Тень кампуса. |18+

Вторник начался с безуспешных попыток стереть с лица следы собственного падения.

Я стояла перед треснувшим зеркалом в ванной нашего блока, сжимая в дрожащих пальцах дешевый спонж. Левая скула превратилась в уродливое, припухшее месиво багрово-фиолетового цвета. Нижняя губа пульсировала тупой, ноющей болью, покрывшись жесткой коркой запекшейся крови. Я методично, слой за слоем, вбивала плотный тональный крем в кожу. Каждое прикосновение отзывалось простреливающей болью, от которой на глаза наворачивались слезы, но я продолжала штукатурить лицо. Тональный крем не скрывал отек — он лишь делал меня похожей на мертвенно-бледного, избитого манекена.

Кейт ничего не спросила. Когда я вернулась под утро, шатаясь и истекая кровью, она просто окинула меня испуганным взглядом, молча принесла пакет со льдом и отвернулась к стене, натянув одеяло до самых ушей. Кажется, она начала меня бояться. И я не могла её за это винить — я боялась сама себя.

Натянув безразмерную серую толстовку и опустив капюшон так глубоко, чтобы он скрывал половину лица, я вышла на улицу. Тело ломило после удара о бильярдный стол, голова всё еще гудела от похмелья и пережитого шока, но мне нужно было появиться в университете. Нужно было создать иллюзию нормальности, оттянуть момент, когда деканат свяжется с отцом.

Я скользила по коридорам кампуса, стараясь слиться со стенами. Вокруг бурлила обычная студенческая жизнь: смех, обсуждение прошедших выходных, стаканчики с горячим латте. В этой беззаботной толпе я чувствовала себя заразной. Их проблемы казались мне нелепыми, их мир — хрупким мыльным пузырем, который я потеряла навсегда.

Свернув к нужному крылу, внезапно путь мне преградила миссис Эванс, секретарь деканата. Она окинула взглядом мой капюшон, и её губы презрительно сжались в тонкую линию.

— Мисс Эверхарт. Декан Кроуфорд ждет вас в своем кабинете. Немедленно.

Мой желудок ухнул в бездну. Началось. Фостер не стал ждать.

Паника, которую я пыталась похоронить под слоем косметики, начала нарастать с новой силой. Если меня отчислят, отец перестанет платить. Если он перестанет платить, я не соберу деньги для Эммета.

На ватных ногах я поднялась на второй этаж. Ладошки потели, дыхание сбивалось, переходя в поверхностные, рваные хрипы. Подойдя к тяжелой дубовой двери с золотой табличкой «Декан», я на секунду зажмурилась.

Я извинюсь. Я скажу, что у меня был нервный срыв из-за семейных проблем. Я вымолю испытательный срок.

Я толкнула дверь.

В просторном, залитом светом кабинете было тихо. Декан Кроуфорд, тучный мужчина с одутловатым, покрасневшим лицом, сидел за своим массивным столом, сложив руки домиком.

Но мой взгляд остановился не на нем.

В кожаном кресле для посетителей, спиной ко мне, сидел мужчина в безупречно скроенном темно-синем костюме. При звуке открывшейся двери он медленно, плавно повернул голову.

Воздух в кабинете внезапно закончился. Это был мой отец.

Его бледно-голубые глаза впились в мою съежившуюся фигуру. В этом взгляде не было ни капли родительского тепла или тревоги. Там было только одно: абсолютное, невозвратное уничтожение. Он выглядел как воплощение успеха и контроля — полная противоположность тому дрожащему куску грязи, которым сейчас была я.

— Проходи, Эллин, — его голос прозвучал так, будто мне сейчас выписали приговор.

— Мисс Эверхарт, — прокашлялся Кроуфорд. — Ваш отец любезно нашел время в своем графике, чтобы прилететь сюда сразу после моего срочного письма. Ваше вчерашнее поведение на лекции профессора Фостера переходит все мыслимые границы академической этики. Вы не только провалили ключевой реферат, но и позволили себе публичное хамство в адрес заслуженного преподавателя.

