Одиночество вдвоем

***
— Я старался, мам, — парень пыхтит, сидя в салоне автомобиля. Он ещё не отъехал от старой мастерской, надеясь, что кто-нибудь, да выйдет, но даже О'Брайен игнорирует его звонки.
Ник прижимает к уху телефон, кусая губы и, правда, нервничая, смотрит на строение, пытаясь, хоть что-то разглядеть в окнах, но ничего. Солнечный свет мешает, «оседая» на пыльных стеклах окон, отражается. Мать Ника высказывает свое недовольство сыну за то, что даже такой пустяк выполнить не в силах, а парень молча выслушивает, хотя мысленно совершенно не здесь, слова в одно ухо влетают, через другое вылетают. Зря он рассказал родителям об Эви, хотел просто дать знать, что появился человек, который его заинтересовал, а вот, что из этого вышло. И Ник понимает, отчего они так завелись.

Ведь Эви дочь мистера Дулгаза.

В комнате тихо. Гнетущая атмосфера подкосит рассудок любого здравомыслящего, кем сейчас не является ни Эви, ни Дилан. Парень стоит у стола, всё время отходит от него, начиная бесцельно бродить кругами, редко, но бросая на девушку косой взгляд. Та сидит на его кровати. Прижимается спиной к стене, согнув ноги, а руки держит между ними, задумчиво опустив голову. Она пыталась вызвать рвоту, но из-за недавнего опустошения желудка ничего не выходило. От всего, что можно, избавилась ещё утром. И теперь остается только ждать. Дилан точно не знает, как проявит себя наркотик, тем более, учитывая тот факт, что у Эви больной организм. Хотя, это не самое главное.

Уже целых два часа никакого эффекта: ни усилившейся боли в животе, ни учащенного сердцебиения, ни расширенных зрачков, головной, суставной боли. Эви спокойно и глубоко дышит, порой поднимая виноватый взгляд на Дилана, хотя здесь ещё неизвестно, кто виновен в произошедшем. Девушка всё равно хмуро ворчит, ругая и себя, и парня, который лгал ей всё это время. Теперь ясно, отчего он так выглядел по утрам и плохо чувствовал себя в течение дня. Эви внимательно следит за своими мыслями, за ощущениями, боясь пропустить тот момент, когда рассудок помутнеет, переступая черту здравого, надеется, что всё ограничится физической болью, которую кое-как, но умеет терпеть. Правда, каким бы образом она себя не позиционировала, темная пелена всё равно накрывает сознание, даря сладостное, какое-то необычное удовлетворение, которое окончательно сносит крышу Эви.

Дилан стоит у стены, кусая костяшки ладони, и от внезапного движения на кровати поднимает глаза, внимательно уставившись на девушку, волосы которой скрывали лицо. Она качается из стороны в сторону, наклоняя голову то в один бок, то в другой. Парень медленно отталкивается спиной от стены, делая шаги к кровати:

— Эви?

В ответ тихий горловой смех. Девушка не разжимает губ, касаясь лбом своего колена, и резко выпрямляется, ударившись затылком о грубую стену, тогда парень и замечает, что взгляд у неё уже не такой ясный. Дилан хоть и принимал наркотики, но никогда не видел, как они действуют на других, что вообще происходит с человеком, который принял дозу? Эви могла бы ответить ему на эти вопросы, вот только она не подопытный кролик, так что наблюдение не вызывало интереса, а скорее производило отталкивающее чувство.

