Только мой
Часть 7 — Только мой
После той ночи всё изменилось. Не снаружи — всё ещё были те же серые стены, те же треснувшие тарелки и те же крики воспитателей. Но внутри — в их маленьком, сложном мире — всё стало другим.
Сынмин больше не был просто "младшим".
Он стал — центром.
Он уже не прятался в углу. Он сидел с ними за общим столом, играл, смеялся, учил Хана складывать бумажных журавликов. Он начинал светиться, и этот свет был слишком притягательным.
И слишком делимым.
---
Чан заметил это первым.
Он увидел, как Феликс поправил шарфик на шее Сынмина, слишком нежно, слишком долго.
Он видел, как Минхо читал ему вслух сказку, сидя рядом, когда обычно не читал даже себе.
Он видел, как Хенджин дарил ему свой любимый маркер — тот самый, который никому не давал.
И в груди у Чана начало расти чувство. Сначала он не мог его назвать. Потом понял.
> Ревность.
Он хотел, чтобы Сынмин улыбался ему. Только ему. Чтобы прижимался ночью к его боку. Чтобы рисовал в тетради имя его, а не Минхо или Феликса.
Он ничего не говорил. Но внутри — всё горело.
---
Тем временем Минхо заметил, что Чан стал холоднее. Он больше не шутил. Не смотрел в глаза. Даже Сынмину — почти не улыбался.
— С тобой всё в порядке? — спросил он однажды.
— Да, — резко ответил Чан. — Просто устал.
Но Минхо не верил. Он знал этот тон. И знал — в чём дело.
---
Позже, когда Сынмин рисовал на полу, Чан подошёл.
— Пошли, я покажу тебе одну штуку на чердаке, — сказал он, стараясь говорить мягко.
Сынмин встал и кивнул.
Они ушли вдвоём. И на это отреагировал Минхо.
Он встал. И пошёл за ними.
---
На чердаке было пыльно, но тихо. В старом окне играло солнце, и паутина висела в углах, как ленивые тени.
— Здесь… спокойно, — сказал Чан. — Я часто сюда прятался, когда было плохо.
Сынмин обернулся к нему:
— А сейчас тебе плохо?
Чан отвёл взгляд. Потом вдруг сказал:
— Я не хочу, чтобы ты уходил. Даже если родители придут.
Сынмин растерялся.
— Но… я должен…
— Нет, — Чан обнял его резко, почти судорожно. — Я не хочу тебя терять. Ты… ты не просто младший. Ты больше.
В этот момент за спиной послышался голос Минхо:
— Ты с ума сошёл?
Чан обернулся. Лицо Минхо было напряжённым, почти злым.
— Ты что, решил признаться ему один? Без остальных? — прошипел он. — Это игра? Или ты просто решил, что он твой?
— Потому что он не твой, Минхо! — рявкнул Чан. — И не твой, и не Хенджина, и не Феликса! Ты думаешь, я не вижу, как ты к нему лезешь?
Сынмин отступил на шаг, сжав ладони.
— Перестаньте… пожалуйста…
— Он ребёнок! — воскликнул Минхо. — А ты…
— А я тоже ребёнок! — Чан сжал кулаки. — Но, чёрт возьми, я знаю, что чувствую! Я люблю его! Я не могу это выключить!
Наступила тишина. Ударная. Холодная.
Сынмин смотрел то на одного, то на другого. Он не понимал до конца, что значат эти слова. Но он чувствовал, что это — важно. Что его рвёт между кем-то, кому он доверяет. И кто теперь, кажется, ссорится из-за него.
— Я… — начал он. — Я не хочу, чтобы вы из-за меня ругались…
Минхо подошёл ближе, опустился на корточки перед ним.
— Мы не будем. Никто не хочет причинить тебе боль. Просто… ты стал для нас слишком важным.
— Но… почему?
— Потому что ты тот, кто напомнил нам, что мы ещё можем любить, — прошептал Чан. — Кто дал нам веру. Даже когда мы сами давно перестали верить.
Сынмин опустил глаза.
А потом… аккуратно, медленно, взял за руки обоих. По одной ладони — в каждую из своих.
— Тогда не ссорьтесь. Я… я не знаю, кого выбрать. Но я хочу, чтобы вы были рядом. Вместе.
И в этот момент оба — Чан и Минхо — почувствовали, как в их сердце что-то обрывается.
Потому что они поняли: Сынмин не игрушка. И не приз.
Он — их жизнь.
И она слишком хрупкая, чтобы делить её на части.