля, который старательно избегает его взгляда, хмуро уставившись вглубь тёмного коридора.

- Ты чего так злишься? - прямо спрашивает он, хоть и понимает, что сейчас вряд ли удостоится ответа.

Неторопливо сделав глоток, Женёк ставит бутылку на подоконник рядом с собой и задумчиво ковыряет ногтем этикетку.

- Я не злюсь, - бурчит он, отворачиваясь от приятеля.

Но за эти несколько дней Сашка успел слишком хорошо его узнать. Пожалуй, даже лучше, чем за десять лет до этого.

- Может хватит врать, а? - недовольно морщится Сашка, продолжая удерживать приятеля взглядом. - У тебя всё равно не выходит.

- Я не злюсь! - рявкает Женёк, заставив его вздрогнуть от неожиданности, и наконец встречается с другом глазами - а в них ничего нет. Выцветшая бледно-зеленоватая пустота.

Опешив от такой резкости, гость замирает на пару мгновений, чувствуя, что в сердце болезненно кольнуло, а затем примирительно вскидывает руки.

- Хорошо, я понял, - тихо произносит он, ненавидя себя за предательскую дрожь в голосе. - Так бы сразу и сказал.

Тяжело вздохнув, Женёк прислоняется затылком к окну и прикрывает глаза. Затем тянется к полке и, стянув с неё пачку, вытаскивает последнюю сигарету. Но, вспомнив вечерний разговор, замирает на несколько мгновений, задумавшись, и в конце концов убирает сигарету обратно. Закинув пачку на полку, он снова вздыхает и присаживается на табуретку напротив Сашки.

Нервно потерев шею, смотрит ему в глаза. Вот он, тот самый взгляд из Сашкиного сна. Вот оно, то самое неведанное Женьку смирение.

- Моя бабушка болела, - произносит он, чем невероятно удивляет приятеля. Голос его ровный, будто бы безразличный, однако засевшая во взгляде покорная печаль выдаёт всё подчистую. - Головой. Диссоциативное расстройство. Ну, раздвоение личности, типа. - Женёк ёрзает на стуле, словно ему некомфортно говорить об этом. - Она странно себя вела, знаешь, как будто моментами это была совсем не она. Как будто в ней жило два человека. У меня было, как бы... две бабушки, понимаешь?

Сашка удивлённо кивает, внимательно слушая приятеля. Таких подробностей он уж точно не ожидал когда-нибудь от него услышать.

- В один день она могла учить меня готовить жаркое, а в другой мы пили текилу и травили анекдоты. Для одной её личности я был внуком, а для другой как бы близким другом, что ли. - Хозяин квартиры суетливо постукивает пальцами по столешнице, выдавая свою нервозность. - Это бывало прикольно даже, но в один момент всё изменилось, когда она вдруг ни с того, ни с сего, начала твердить о том, что ей нужно уехать из города. Это была какая-то навязчивая мысль, какая-то странная уверенность - ей казалось, что её преследуют.

Стянув с подоконника холодную поллитровку, Женёк делает несколько глотков. Он выглядит непривычно нервным и уязвимым в этот момент, и Сашка молчит, внимательно слушая его, боясь оборвать эту тонкую нить искренности, внезапно протянувшуюся между ними.

- Я пытался ей помочь, врача звал, но бабушка и на порог его не пустила. Потому что больной человек никогда не признает, что болен. Может я тоже ненормальный, Саш? Если это так, то я ведь никогда об этом не узнаю.

Пронизывающий взгляд зеленоватых глаз устремляется прямо в душу, и Сашка на мгновение теряется. За эти десять лет он наговорил другу сколько гадостей, что сейчас совесть просто не позволяет произнести правдивую лесть, которая выглядела бы как чистое лицемерие. На несколько мучительно долгих секунд в прохладной комнате повисает молчание.

- Если бы ты был психом, я бы всё равно с тобой дружил, - наконец, неловко усмехнувшись, произносит Сашка, в надежде разбавить исходящее от приятеля напряжение.