— Эй, — Дилан садится на край кровати, протягивая руку к девушке, чтобы дернуть за плечо, но та убирает его ладонь, смеясь. Голова будто потеряла опору, она не может её поднять. Эви начинает чесать ногтями коленки и лодыжки, сильно ударяясь о стену затылком. Дилан хватает пальцами её за подбородок, забравшись коленями на кровать, чтобы быть ближе. Немного опускает лицо девушки, которое нужно придерживать, чтобы голова вновь не запрокинулась. Парень хмурит темные брови, рассматривает черные зрачки, которые значительно увеличились, кожа девушки постепенно, но покрывается холодным потом, а смех становится громче. Эви наклоняется на бок, покосившись в сторону. Она странно выгибает спину, закидывая голову. Упирается макушкой в стену, устремив помутненный взгляд в потолок. Опять смеется, вытянув ноги, руками сжимает ткань одеяла, потянув его наверх с такой силой, что пододеяльник рвется. Дилан нервно сжимает пальцы, пытаясь придумать что-то дельное. Быть может, сунуть девушку под холодный душ? Или приковать к кровати, как она поступала с ним? Он только сейчас в полной мере осознал, что понятия не имеет, как себя вести в подобных ситуациях, когда ты не знаешь, чего ожидать от человека, который больше не может здраво мыслить.
Странное, непередаваемое словами наслаждение пропитывает тело, растекаясь теплотой, затрагивая каждую клетку организма. Эви чувствует это, прикрывая глаза, всё так же сидя с закинутой головой, боль кольнула в животе, заставив девушку сильнее выгнуться, начав ерзать ногами по кровати. Дилан наблюдает как завороженный. Не шевелится, боясь сделать что-то лишнее, но всё равно касается пальцами шеи Эви, потянув на себя. Приподнимается на коленях, пытаясь вернуть голову девушки в нормальное положение, Эви мычит, дергаясь, и вовсе опускает лицо, ударяясь подбородком о колено согнутой ноги. Вытирает рукавом кофты слюни с губ, качаясь взад-вперед. О'Брайен аккуратно давит ей на подбородок, заставляя повернуть голову в свою сторону:

— Как ощущения? — А что он ещё мог спросить? Сидит, чувствуя себя полнейшим беспомощным кретином, который даже не знает, как говорить с ней. А Эви уже потерялась. Застряла где-то, в темноте, тишине, бросаясь то в жар, то в холод, но бледные губы могут шептать:

— Знаешь, что делают дети летом?

Дилан хмурит брови, одной рукой продолжает держать её за подбородок, а другой проводит по лбу, убирая прилипшие к мокрой коже локоны волос:

— И что же? — лучше просто поддерживать диалог, следя за её состоянием.

— Гуляют во дворе, — шепчет, больше не улыбается, как-то опустошенно остановив взгляд на уровне ключиц парня. — Я не гуляла во дворе с ними.

— А чем ты занималась? — Дилан явно расслабился, ведь девушка не проявляет агрессию, что уже радует.

— Я сосала.

Замирает. Просто чувствует, как всю кожу одновременно пронзают тысячи игл, заставляя ощущать боль каждой чертовой клеткой. О'Брайен медленно скользит ладонью по щеке Эви, внимательно и вполне серьезно изучает её лицо взглядом, но оно слишком спокойно. Девушка сжимает ладони между колен, наклонив голову на бок, и хмурит брови, повторяя:

— Сосала с десяти лет, — поднимает глаза на парня, слегка приоткрыв рот, внезапно рассмеявшись в голос. Дилан убрал от неё руки, с полной растерянностью оглядевшись по сторонам. Эви смеётся, прижимая запястье руки к губам, наклоняется вперед, еле удерживая равновесие. Опускает обе руки на кровать, вновь прислонившись затылком к стене. Смотрит перед собой, сжимая стучащие зубы:

— И я просила их, — её бледное лицо морщится, поэтому опускает его, громко всхлипывая. Ладонями касается своего живота, шепча уже дрожащими губами от никогда не утихающей боли:

— Я, правда, просила их остановиться, — корчится, сгибаясь пополам. — Я просила, но им это только больше нравилось, — её плечи подергиваются, а с губ слетает тихий стон. — Я просила, — голос слишком внезапно сменяется плачем. А О'Брайен не знает. Он только и делает, что сражается со сжимающимся горлом. Эви касается пальцами своего лица, рвано и коротко вдыхая:

— У них не было презервативов, — её трясет, — и тогда он дал им… — сдерживает голос. — Он дал им пакет, — и срывается. В одну секунду комната заполняется диким рыданием, которое проникает в парня, вызывая отклик в груди. Больной, неприятный, такой, что в голове резко подскочило давление.

Дилан не может заставить себя шевелиться, нет, не дышит, он практически не ощущает своего присутствия в реальном мире. Эви рыдает, сжимая колени и ладони между ними:

— Это было так больно! — кричит со злостью на парня, будто он имеет к этому прямое отношение. — Я просила их, — смотрит наполненными слезами глазами на Дилана, сжимая открытый рот ладонью. —
Умоляла, но их это только возбуждало.

