Путь в одиночество

"Я забыл, что когда-то кого-то любил."

Уснуть всё-таки удалось. Но, говоря откровенно, уж лучше бы не удавалось. Один кошмарный сон сменял другой, и раз за разом сюжеты становились всё более изощрёнными, словно испытывали нервы, пока Сашка наконец не вскочил с дивана, словно ужаленный, и не решил больше не смыкать глаз.

Чтобы не тревожить мирно спящего в соседней комнате приятеля, он на цыпочках проходит на кухню и наливает себе стакан воды, потому что в горле пересохло. Ещё не до конца проснувшееся сознание завешено дымкой, а глаза слипаются от усталости, но жуткие картины из несвязных обрывков снов всё ещё стоят перед глазами и бодрят получше всякого кофеина.

Замерев со стаканом воды в руке, парень задумчиво вглядывается в окно, изучая поглощённый темнотой двор, который кажется таким родным, но в то же время совершенно иначе теперь ощущается в нём всё. Потому что хоть Сашка и бывал у друга частенько с самой начальной школы, он ни разу не оставался у него на ночь. По крайней мере, в реальности, вне того странного сна.

И что же, всё-таки, это было? Что за наделённый до несуразности реальными событиями фильм пронёсся тогда у него в сознании, оставив такой отпечаток, что теперь не представляется возможным и мысль о том, что может быть иначе, чем сейчас? Да, сон был, пожалуй, слишком реалистичен. Пожалуй, куда реалистичнее, чем действительная реальность, которая проходила мимо, подобно фантазии, подобно скучному подкасту, который слушаешь вполуха, параллельно с другими делами.

Может это был знак, может кто-то свыше пытался разбудить его. А может Сашка просто в самом деле поехал головой после сотрясения. Но сейчас это уже не имеет значения. Единственное, в чём он теперь уверен, хоть и не ощущает того на сто процентов, так это то, что эта реальность, как никогда, настоящая, и что чувства его - реальны. 

Мысли отвлекли. Дышать становится легче, и Сашка с облегчением вздыхает, залпом допив остатки воды. Решив сполоснуть стакан, парень подходит к раковине, которая до верху забита грязной посудой, и тихонько, чтобы не разбудить приятеля шумом, открывает кран. Тёплая вода успокаивает, фокусирует на настоящем моменте, отгоняя всё лишнее.

Рутина. Она спасает, когда начинаешь слишком много думать.

Протерев стакан висящим рядом на крючке полотенцем, Сашка ставит его в верхний шкафчик к трём другим чашкам, которые красуются там, словно нетронутые. И вдруг среди различного хлама на полке над посудой замечает что-то вроде крошечного блокнота в старом кожаном переплёте, который лежит в самом углу, будто бы небрежно закинутый туда уже давно.

И всё бы ничего, и парень закрыл бы дверцу шкафа и ушёл бы дальше задумчиво любоваться ночным видом из окна, только вот что-то в эту самую секунду привлекло его, что-то зацепило, заставив замереть и несколько секунд тупо смотреть на рваный по краям и пожелтевший от времени корешок. И, несмотря на слабоватое внутреннее сопротивление, руки всё равно тянутся к блокноту, стягивают с полки и осторожно сжимают рыхлую уже от времени обложку, которая грозит отвалиться в любой момент.

Если Женёк проснётся, он вышвырнет обнаглевшего гостя из окна. Хозяин квартиры - жуткий собственник - просто ненавидит, когда кто-то копается в его вещах. Но в этот раз любопытство пересиливает, и Сашка уже совершенно ничего не может с собой поделать.

Может эта меланхоличная ночная атмосфера так влияет, может настроение, а может парень просто пытается отвлечься, но этот странный маленький блокнот захватывает внимание и, усевшись за стол, осторожно, чтобы ненароком не скрипнуть старой табуреткой, Сашка кладёт его перед собой.

Красная кожаная обложка выцвела и теперь представляет собой что-то больше бордово-коричневое, мрачное и слово впитавшее в себя всю пыль этой квартиры, которой здесь, откровенно говоря, немало. Несколько минут Сашка сидит вот так, задумавшись, но затем всё же открывает блокнот. Страницы - мятые, хрустящие и пожелтевшие от времени - так и норовят рассыпаться в пальцах, и парень донельзя осторожен.