Вскинув светлые брови, Женёк сконфужено улыбается.

- Приятно слышать.

И снова молчание. Почему спустя столько лет дружбы им так неловко говорить друг с другом о личном? Почему всё это кажется сейчас какой-то слабостью, чем-то по девчачьи наивным и через чур, бессмысленно искренним?

Почему людям так трудно просто говорить друг с другом? Почему так трудно говорить правду?

- Продолжишь? - просит Сашка, поправив чёрную шапку на затылке и поудобнее усаживаясь на табуретке.

Женёк смотрит на него так, словно видит впервые. Суетливо сделав глоток, он хмурится, выражая полнейшее недоумение.

- Зачем тебе это? - Пальцы беспорядочно постукивают по стенке полупустой бутылки, нарушая звенящую в комнате тишину.

Сашка позволяет себе улыбнуться.

- А зачем мы дружим, если ничем не делимся? Посмеяться и выпить я с любым дураком могу, но разница в том, что тебе я доверяю.

- Резонно. - Перевернув бутылку, Женёк допивает остатки и, прикинув расстояние, запускает её в мусорное ведро, стоящее в паре метров, за порогом кухни. Поллитровка попадает точно в цель и, ударившись о донышко ведра, издаёт глухой стук.

Сашка удивлённо оборачивается на приятеля.

- А если бы не попал? - скептически щурится он, понимая, что вероятность попадания в цель во много раз меньше отрицательного исхода.

- Пришлось бы собирать осколки. - Улыбнувшись краешком губ, Женёк пожимает плечами.

Гость в чёрной шапке насмешливо фыркает.

- Да ты реалист.

Атмосфера немного разряжается, и молчание уже не кажется тягостным, скорее наоборот - умиротворённым, задумчивым, глубоким. Это спокойствие ощущается кожей, и приятелям становится легче. Совсем немного - но легче. А это уже лучше, чем ничего.

Сложив пальцы в замок, хозяин квартиры наконец позволяет себе вдохнуть полной грудью.

- Прошло несколько месяцев тогда с тех пор, как бабушка начала строить план "побега". Ну я потом уже понял, что это был реальный план, а не очередная глупость. - Тихий, чуть севший голос возникает в пространстве, словно из ниоткуда, нарушая тишину. - И вот как-то вечером мы сидим вот так же на кухне, без света, она курит одну за одной, словно ей мало, а потом снова начинает мне лечить, что ей здесь опасно находиться, и что завтра на рассвете она уйдёт. Сказала, что не хочет подвергать меня опасности, а я уже достаточно взрослый, чтобы справиться без неё. - Женёк безрадостно фыркает, уперевшись взглядом в столешницу. - Ну я посмеялся тогда. Потому что она всё время одно и то же твердила. А на утро я проснулся и понял, что она реально ушла. Я тогда всю квартиру перерыл, весь квартал облазал, да что квартал - город весь, всю округу. В полицию хотел пойти, но понял вовремя, что меня ж в детдом упекут, если узнают, что я без родни, а мне тогда четырнадцать было.

С замиранием сердца Сашка внимает каждому слову, кажется, даже забывая дышать. С каждой фразой приятеля на душе становится всё тяжелее, и едкое чувство вины бьёт в затылок жаром. Каким же он был ублюдком все эти годы! Каким же ужасным другом он был, если ни разу даже не поинтересовался жизнью приятеля, не попытался понять его. Сашка ведь совсем не знал этого человека - того, с кем прошёл плечом к плечу десять лет, все школьные годы, прошёл все радости и все несчастья, прошёл всё, что было, и, воспринимая это как должное, совершенно не замечал того, кто всё это время был рядом.

Вина пронзает черепную коробку болью, так что хочется разорвать себя на куски, бросить под ноги человеку, сидящему напротив - но даже так не заслужить прощения. И пусть Женёк и уверяет приятеля, что вовсе не обижается, но даже заслужив прощение целого мира, Сашка не сможет себя простить. Тут уже ничего не сделать, а если и сделать - этого всё равно будет недостаточно.