Я стояла посреди кабинета, вцепившись побелевшими пальцами в край своей кофты. Левая скула пульсировала, руки дрожали.

— Я... я прошу прощения, — прохрипела, не смея поднять глаз.

— Извинения не меняют протокол, — отрезал декан. — Вы лишены рекомендации на стажировку и находитесь в шаге от приказа на отчисление.

Отец плавно поднялся с кресла. Он даже не смотрел на меня, обращаясь исключительно к декану.

— Благодарю вас, мистер Кроуфорд. Уверяю вас, я приму самые жесткие меры. Подобное поведение — это позор для нашей фамилии. Могу я забрать дочь, чтобы обсудить это в частном порядке?

— Разумеется, мистер Эверхарт.

Отец кивнул, затем повернулся ко мне.

— Веди меня в свое общежитие, Эллин. Я хочу посмотреть, в каких условиях ты "готовишься" к занятиям, на которые я выделяю свои деньги.

— Папа, там... там сейчас не убрано, девочки из блока... — начала я, чувствуя, как ледяные когти страха сжимают горло.

— Я сказал, веди.

Мы шли по кампусу в абсолютном молчании. Каждый мой шаг отдавался глухой болью в ушибленной спине. Отец шагал рядом, источая запах дорогого сандалового одеколона, который смешивался с морозным воздухом. Он шел уверенно, не спрашивая, как я себя чувствую, почему прячу лицо и почему меня бьет крупная дрожь.

Когда мы вошли в наш блок в общежитии, мне захотелось провалиться сквозь бетонный пол. В общей кухонной зоне царил типичный хаос после бурных выходных: на столе валялись засохшие куски пиццы, а прямо по центру выстроилась батарея пустых бутылок — из-под дешевого вина, текилы и того самого бурбона. Это был мусор соседок по блоку, но в глазах отца картинка сложилась моментально.

Он медленно, с нескрываемым отвращением обвел взглядом этот гадюшник, брезгливо поджав губы, а затем повернулся ко мне.

— Сними капюшон.

Я сглотнула, снова почувствовав во рту солоноватый привкус крови от разбитой губы.

— Папа, послушай, эти бутылки даже не мои, это...

— Сними капюшон, Эллин! — рявкнул он так резко, что я инстинктивно вжала голову в плечи.

Трясущимися руками я стянула плотную ткань. Резкий свет кухонной люстры безжалостно ударил в лицо.

Отец сделал быстрый шаг ко мне. Его брови сошлись на переносице в брезгливую складку. Он грубо, как мясник, осматривающий тушу, схватил меня за подбородок и с силой повернул мое лицо к свету. Его жесткие, сильные пальцы впились прямо в то место, куда вчера пришелся удар кулака наркомана.

Я не сдержалась и глухо вскрикнула от острой, простреливающей до самых корней зубов боли, инстинктивно дернувшись назад.

Но он не отпустил. Наоборот, сжал челюсть еще сильнее, с отвращением проведя большим пальцем по моей скуле. Он стер слой тонального крема, под которым обнажился уродливый, воспаленный черно-фиолетовый кровоподтек. Его взгляд скользнул к моей разбитой губе, а затем с презрением опустился на выцветшую толстовку и помятые джинсы.

Он брезгливо отшвырнул мое лицо, словно испачкался в грязи.

— Господи Иисусе, — процедил он, доставая из внутреннего кармана пиджака белоснежный платок и тщательно вытирая пальцы. — Ты выглядишь как дешевая портовая шлюха. Побитая, опухшая, пропитавшаяся перегаром девка. Это и есть твой закрытый семинар, на который ты вчера со слезами выклянчила у меня тысячу двести долларов?!

— Я могу всё объяснить, папа, прошу тебя... — слезы предательски хлынули из глаз, обжигая ссадины соленой влагой.

— Заткнись! — его голос прогремел, отражаясь от кафельных стен кухни. — Ты лживая, неблагодарная сука! Я вкладывал в тебя деньги, я оплачивал этот чертов университет, чтобы ты стала человеком. Чтобы ты выбилась в элиту! Ты была моей единственной инвестицией после того, как твой братец-наркоман пустил свою никчемную жизнь под откос! А теперь посмотри на себя! Пьешь с каким-то мусором, дерешься в подворотнях, вылетаешь с позором с лекций!