Первая страница пустая. Перелистнув её, пальцы касаются второго листа, где по центру страницы чёрным по белому красуется выведенное словно дрожащей от волнения рукой одно лишь слово:

"Бабушке".

Сердце вдруг ёкает. Первый порыв - закрыть тетрадь и вернуть на место, откуда взял. Должно быть, это что-то слишком личное, чтобы Сашка сейчас так самовольно и бессовестно совал туда свой нос. Но предательское любопытство берёт верх, и, тихонько вздохнув, собирая мысли в кучу, парень перелистывает страницу.

Наверху - дата.

"11.11.2014"

И ниже мелко, аккуратно, словно это вовсе и не Женёк писал, выведен текст.

"Приятно, что ты всегда говорила правду. Неприятно, что ты ушла. Может, я уже достаточно самостоятельный, но мне четырнадцать - думаешь, ты не могла бы побыть со мной ещё немного?"

Первые строчки заставляют табун холодных мурашек пробежать по спине. Сашка знал, что приятель жил с бабушкой какое-то время после смерти родителей, но он не знал, что её не стало ещё три года назад. Значит, Женёк всё это время выдумывал истории о том, что она в больнице или в санатории, или в отпуске, отдыхает с другими стариками?

В глубокой задумчивости Сашка прикусывает губу. Значит, все эти три года белобрысый приятель жил здесь абсолютно один?

"Может и правды больше нет? Потому что все остальные врут. И мне теперь приходится. А я не хочу."

Строчки ровные и упорядоченные, аккуратные, словно писанные по шаблону. Женёк даже важные диктанты в школе никогда так аккуратно не писал. Но всё же это его почерк, ни с чьим не спутаешь.

С каждой строчкой сюжет путается всё сильнее, и, совершенно сбитый с толку, Сашка вдумчиво читает дальше.

"У меня не получается спать. Такое ощущение, что весь мир опустел, когда ты ушла. Как будто здесь вообще больше никого нет. Ты сказала, что потом полегчает. Может ты ещё вернёшься? Жду тебя назад в любое время. Я не обижаюсь, правда. Я просто хочу снова тебя увидеть."

Остаток страницы пуст, как и следующий лист. Прерывисто вздохнув, Сашка хмурит брови. С каждой строчкой чувство вины гложет всё сильнее. Как он вообще мог так наивно полагать, что Женёк не переживает из-за потери близких? Как вообще он мог быть так уверен в бесчувственности приятеля?

Перелистнув страницу, пальцы придерживают хрустящий лист с одним лишь маленьким абзацем. Почерк здесь более острый, а ручка царапает бумагу.

"Я не хочу тебя видеть. Раз решила уйти - скатертью дорога. Мне и так нормально."

Следующая страница исписана беспорядочно скачущими по строчкам буквами, мелко дрожащими, словно в глубоком волнении.

"Неужели это было нужно? Поддаться какой-то сраной шизе, сдаться в самом конце пути. Я знаю, было непросто, но ты бы справилась. Если бы продолжила бороться. Если бы позволила тебе помочь. Неужели я не заслужил хоть немного заботы, сука, в своей сраной жизни? Грёбаная семейка, шизоиды и наркоманы. Мне от вас мерзко."

Холод прошибает спину. Эти строки пропитаны такой обидой, что она ощущается даже сквозь бумагу. Задумавшись, Сашка отклоняется на спинку стула, но вовремя вспоминает, что сидит на табуретке, и возвращается обратно, едва не потеряв равновесие.

Следующая страница снова пуста. Перелистнув её, парень останавливается взглядом на сплошь устилающем лист тексте.

"Ехал в маршрутке, упал в обморок. Не знаю, вроде были силы, а потом резко не стало. Помог мужик какой-то, оказалось, владелец бара. Хер пойми, что он в маршрутке забыл, раз деньгами вертит, но когда я спросил, он только посмеялся. Типа, деньги его не поменяли, и он всё так же близок к народу, как и был. Но это всё брехня, по-моему. Разговорились, он пригласил в бар зайти. Мне не хотелось как-то, но он от чего-то прям настаивал. Может это у него фетиш такой - четырнадцатилетних парней в бар заманивать?