- Как только понял, что всё по-настоящему, вернулся домой и вроде как поспал даже немного. - Прожигая пустым взглядом столешницу, белобрысый хозяин квартиры продолжает, словно беседует сам с собой. - Проснулся среди ночи - вспомнил бабушкины слова. Она как-то сказала, что в те моменты, когда я буду думать о ней больше всего, я должен взять блокнот и записать всё, что думаю. Должен как бы написать ей письмо. - Влетев в окно, холодный ветер треплет светлые волосы, придавая приятелю чуть более живой вид. - Ну я так и сделал. Мне казалось, что это глупо, поэтому я писал только в крайних случаях, когда совсем распирало. Чтобы выговориться. Иногда это помогало.

Сашка задумчиво кивает. Может, ему бы тоже иногда не помешало записывать свои чувства, когда "распирало", а не срываться на всех подряд, портя отношения. Вполне разумное решение проблемы. Хорошо было бы додуматься до этого несколько лет назад - не пришлось бы сейчас изводить себя чувством вины. 

- Не то чтобы мы с бабушкой были прям как-то уж сильно близки, просто мне было обидно, что она вот так ушла, понимаешь? Я-то в чём виноват? За что я расплачиваюсь, теряя близких? - В грубом голосе звучит горечь разочарования, которую белобрысый парень уже даже не пытается прятать. - Я пытался отвлечься, не думать об этом, но мне было страшно, что так будет продолжаться всю жизнь. Случайная встреча с Олегом помогла мне немного в тот момент, когда было труднее всего, но так ведь и он, блин, в моей жизни не задержался. - Пустое, безжизненное отчаяние в зеленоватых глазах вызывает по телу дрожь, и Сашка ёжится. - Может быть, я увидел в нём своего погибшего отца, так же как он увидел во мне сына, и, знаю, мне не стоило привязываться к незнакомому человеку, но я привязался. Это стало последней каплей.

Порыв ледяного ветра бьёт в голову, словно выстрел, пробирает до костей, но Женёк будто бы совсем не замечает его прикосновений. У этого человека даже зимой в мороз все окна нараспашку - неудивительно, что он никогда не болеет. А вот у Сашки такого иммунитета не было никогда, и уж тем более сейчас, когда организм ослаблен кучей обезболивающих уколов и других лекарств, которыми его пичкали в больнице.

Заметив, наконец, состояние приятеля, белобрысый хозяин квартиры захлопывает окно, прерывая поток морозящего комнату воздуха, и с укором смотрит на друга, как бы спрашивая: "Сразу не мог сказать, что замёрз?".

Невинно хлопая ресницами, Сашка прячет заледеневшие руки по рукавам не особо тёплой водолазки и так же безмолвно отвечает: "Не хотел тебя перебивать.".

Тихо фыркнув, словно действительно прочитал взгляд человека напротив, Женёк вздыхает и неторопливо пропускает светлые пряди сквозь пальцы, приглаживая их к затылку.

- Короче, к чему я это вообще, - бормочет он, устало прикрыв глаза. В этот ночной час, сонный, одетый в домашнее, в своей родной квартире, этот парень выглядит таким настоящим, и Сашка вдруг осознаёт, что, несмотря даже на этот непростой разговор, ещё никогда ему не было так комфортно общаться с приятелем. Печальный, почти жалобный взгляд наполнен чистейшей искренностью, и ничего не остаётся, кроме как верить ему без остатка. - У меня кроме вас никого не осталось, Саш, и когда ты попал под машину, клянусь, я нормально не спал всю неделю, пока ты в себя не пришёл. Я был уверен, что ты не выживешь. Потому что так всегда происходит.

Его голос становится жёстким. Пронзительно-зеленоватые глаза устремляются на приятеля, прожигая его насквозь.