— Эви, — парню отвратительно слушать это. Он кладет свою ладонь ей на плечо, но тут же убирает, словно получив электрический разряд. Эви бьет его в грудь сжатой в кулак ладонью:

— А мне было тогда тринадцать! Мне, — бьет с усиленной яростью, в темных глазах сверкает гнев, — было всего тринадцать!

От лица Дилана.

— Эви, — пытаюсь перехватить её руки, но от моих прикосновений девушка лишь громче вопит, пихая меня ногами.

— Нет, не надо! — Кричит, вынуждая вскочить с кровати, и поднять ладони перед собой. Тяжело дышу, пытаясь ещё и себя привести в порядок, что уж говорить об Эви. Она ерзает, прижимаясь плечом и одной стороной лица к стене. Смотрит не на меня, взгляд опущен, но знаю, что если сделаю лишнее движение, то она закричит, поэтому стою, не двигаясь. Девушка отползает к углу, сильно ударяясь лбом о стену, после чего прижимает ладонь к животу, корчась. Она не прекращает шевелиться, её тело скованно судорогой, а голова запрокидывается.

— Эви, — наклоняюсь, касаясь кровати пальцами. Хочу подобраться к ней ближе, но это отрицательно действует на девушку, которая кричит, плача:

— Нет, пожалуйста, не надо, — она не поднимает на меня глаза, хлопая себя ладонями по ногам, словно, кто-то её трогает. - Нет, пожалуйста!

— Эй, тихо, Эви, — повторяю попытку коснуться её плеча, но вновь в ответ крик, от которого хочется закрыть уши. - Эви, слушай меня, — не выдерживаю, слишком грубо схватив её за шею. — Смотри на меня, — её зрачки расширены и носятся по потолку, как бы я не поворачивал её лицо, эффект один. Она не видит меня, будто находясь совершенно в другом месте. Мокрая, холодная. Я могу нащупать её безумный пульс на шее.

— Не трогайте! — Рыдает, прижимаясь уже всем телом к стене. Не успеваю вовремя среагировать и удержать её голову, которой она начинает биться о каменную поверхность, повторяя шепотом:

— Больно, больно, больно, больно…

— Черт, Эви, — сажусь обратно на кровать, дернув её за шею. Девушка ударяется лбом о мой лоб, тяжело и хрипло дышит, по-прежнему не замечая меня. Глажу её по волосам, пытаясь шептать, чтобы не напугать:

— Эй, — она вновь срывается на плач, качает головой, трясется, согнувшись, и раскрывает рот, сжимая веки. С её губ срывается стон. Я тревожно осматриваю её, не понимая, что произошло, ибо она прекратила рыдать. Сильно надавливает на свой живот, глотая воздух.

— В чём дело?! — Не выдерживаю, дернув её. Но Эви не дает ответа. Она мучительно стонет, всё так же поднимая голову и сжимая мокрые веки. Начинает вертеться, ей с трудом удается дышать, и тогда до меня доходит, что начались боли. Я панически осматриваюсь, но вспоминаю, что никакие лекарства лучше не употреблять.

Так, ей нужно лечь. Я обычно ложусь, если дело доходит до этого, но подобное происходит обычно во время ломки, так какого черта это происходит сейчас?!

Помогаю ей лечь. Эви тут же вся сжимается, переворачиваясь с одного бока на другой — и так без остановки вертится, выгибаясь, и громко стонет, крутится, прижимаясь носом к моей кровати, крепко обнимает живот, стараясь дышать, но всё чаще ей удается сделать вдох, а выдыхать дается с трудом.

Я сжимаю ладонь в кулак, поднося к губам. Это совсем иное. Видеть, как человек мучается. И при этом ты ничего не можешь сделать. Эви так и не разжимает веки, но по лицу видно, что ей чертовски больно.
Что я могу? Чем помочь?

— Эви, — сжимаю кожу её плеча, кусая губы до крови. — Черт, просто терпи, — прошу, понимая, как нелепо это звучит. Девушка не прекращает шевелиться на кровати, стонет то громко, то тихо, мычит.
И я чувствую горечь. На языке. Потираю лицо ладонями, давлю на виски, ощущая ритм своего сердца. Дышу в такт Эви. В комнате становится душно, на шее вновь выскакивает напряженная нить вены, опускаю голову, борясь с комками в глотке, что мешают заглатывать пыльный воздух.