Да мне как-то особо без разницы было. Изнасилует - значит судьба такая. Но он меня и пальцем не тронул. Накормил только и угостил пивом. Я потом еле домой дошёл. А утром нашёл в кармане его визитку."

Сашка горько усмехается, перелистывая страницу. Забавно получается - обычно ведь друзья делятся друг с другом такими вещами, вот только в их дружбе всё с самого начало пошло иначе. Что Сашка, неспособный поделиться травмирующим опытом общения с родителями, что Катька, скрывающая ото всех, что её парень - моральный урод... Парень жмурится, словно от боли. Что Серёга, который вообще никогда ничем не делился, и Женёк, постоянно смеявшийся над проблемами, которые, на самом деле, глубоко его задевали. Неудивительно, что эта компания в один момент распалась. Этому суждено было однажды случиться.

"Олег - неплохой мужик. Ну этот, из маршрутки. Не знаю, странный он. Купил мне абонемент в зал, сказал, чтобы я развеялся. Да я и сам давно уже собирался, ребят звал. Но Серый - не фанат спорта, а Шурик говорит, дел много. Ага, с Катькой пообжиматься у него дела. Это вечная тема."

Дрогнувшими пальцами Сашка перелистывает страницу, сглотнув вставший в горле ком. Катьки больше нет рядом и больше никогда не будет. Теперь уж у него полно свободного времени.

"Олег много чего о себе рассказал. Оказалось, у него сын погиб недавно, был очень на меня похож. Может поэтому он так мне помогает? А сыну он тоже бухать предлагал, интересно?

Так и живу. Иногда в спортзале пересекаемся с ним, по вечерам в баре зависаю, Олег попросил меня бесплатно обслуживать. Даже подрабатывать мне там предложил, обучил меня барменским всяким штучкам - говорит, сам с этого начинал. Сказал, что у меня неплохо выходит, и платил наравне со всеми, хотя я работал-то часа по четыре всего в день, после учёбы, да и не каждый день даже. Как-то неловко было поначалу, но он просил не отказываться, сказал, что я ему как сын. Странный он. Но мне грех жаловаться. Наверное только благодаря его этой странности мне до сих пор есть на что жить, потому что пенсии твоей только на еду и хватает."

Сашка задумчиво потирает шею. Если бабушки Женька не стало, разве не должно государство перестать начислять ей пенсию? Выходит, ему удалось скрыть ото всех факт её смерти? Но как это вообще возможно? Разве что старушка скончалась дома, а потом Женёк сам спрятал тело и избавился от улик. 

Читатель стремительно вышвыривает эти мрачные картинки из своей головы и быстро читает дальше, надеясь скорее во всём разобраться и не изводить себя пугающими подозрениями.

"Прихожу в бар, все какие-то унылые. Спрашиваю, в чём дело. Сказали, Олег умер этой ночью. Сердечный приступ. Я херею."

Следующая страница пуста. Такое ощущение, что Женёк вообще не парился, где писать, и просто открывал первую попавшуюся страницу.

"Туман в башке абсолютный. Пока говорили с барменом про Олега, подошла девушка лет двадцати на вид, хотя кто их там разберёт. Красивая. Попросила прикурить, ну я ей одолжил одну из твоих коллекционных, газовых. Так она вообще охренела. Говорит, одна такая целое состояние стоит. Ну а мне то по чём знать, я их продавать не собираюсь.

Встречаю её потом снова, уже на выходе из бара, поздно ночью. Думал, она уже ушла. И курит. И запах такой странный у дыма, какой-то другой.

Подхожу, как бы невзначай спрашиваю, что это? Косяк, говорит. А я, как идиот, - чего? Ну марихуана, говорит. И протягивает мне. А я уже никакущий, даже не думаю, что делаю. Затянулся - и вообще ничего больше не помню. Только помню её руки, голос, она вроде что-то говорила, так ласково. Помню только, что хотел бы её увидеть ещё раз."

Следующая страница шуршит под пальцами.