- На самом деле я так злюсь на тебя, - заявляет Женёк, пригвождая собеседника к месту, и тот, кажется, перестаёт дышать. - Ты, блин, хренов эгоист! Не окружай себя людьми, если тебе насрать на их чувства, окей? - В грубых словах сквозят нотки болезненной обиды. - Мать твоя чуть сама в больницу не легла, еле живая ходила, так переживала. Ещё раз удумаешь такое провернуть, я тебе не прощу.

Совсем поникший головой, Сашка расстроенно отводит глаза.

- Я ж всё это не специально...

- Я тебя так же не специально придушу в следующий раз, - хмуро обрывает его приятель. - Знаешь, как говорят: достойную смерть ещё заслужить надо.

Дежавю. Тряхнув головой, Сашка отгоняет свалившиеся как снег на голову воспоминания из сна. Почему же всё было таким реальным там, в бессознательном? Почему оно впилось теперь в память с такой яростной силой, словно происходило не меньше, чем наяву? И главное - как вообще могли эти несуществующие события так кардинально перевернуть всё его представление о жизни?

- Не знаю, кто так говорит, - задумчиво тянет Сашка, ковыряя ногтем столешницу, чтобы хоть как-то занять беспокойные руки. - Но ты в моём сне то же самое сказал.

Кажется, ничуть не удивлённый, Женёк самодовольно вскидывает брови.

- Всё ещё не веришь в вещие сны?

- Я верю в то, что ты иногда бываешь слишком предсказуемым, - усмехается гость, поправив чёрную шапку на голове.

Резкие порывы ветра бьются в закрытое окно, будто бы пытаются пробраться внутрь медленно прогревающегося помещения. Морозная дрожь пробегает по телу.

- Уж точно более предсказуемым, чем ты, - фыркает Женёк, неторопливо, словно задумавшись, постукивая пальцами по столу. - Ты в последние дни сам на себя не похож. С тобой теперь даже ругаться неинтересно.

Приглушённые голоса мягко оседают на старый линолеум под ногами, умиротворяют, усыпляют. Чувствуя, что наконец понемногу расслабляется, Сашка прикрывает глаза. Измученный терзаниями разум плохо соображает, но последние фразы приятеля растекаются внутри черепной коробки целительным бальзамом. Хорошо, если Сашка больше не похож на себя. И хорошо, если бы никто и никогда больше не узнал в нём того эгоистичного ублюдка, которого он сам всей душой презирает.

Белобрысый хозяин квартиры, едва не засыпая, вдумчиво смотрит в пустоту. Светлые волосы уже привычно взъерошились, под угасшими глазами пролегли тёмные круги. Глубоко уйдя в себя, он, кажется, перестаёт замечать внешний мир, погружённый в дебри сознания.

Вытащив из кармана шорт блокнот, Женёк осторожно поглаживает пальцем потёртую обложку. Словно вспоминает всё, что чувствовал, записывая в него события давно прошедших дней. Три года прошло. Он надеялся, - нет, не надеялся даже, желал - что станет легче. Три года прошло - немаленький срок. Но, кажется, стало только хуже.

- Честно говоря... - осторожно произносит Сашка, проследив за взглядом приятеля, за грубыми пальцами, так бережно касающимися рассыпающегося от времени кожаного корешка блокнота. - Я думал, там будет что-нибудь обо мне. Но ты и слова плохого про меня не написал.

Очнувшись от своих мыслей, белобрысый парень поднимает глаза. На его бледном лице написано недовольство.

- Многовато чести! - бурчит он, наконец оставив блокнот в покое и всунув его обратно в карман. - Что я должен был написать, по-твоему, - "мой лучший друг - долбоящер"?

Не сдержав нервный смешок, Сашка пожимает плечами.

- Ну я ожидал чего-то подобного.

- Значит, ты действительно совсем меня не знаешь. - Тяжело поднявшись с пригретой табуретки, Женёк потягивается, разминая затёкшие мышцы. - Это не личный дневник первоклассницы, Саш, это письмо бабушке. Есть разница.