Есть большая разница между человеком, употребившим наркотики, и тем, кто вынужден наблюдать со стороны.

Тяжко выдыхаю, вновь подняв краснеющие от странной боли глаза, Эви ворочается, иногда ложится на живот, пытаясь сесть на колени, но сильнее сгибается, снова валясь на бок. Задерживает дыхание, надувая щеки, пищит, жалко всхлипывая, и стонет, а я смотрю. Смотрю, понимая, что что-то во мне дает ответную реакцию на происходящее. Губы начинают дрожать, а пальцы рук трясутся.

Ей больно. Черт возьми.

Эви вдруг начинает кашлять, сильнее дергаясь от судорог. Я испуганно смотрю на нее, хватая за плечо:

— Что… — Не успеваю задать вопрос, ответ бы всё равно не получил, но мне и не нужно его слышать, ведь вижу. Эви начинает давиться слюной, её рвёт чем-то мутным, похожим на воду. Моргаю, игнорирую тот факт, что мои глаза уже на мокром месте, пытаюсь сообразить.

Стоп, её рвёт — это хорошо.

Обхватываю её тело руками, приподнимая на кровати. Девушка стонет, она по-прежнему не открывает глаз, лишь жалобно и слабо пищит от боли. Снова отрыгивает воду, которая так же напоминает слюни. Пытается вытереть рот, но останавливаю её, осматриваясь. Эви вновь блюет на мою кровать, чуть не падая в это всё лицом.

Её нужно отнести в ванную.

С этой мыслью оставляю девушку, которая сразу же валится на кровать, продолжая опустошать и без того пустой желудок, и подбегаю в двери, открывая замок, после чего так же быстро возвращаюсь к Эви. Совершенно не думаю о том, что могу испачкаться. Аккуратно переворачиваю её, не давая опуститься обратно на кровать. Поднимаю, держа на руках, пытаюсь расположить её голову так, чтобы она не начала давиться рвотой, поэтому приходится немного повернуть на бок. Иду к двери, открывая, и выхожу в коридор, направляясь к ванной комнате. Эви дергается у меня в руках, продолжая мучительно стонать и плеваться. Захожу в холодное помещение, опуская девушку на пол возле ванной, помогаю ей опереться на края и немного свесить туда голову. Эви кашляет, вновь выдавливая из себя мутную воду, я подхожу к раковине, включив воду, и не думаю первым делом о том, чтобы вымыть испачканную одежду. Я беру полотенце, как следует намочив, и сажусь позади трясущейся Эви, начиная вытирать её губы, щеки, руки с пальцами. Девушка бьется подбородком о бортик ванной, не в силах удержать голову в нормальном положении. Не прекращает плеваться непонятной жидкостью, но я чувствую облегчение. Уж лучше пускай всё выйдет из неё. Нервно глотаю комки в сжимающемся от тревоги горле. Пол холодный. Нужно принести одеяло или покрывало, чтобы она не сидела, больше замерзнет. Поднимаюсь, как-то скованно передвигаясь по ванной комнате. Спешу обратно в комнату. Взять мое одеяло нельзя, она его облевала, так что открываю шкаф, вытаскивая с верхней полки синтетическое одеяло, быстро возвращаюсь обратно к Эви, которая тихо плачет, не останавливая рвоту. Складываю одеяло, сажусь рядом с ней, закидывая одну её руку себе на плечо. Приподнимаю, игнорируя её стоны, и кое-как располагаю под ней мягкую ткань, усаживая обратно. Не отпускаю плечи девушки, потираю их ладонями, кусая губы. Может и грубо, но собираю локоны её темных волос, чтобы рвота не попала на них. Эви хрипло дышит, холодный пот стекает по вискам, а болезненные круги под глазами увеличиваются. Сутулится, прижимаясь лицом к холодной ванне, я сижу сзади, поглаживая свободной рукой её по спине. Сердце уже не так бешено колотится, ведь если её рвет, то вскоре должно полегчать, а значит, она прекратит мучиться.