Он наступал на меня, заставляя пятиться к кухонному гарнитуру.

— Ты — позор нашей семьи, Эллин! Ты такое же ничтожество, как и он! Генетический мусор!

Слово "семья" стало триггером. Что-то глубоко внутри меня — то самое, что сломалось вчера на грязном полу клуба, что годами терпело его холодность — с оглушительным треском взорвалось. Страх перед отцом, который я испытывала всю свою жизнь, мгновенно сгорел в пламени чистой, неконтролируемой обиды и ярости.

— Семьи?! — закричала я, и мой голос сорвался на хриплый, истеричный визг, разодрав горло. Я шагнула к нему навстречу, сжимая кулаки так, что ногти пробили кожу на ладонях. — Какая, к черту, семья?! О чем ты вообще пиздишь, мать твою?!

Отец опешил. Его глаза расширились от шока — за все двадцать лет я никогда в жизни не смела повышать на него голос, тем более грязно материться.

— Не смей так со мной разговаривать, маленькая дрянь...

— Нет, это ты заткнись и слушай! — я рыдала в голос, но не от слабости, а от вырывающейся наружу многолетней обиды.  — Семья умерла вместе с мамой! А ты просто стоял рядом и смотрел на свои гребаные часы! Ты хоть когда-нибудь нас любил?! Хоть одну секунду в своей никчемной жизни?! Для тебя мы всегда были просто ебаными бизнес-проектами! Трофеями, которые должны тешить твое раздутое, больное эго!

— Эллин, закрой свой грязный рот! — он угрожающе замахнулся, но я даже не дрогнула. Мне уже было нечего терять.

— А Эммет?! — я надрывалась, чувствуя, как кровь стучит в висках. — Ты сейчас смеешь называть его ничтожеством?! Да тебе поебать на него! Тебе плевать, жив он вообще или уже сгнил в какой-нибудь канаве! Ты выбросил собственного сына на помойку при первых же проблемах, как бракованную игрушку! Ты даже не знаешь, через что он проходит! И ты не знаешь, через что сейчас прохожу я! Ты нихуя не знаешь, потому что тебе всегда было насрать на нас! Ты никогда не был отцом, ты просто ебаный банкомат с правилами!

Лицо отца исказилось от слепой, звериной ярости. Вены на его лбу вздулись.

Он сделал резкий шаг. Его тяжелая рука намертво вцепилась в мои волосы на затылке. Я истошно закричала от обжигающей, рвущей скальп боли, когда он с нечеловеческой силой дернул меня на себя, заставляя запрокинуть голову так, что хрустнули позвонки. Его лицо, перекошенное от злости, оказалось в сантиметре от моего.

— Ты больше никогда не смеешь произносить имя своей матери! И ты не смеешь винить меня в том, что вы с братом оказались мусором! — прорычал он мне прямо в лицо, брызгая слюной. — Я дал вам всё! А вы выбрали жрать дерьмо!

С этими словами он с силой швырнул меня в сторону. Я не удержалась на ногах, споткнулась о ножку стула и с глухим, тяжелым стуком рухнула на пол. Плечо взорвалось болью от удара о дверцу деревянного шкафчика.

Я лежала на линолеуме, жадно глотая воздух. Отец брезгливо одернул пиджак, восстанавливая свое идеальное дыхание. Он посмотрел на меня сверху вниз — на съежившуюся на полу, рыдающую, разбитую девчонку. В его глазах больше не было ни гнева, ни разочарования. Там была только пустота.

— Мои счета заблокированы. С этого дня я не заплачу за твое существование ни цента, —мертвым тоном произнес он, словно зачитывал приговор чужому человеку. — У меня больше нет дочери. Выкарабкивайся из своего дерьма сама.

Он развернулся и вышел из блока, громко, с оттягом хлопнув входной дверью.