- Согласен, это всё меняет, - фыркает гость, скептически щурясь. Ведь не может быть такого, чтобы приятель ни разу даже не подумал выплеснуть злость на бумагу, раз уж на то пошло. - И все таки...

- Тебя это прям расстроило, я погляжу. - Хозяин квартиры бросает на собеседника хмурый взгляд. - Я не писал ничего про тебя, потому что никогда не держал на тебя зла.

- Да ладно тебе врать то, - отмахивается Сашка. Он отказывается в это верить. Ему проще принять тот факт, что друг ненавидит его всей душой, чем то, что тот никогда не таил на него обиды. - Я тебе столько наговорил всего, что сам удивляюсь, как я вообще жив остался.

Однако бледное от усталости лицо белобрысого парня вдруг становится донельзя серьёзным.

- Когда любишь, Саш, будешь прощать до последнего. - Голос - уверенный, жёсткий, а зеленоватый взгляд полон искренности, такой кристально чистой, что, кажется, в нём видно самое дно души. - Как ты можешь называть человека другом, а потом говорить гадости у него за спиной?

И правда, Сашка порой совершенно забывает, не может поверить в то, что на свете существуют люди, которые имеют смелость говорить открыто. Потому что сам он никогда не был достаточно безрассуден, чтобы говорить правду. Потому что ложь порой кажется спасением. Даже если на самом деле она уничтожает тебя изнутри.

- Всё, что я хотел тебе сказать - я сказал тебе в лицо. Потому что я хотел, чтобы ты услышал. Потому что мне важно, чтобы ты знал, кто я такой, и что я думаю на счёт тебя. - Кажется, Женёк никогда себе не изменяет. Он ведь ничуть не поменялся за все эти годы. Просто Сашка всегда видел только плохое, словно упивался чужими недостатками, чтобы на время забыть о своих. - Потому что я тебя ценю и дорожу тобой, Сань, и только поэтому.

Так вот она какая, правда. Не такая уж она и страшная, если подумать. И вовсе не всегда такая уж плохая.

Все эти годы Сашка вовсе не был одинок. Все эти годы рядом был человек, который понимал и уважал его, несмотря на все его недостатки и тараканов в черепной коробке, которые, кажется, зачастую брали командование над его действиями.

- Ты лучший человек из всех, кого я знал, - тихо произносит гость, безостановочно качая головой, словно будучи не в силах осознать, что всё это происходит сейчас на самом деле. Кажется, он никогда даже и не знал, что дружба бывает такой - искренней и тёплой, без вечных стычек и едва не доходящих до рукоприкладства перепалок, без занудства, без страха, без жалости. Такой простой и светлой.

Белобрысый парень вскидывает брови.

- Непривычно от тебя это слышать. - Облокотившись о дверной косяк, он пронизывает друга скептическим взглядом холодных зеленоватых глаз.

- Извини.

- Умоляю, Сань, прекрати это! - Женёк фыркает, поморщившись. - Пойдём отсюда, что-то мы засиделись. Это место меня угнетает. - Открыв холодильник, достаёт ещё одну бутылку, и, открутив крышку, запускает ту в маленькое мусорное ведро в конце коридора. - Да меня, сука, всё тут угнетает, - восклицает он, вскидывая руки, словно обращаясь к безмолвному чёрному небу, скрытому низким потолком и несколькими этажами выше, и захлопывает пяткой хлипкий старенький холодильник.

Мягко усмехнувшись, Сашка поднимается с табуретки и проходит следом за другом в гостиную, слабо освещённую желтоватым светом мигающего фонаря под окном второго этажа.

- На самом деле, здесь уютно, - произносит он, осматривая покрытую приятным сумраком небольшую комнату со стареньким пыльным креслом у окна, журнальным столиком, диванчиком и маленьким, извечно приоткрытым окном. - Особенно ночью, - добавляет Сашка, забираясь на расстеленный диван и облокачиваясь на спинку, позволяя себе расслабиться. - А то я тут трезвый после полуночи ни разу не был. Ты ж к себе только по особым случаям пускаешь.