И от осознания этого мне легче, правда, всё равно не могу унять неприятную дрожь в животе, припоминая услышанное. И то, что всё сказанное ею, это даже не малая часть того, что пришлось ей пережить, заставляет мои глаза гореть. Да, гребаный парень сидит позади девушки, еле сдерживая чертовы эмоции.

Наклоняю голову, касаясь носом затылка Эви. Девушка не реагирует на меня, продолжая опустошать желудок. Судя по её мычанию, боль не прекратилась.

Ей просто нужно потерпеть.

Эви, терпи.

С моих губ слетают короткие вздохи. Прикрываю веки, сутулю спину и лицом прижимаюсь к её затылку, продолжая придерживать пряди волос.

С трех часов дня до шести утра.

До шести я просидел с ней в ванной, совсем позабыв об усталости. Внутри ещё бушевал стресс, который вызывал боль в пояснице. Мне нужно было убедиться, что Эви больше не будет блевать, чтобы я мог вернуть её в кровать. Девушку не стоит сейчас таскать и уж тем более заставлять передвигаться самой, но сидеть в ванной — не вариант. Эви всё так же трясется, тяжело дыша, но уже не опустошает желудок, поэтому приходится вновь взять её на руки, что дается мне без труда, несмотря на изнеможение. Эви слишком легкая. Её руки согнуты в локтях, а ноги — в коленях. Голова запрокидывается, веки закрыты, но не сжаты. Пинаю дверь ногой, заходя в комнату, и без лишних раздумий отношу девушку на свою кровать, только перед этим откидываю грязное одеяло в сторону. На диване будет неудобно.

Но и тут возникает сложность. Одежда Эви заляпана, так что… Кусаю ногти, притоптывая ногой, наблюдаю за тем, как девушка медленно переворачивается на бок, и наклоняюсь, касаясь её виска пальцами:

— Эй, — хочу спросить её как она себя чувствует, но Эви даже не находит сил распахнуть глаза, так что говорить у неё не получится. Пальцем стираю пот с её лба, заранее извиняясь:

— Знаю, ты мне врежешь, но я переодену тебя, хорошо? — Выпрямляюсь и иду к шкафу. Вещей у Дженни было немного, но ей хватало вполне. Помню, как она ругалась, когда отдавал заработанные деньги ей, чтобы она могла купить себе одежду. Кажется, ничего материальное её не волновало.

Начинаю рыться, понимая, что у Дженни были в основном кофты с рукавами и воротами. Я никогда не понимал, почему она носит подобное даже в плюсовую температуру, но ясным всё стало после её смерти. Сестра скрывала синяки, сплошные отметины на коже, разных видов и размеров.

Дергаю головой, не желая вновь думать об этом. Бросаю взгляд на Эви, которая мучается от жара, им охвачено её худое, истощенное тело, поэтому беру не кофту Дженни, а одну из футболок, которая мне мала. Возвращаюсь к кровати, сажусь на нее, аккуратно приподнимая Эви и поворачивая к себе спиной.
Девушку приходится придерживать, чтобы она не свалилась на бок. Совсем не может держать себя, равновесие. Перед тем, как снять с неё кофту, касаюсь носом её макушки, сделав глубокий вдох, не то, чтобы это вызывало трудности, просто это ведь Эви. И касаясь её, я чувствую себя одним из этих мудаков-извращенцев.

И боюсь, что она так же воспримет меня.

Снимаю кофту через голову, стараясь смотреть в стену перед собой. Эви наклоняется назад, прижимаясь голой спиной к моей груди, голову закидывает, дыша через открытый рот, веки прикрыты, грудь быстро поднимается и опускается. Я немного опускаю лицо, касаясь щекой её горячего виска. Пальцами щупаю запястье Эви, чтобы проверить пульс, и встряхиваю серую футболку, одеваю девушку. Штаны менять не нужно, что хорошо.

Эви сжимает ноги, опускает голову, что-то шепча. Мычит. Поправляю ткань футболки, уложив девушку обратно, но не на подушку. Лучше лежать на ровной поверхности.