Тишина, наступившая после его ухода, оглушала. Я сидела на линолеуме, подтянув колени к груди и обхватив их дрожащими руками. В ушах нарастал тонкий, сверлящий писк. Воздух в комнате внезапно стал заканчиваться.

Я открыла рот, пытаясь вдохнуть, но легкие отказались расширяться. Грудь сдавило невидимыми стальными тисками.

— Нет, нет, нет... — забормотала я, судорожно хватаясь немеющими пальцами за воротник толстовки, оттягивая его так сильно, что ткань затрещала.

В глазах потемнело. Кухня начала стремительно сужаться, стены давили со всех сторон, грозя раздавить меня всмятку. Сердце билось с такой безумной, болезненной скоростью, что казалось, оно сейчас пробьет ребра. Я задыхалась. Слезы текли непрерывным, обжигающим потоком, смешиваясь с соплями и кровью из снова открывшейся раны на губе. Я жадно, по-рыбьи хватала ртом воздух, но он не проходил дальше пульсирующего горла. Меня начало рвать — сухими, болезненными спазмами, потому что в желудке ничего не было, кроме желчи и вчерашнего алкоголя.

Я осталась одна. Абсолютно, тотально одна во всей вселенной.

Отец открестился от меня. Учеба разрушена. Денег нет. А долг в тринадцать тысяч долларов тикал, как часовой механизм бомбы, намертво примотанной к моей шее. И единственным местом, куда я могла пойти, единственным прибежищем в этом аду остался темный, прокуренный зал «Мертвой петли», где меня ждал дьявол с черными глазами.

Я завалилась на бок, скрючившись в позе эмбриона на грязном кухонном полу, и завыла в голос. Я выла от обиды, от того, что меня никогда не любили, от животного страха перед будущим. Меня трясло в жестоких конвульсиях паники, и в этом огромном, холодном мире не было никого, кто мог бы просто взять меня за руку и сказать, что всё будет хорошо.

Сколько я так пролежала на грязном линолеуме — не знаю. Может, час. Может, больше. Время потеряло свой смысл, превратившись в густую, неподвижную массу.

Паническая атака отступала медленно, оставляя после себя выжженную пустошь. Дыхание выровнялось, превратившись в поверхностные, рваные вдохи. Слезы высохли, стянув кожу на щеках липкой коркой из соли, тонального крема и крови. Я чувствовала невероятный, пробирающий до костей холод, словно вся кровь отхлынула от конечностей к мертвому, замерзшему сердцу.

Эмоций больше не было. Тот резервуар, в котором хранились мои надежды, моя обида на отца, моя боль за семью — всё это было вычерпано до самого дна. На смену им пришла абсолютная, звенящая пустота. И в этой пустоте вдруг прорезался холодный, точный голос разума. Юридический мозг, который Фостер назвал бесполезным, запустил математику выживания.

До следующего вторника мне нужно тринадцать тысяч долларов. Если я их не найду, Эммета убьют, а потом придут за мной. Мои счета заблокированы. У меня нет имущества, которое можно продать. Зарплата в «Мертвой петле», даже со всеми чаевыми, не покроет и десятой части этой суммы. Пойти в полицию — значит отправить Эммета за решетку за нападение и хранение, а самой стать мишенью для картеля, который вырежет меня быстрее, чем копы заведут дело.

Тринадцать тысяч. Сумма, ради которой люди годами вкалывают на заводах. Сумма, которой у меня нет.

Я закрыла глаза, и перед внутренним взором вспыхнула вчерашняя сцена в VIP-ложе.

Бруно, брызжущий слюной, орет из-за разбитой бутылки за четыре сотни баксов. Угрожает повесить долг на меня, превратив в рабыню. А затем — спокойное, ленивое движение руки в черной кожаной куртке. Даниэль даже не моргнул. Он достал толстую пачку купюр и с глухим шлепком швырнул их на залитый виски стол.

«Бутылка оплачена. Сверху — за моральный ущерб». А потом еще несколько сотен сверху, просто за то, чтобы я осталась стоять рядом с ним, как купленный трофей.

Для меня тысяча долларов была вопросом жизни и смерти, ради которого я терпела унижения и отречение отца. Для Торреса тысяча долларов была карманной мелочью.