- И нечего тут сидеть! У вас как будто своего дома нет. - Плюхнувшись в кресло, Женёк с наслаждением вжимается в мягкую подушку. - Я ж к вам на ночёвки не напрашиваюсь.

- И зря. - Улыбка касается губ, когда Сашка вспоминает, с какой теплотой его мама отзывается о белобрысом приятеле. - Моя мама тебя очень любит, между прочим. Она всегда рада тебя видеть.

Задумчиво кивнув, словно сам себе, Женёк делает глоток из холодной поллитровки.

- Твоя мама замечательный человек, - произносит он, словно загипнотизированный глядя в сумеречную темноту небольшой комнаты.

- Я знаю. - Сашка кивает, окутанный туманом странного, удушающего чувства. Чувства запоздалого осознания. - Только сын у неё ужасный.

- Все мы можем запутаться. - Свежий воздух пробирается сквозь приоткрытое окно, окутывая тело, расстилаясь по полу. Где-то вдалеке уже запели птицы. Это тёмное декабрьское утро так похоже на сон, но на этот раз куда более реальный и последовательный. - Не так страшно заблудиться, как никогда не найтись, верно? - Серьёзные зеленоватые глаза устремляются на гостя. - И твоя мать любит тебя, можешь не сомневаться. Ты и сам прекрасно об этом знаешь.

Закинув ноги на низенький столик у кресла, белобрысый парень вертит в руках бутылку. Из приоткрытого окна на балконе светит полная луна, своим сиянием озаряя маленькую гостиную и двух человек, уютно устроившихся в ней. Приятная прохлада щекочет ноги, Сашка накрывает их лежащим рядом пледом, блаженно прикрыв глаза от окутавшего тела мягкого тепла. Кажется, он начинает привыкать к этой вечной свежести - она проясняет разум и бодрит тело, при этом создавая какой-то особый уют, так что хочется забраться под одеяло и мигом заснуть.

Достав из кармана полуразряженный мобильник, гость уже по привычке долго пялится в табло времени на экране, терпеливо дожидаясь смены последней цифры. Затем, словно опомнившись, бросает эту затею.

На сердце тяжело, и, зайдя в галерею, Сашка пролистывает ленту фотографий, среди которых милая рыжеволосая девушка мелькает чаще, чем всё остальное вместе взятое. Листая всё выше, парень невольно хмурится, неожиданно для себя осознавая с каждым пролистанным месяцем до боли неприятную правду.

Невозможно не заметить закономерность того, как от искренне счастливой девушки на фотографиях остаётся одна лишь вымученная улыбка и потухшие янтарные глаза. Не сразу, но за последние пару лет Катька стала лишь отдалённо напоминать ту, которая без памяти когда-то полюбила Сашку, и кого тот так любит до сих пор. От неё ничего не осталось. Её ублюдок-паренёк, подобно болезни, забрал у неё все силы и волю к этой жизни, всё желание бороться за право быть хорошим человеком, кем она всегда стремилась быть.

Голова тяжёлая, а тело охватывает слабость. Столько лет они прошли бок о бок... И куда всё это теперь делось? Исчезло в одно мгновение, словно ничего вовсе и не было. Словно всё это тоже было сном.

Не в силах этого выносить, Сашка спешно закрывает галерею и вновь пялится в циферблат. И снова всё по накатанной - минута проходит, цифра сменяется. Время идёт. Как теперь и ему двигаться дальше?

Палец сам собой тянется к блоку мессенджера, находит чат с Катькой. Последние сообщения остались здесь ещё с того времени, когда всё было в порядке, когда аварии ещё не произошло, и когда мир ещё не перевернулся с ног на голову. Последние сообщения - полторы недели назад. Девушка больше не написала ему ни слова. Чувствуя, что в сердце начинает болезненно колоть, а душная паника вновь подступает к горлу, Сашка быстро закрывает чат. Не хватало ещё старые переписки перечитывать! Нет, он всё же не настолько себя ненавидит.