Тру запястье своей руки, с былым напряжением рассматривая Эви. Она выглядит ужасно, но уже не ворочается, не стонет, значит, боль стихла. Сам уже потираю свой лоб, понимая, что самое сложное осталось позади, и выдыхаю, полностью избавляясь от воздуха в легких. Ставлю одну руку на талию, а другой опираюсь на край стола, постучав пальцами по деревянной поверхности. Слушаю тишину, присутствие которой не расслабляет. Бросаю взгляд в сторону кровати, сделав к ней шаг. Осторожно наклоняюсь, приподняв матрас, поглядываю на Эви, которая уже медленнее дышит, что говорит о том, что она постепенно приходит в себя. Вынимаю из-под матраса прозрачный пакетик с белыми таблетками, невольно сглотнув от образовавшегося в горле першения. Медленно иду к двери, покидая комнату, и запираю на замок, направляясь в сторону ванной. Пальцами мну пакетик, скользнув кончиком языка по сухим губам. Захожу в ванную комнату, подходя к раковине. Открываю пакетик, взяв одну белую таблетку, и подношу к лицу, внимательно рассматривая.

Думаю, все порой делают совершенно неожиданные выводы, опираясь на увиденное. И в данном случае мне хватило по горло.

Нет, я не боюсь того, что тоже может произойти со мной, не пугаюсь боли.

Меня волнует тот факт, что Эви захочет ещё. Какой бы реакция на наркотики не была, у тебя всё равно появляется желание попробовать снова, а самые умные тупо один вид наркоты меняют на другой, чтобы найти тот, от которого будут получать удовольствия.

И мне больше не хочется лицезреть подобное, так что…

Высыпаю таблетки в унитаз, бросая пакет в урну, и спускаю воду, покрутив ручки крана, чтобы вымыть руки. Умываюсь, пальцами взъерошив темные волосы, и ухожу в свои мысли, покидая холодное помещение.

В мою комнату не проникает свет утренней зари, и мне приятней находиться в темноте. Закрываю дверь, два раза повернув ключ, который оставляю в замке, обернувшись: Эви по-прежнему лежит на кровати, не ворочается, правда, спиной прижимается к стене, хотя я точно помню, что положил её ближе к краю.
Шаркаю ногами, приближаясь к ней, чтобы ещё раз проверить кое-что. Наклоняюсь, касаясь пальцами её запястья, сжимаю, нащупывая пульс. Наклоняю голову, с тревогой рассматривая лицо девушки, и тянусь к нему ладонью, убирая влажные локоны волос со лба. Нос Эви сразу морщится, но она не открывает глаз. Скорее всего, уснула ещё в ванной. Хочу сесть на диван, чтобы немного передохнуть, но перед этим касаюсь живота девушки, приподнимаю ткань футболки, внимательно рассматривая вырезанные на коже цифры. Шестнадцать. Точно, она ведь в десятом.

Эви начинает кашлять, поэтому наклоняю голову, хмуро всматриваясь ей в лицо. Девушка шевелится, еле разжимая один глаз. Опухшие веки. Бледная мокрая кожа. Она вновь начинает дрожать, дергаясь от судороги, так что качаю головой, обеспокоенно спросив:

— Тебя опять тошнит? — наклоняюсь ниже, ведь она слабо хмурит брови, немного поднимает лицо, приоткрыв рот, хрипло выдыхает, ничего толком не отвечая, и вновь опускает голову на кровать, трется носом о ткань простыни, сделав громкий вдох.

Я моргаю, садясь на край кровати. Хмуро смотрю на неё, скользнув пальцами по тонкой руке, и касаюсь её костяшек, сжав холодную ладонь. Она еле дышит, практически не слышу этого, поэтому мне приходится внимательно вслушиваться. Всё ещё могу нащупать ритм её сердца. То быстрый, то резко замедляется.
Потираю мягкую кожу тыльной стороны ладони большим пальцем, сутуля плечи. Эви жалобно пищит, вновь сжав веки, и начинает рвано дышать через нос. Сжимает мои пальцы, поэтому накрываю второй рукой её ладонь.
Я вижу её сейчас, и в моей голове просто не может уложить то, что кто-то в течение нескольких лет зверски издевался над ней.

Каким нужно быть ублюдком, чтобы вытворять такое с «ребенком»?

Какой нужно быть дурой, чтобы терпеть подобное?

Но, при всем этом, насколько нужно быть сильной, чтобы не сойти с ума?