"Сам не знаю, зачем, но я ждал её всю неделю. Она больше не пришла. А я потом задумался, с какой целью, собственно, я её жду? Зачем? Чего я вообще к ней так себя привязал, если даже имени её не знаю? Ну и забил. А в баре много ещё красивых девушек, и привязываться ни к кому не надо. Надоела хрень эта, одни проблемы. Знать бы ещё, как не привязываться. У меня пока нихрена не выходит."

Сашка невесело фыркает. Он то думал, Женёк всегда был таким. Думал, приятель родился беспечным пофигистом, ничего не воспринимающим всерьёз. Но теперь становится ясно: жизнь порой делает с нами такое, что мы меняемся до неузнаваемости. Обстоятельства безжалостны к личности, они убивают её, делая податливой, словно размокшая глина, из которой судьба лепит всё, что вздумается. Всегда можно взять себя в руки и слепить себя заново. Но порой на это совершенно нет сил и желания. Уж кому, а Сашке это прекрасно известно.

"Обдолбался, придурок, связался в баре с мутной компанией, проиграл каким-то подозрительным типам в покер. Начали прессовать, мол, деньги им надо, хотя мы изначально договаривались, что играем на интерес. Прижали в подворотне, начали обыскивать, так а у меня ничего нет, даже зажигалку твою модную - и ту дома оставил, обычную взял. Как знал. И вот они такие злющие, недовольные, пытаются уже силой из меня что-то вытащить - а я им что сделаю то? Я не Иисус, воду в вино не превращаю. Хотя хотелось бы, и лучше бы чего-нибудь покрепче.

И мне вдруг так смешно стало. Аж до истерики. Кровью кашляю, и смешно. Ну они и отстали, - испугались, может, такой реакции на побои, а может, поняли, что с меня взять нечего, - а я лежу на асфальте, ливень по лицу хлещет, еле дышать могу и улыбаюсь. Аж сам себя испугался. А потом подумал - как хорошо, когда у тебя ничего нет. Ничего не отнимут, если ничего нет. И не о ком переживать, если нет никого. Да и не убьют, если не живёшь. Может, я бессмертный?"

Нервно сглотнув, Сашка перелистывает страницу. Неосознанно в голову закрадывается такое отдалённое, забытое чувство сострадания. Хотя сейчас сострадать следует только самому себе, потому что если Женёк узнает, что к нему "в душу" так бесцеремонно влезли, он открутит другу башку.

Пару пустых страниц спустя, уже обычной синей ручкой с блеклыми чернилами выведен текст. Почерк явно поменялся, словно прошло уже некоторое время с последней записи, но строчки и слова всё такие же старательно ровные и упорядоченные.

"Забавно осознавать, как изменилась моя жизнь с тех пор, как ты ушла. Всё поменялось. Думал, например, что никогда тебя не прощу. Но, наверное, я не могу обижаться на близких. Да и мне больше не четырнадцать.

Как ты там? И где ты сейчас? Знаю, я говорил, что мне всё равно. Наверное, это так, по большей части, только мне никогда не было всё равно на тебя. Прости, что сказал это тогда. За это время я много чего понял. Я понял тебя, понял родителей. Но я больше совсем не понимаю себя. Я постоянно убегаю. Я бегу по углям, потому что стоять на них слишком больно. И я больше не могу тебя ждать."

Холодный ветер резким порывом влетает в маленькую комнату, и Сашка осознаёт, что дрожит. С трудом успокоив неконтролируемо трясущееся под столом колено, он перелистывает страницу, но снова натыкается на чистый лист. Последующие тоже пусты. Прерывисто вздохнув, парень пролистывает тетрадь, настойчиво ища, что мог упустить. Ему почему-то не хочется верить, что всё закончилось так. Хочется убедить себя, что приятель в порядке и пережил все эти события, что он чувствует себя лучше. Но пустые листы безжалостно обрывают все надежды, и с тяжёлым сердцем Сашка осторожно захлопывает блокнот.

И вдруг замирает, почувствовав спиной пристальный взгляд, прожигающий в нём сквозное отверстие. И в этот самый момент тихий, пропитанный совершенно не скрытым недовольством, голос доносится из-за спины:

- Ну как? Интересно?