С трудом выпустив телефон из рук, парень отбрасывает его на другой конец дивана и устало вжимается в мягкую спинку. Он уже не замечает щекочущую кожу прохладу, не видит ничего вокруг. Рассеянный взгляд тёмно-карих глаз устремляется в пустоту чёрной ночи за приоткрытым окном со старой деревянной рамой, которая и без того плохо удерживает тепло.

В последний раз он сидел на этом диване вместе с Катькой. В последний раз... и это его вина. Кто знает, что было бы, не начни Сашка в тот раз так психовать из-за наставлений девушки. Кто знает, был бы он сейчас счастлив. И вправду - был бы он счастлив, продолжись всё в том же ритме?

А был ли он вообще счастлив в последнее время?

И запоздалое осознание вдруг врезается в мозг с такой силой, что кружится голова. Катька не делала его счастливым. Никто не делал его счастливым, потому что он сам этого не хотел. С яростью зверя Сашка защищал своё извечное уныние, кидаясь на всех, кто пытался помочь выбраться из этой прогнившей системы, бросить эту яму с помоями и выйти на свет. Он сам не желал этого. Может, потому что боялся не справиться. А может, потому что глубоко в душе знал, что не заслуживает счастья.

Да, он любил Катьку без памяти. Да, он любит её до сих пор. Но она никогда не была первопричиной, никогда не была истинным смыслом. Она была лишь отвлечением, минутной передышкой, крошечным огоньком в беспросветном мраке. Она бы ничего не изменила, лишь потухла бы сама.

Серые облака за окном стремительно движутся, гонимые усиливающимся ветром, и это движение пробуждает Сашку от затянувших в небытие мыслей. Постепенно возвращаясь в реальность, парень встряхивает головой, выгоняя остатки дымки из туманного сознания. Сжимающие грудь тиски всё ещё удерживают в напряжении, но дышать становится легче. Осознание своей никчёмности и принятие собственной вины очень даже помогает ощутить себя вполне живым.

- Когда-нибудь всё будет хорошо, правда? - спрашивает он так тихо, словно обращается сам к себе. Подняв глаза на мирно сопящего в кресле приятеля, Сашка не замечает, как настоящая, искренняя улыбка касается губ. Какое-то невероятное, неведанное доселе спокойствие в один миг растекается по телу мягким теплом, проникая солнечным лучом в самые тёмные дебри души, в самые глубины сознания, расслабляя напряжённые мышцы и разжимая сжимающие грудь когти.

Стянув с дивана плед, под которым сидел сам, гость подходит к приятелю и осторожно укрывает его, боясь разбудить. Короткий смешок вырывается сам собой, когда Сашка осознаёт, что перед этим человеком он испытывал страх все школьные годы - перед этим взъерошенным, словно воробей под дождём, белобрысым парнем с отчаянной печалью в глубине зеленоватых глаз.

Мы ведь все, в первую очередь, люди. А вот что нам с этим делать, мы уже решаем сами.

Стянув с журнального столика бутылку, Сашка допивает остатки и относит к мусорному ведёрку в конце коридора, потому что ему не хватает безрассудства на попытку попасть в цель издалека, как это мастерски делает приятель.

Забравшись на диван, гость падает на небольшую мягкую подушку, которую хозяин квартиры радушно предоставил ему, и натягивает на себя тонкое одеяло. Едва коснувшись подушки, голова выпроваживает из сознания все непрошенные мысли и погружает разум в приятную сонливую дымку, наливая веки свинцом, вжимая тело в поверхность дивана.

Истерзанный мыслями, парень отключается почти мгновенно, не обращая внимания на впивающиеся в спину пружины, шум ветра и просыпающийся птичий хор за окном.