Я резко села. Голова закружилась, но я не обратила на это внимания.

Слухи не врали. Весь кампус, болтовня девчонок в раздевалке, шепотки в курилке — все говорили, что Торрес держит Олд-Роуд, что у него свой «бизнес». Даниэль не был просто студентом с богатыми родителями. Он был криминалом. Через его руки проходили сотни тысяч. Тринадцать штук для него — это пыль.

Но почему он должен дать их мне?

Мой мозг лихорадочно выстраивал логическую цепочку. Я не его друг. Я не его женщина. Я просто официантка, которая его бесит и заводит одновременно. Даниэль не благотворительный фонд. Он хищник.

«Когда ты начнешь тонуть по-настоящему, никакие параграфы тебя не вытащат. Тебе понадобится кто-то, кто умеет плавать в этом дерьме».

Его слова эхом разнеслись в пустой кухне. Меня прошиб холодный пот. Он знал. С самого начала, с того самого момента, как прижал меня к стене в коридоре клуба, он знал, что я иду ко дну. Он предвидел это. Даниэль сам бросил мне этот спасательный круг, сплетенный из колючей проволоки, и теперь просто ждал, когда я начну захлебываться настолько сильно, что ухвачусь за него.

Я обхватила голову руками, впиваясь пальцами в волосы. На что я готова пойти? Предложить ему долговую расписку? Пообещать, что когда стану юристом, отработаю всё с процентами? Я истерично, беззвучно усмехнулась. Он рассмеется мне в лицо. Моя карьера мертва. Мои расписки не стоят бумаги, на которой написаны.

У меня не было ничего, кроме меня самой.

Что он потребует взамен? Мою гордость? Мое тело? Мою абсолютную, слепую покорность? Меня замутило от одной мысли о том, что мне придется склонить перед ним голову. Отдать власть над собой человеку, который наслаждался моим унижением. Это было самоубийство. Сделка с дьяволом, которая навсегда закроет мне путь назад.

Но затем в памяти всплыла тень человека в капюшоне и его бесцветный голос: «Мы пришлем тебе ухо твоего брата».

Выбор был сделан. Моя душа, моя свобода, мои принципы стоили ровно тринадцать тысяч долларов.

Я заставила себя подняться на ноги. Колени дрожали, но спина выпрямилась. Я подошла к раковине, включила ледяную воду и долго, ожесточенно умывалась, стараясь не задеть пульсирующую скулу. Когда я подняла взгляд на свое отражение в темном окне, я увидела чужого человека. Глаза были пустыми, жесткими, отчаянными. Старой Эллин больше не существовало. Отец добил её пару часов назад.

Я натянула пальто, проверила, на месте ли ключи, и вышла из блока.

Клуб встретил меня привычным ударом басов и удушливым запахом дешевого алкоголя. Начало смены.

В раздевалке я механически натянула на себя черное боди, закрепила подвязки с белыми бантами на бедрах. Ткань казалась мне теперь не униформой, а броней. Мое лицо, на котором под слоем свежего консилера всё еще был багровый отек, было бледным, как мел.

— Эл, ты как? — Мэй с тревогой посмотрела на меня, завязывая свой фартук. — Ты выглядишь так, будто на расстрел идешь. Может, я скажу Бруно, что тебе хреново?

— Нет, — мой голос прозвучал ровно и глухо. — Всё нормально. Мне просто нужно кое-что сделать.

Я вышла в зал. Свет софитов резал глаза, музыка вибрировала в полу. Я не пошла к барной стойке за подносом. Я не стала ждать приказов Бруно.

Сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, я направилась прямо к лестнице, ведущей на второй этаж.

Что, если не получится? Что, если он вышвернет меня оттуда быстрее, чем я договорю?

Каждый шаг давался с трудом. Сердце билось где-то в горле. Я подошла к тяжелой бархатной шторе. Из-за неё доносился приглушенный смех Райана и звон стекла. Даниэль был там. Мой дьявол ждал меня.

Я сделала глубокий вдох, стиснула зубы, откинула ткань и шагнула внутрь.