Тень кампуса. |18+

Не знаю какой по счёту глоток пошел легче. Виски обжег горло, прокатился горячей волной по груди и с размаху ударил в голову, вымывая из нее парализующий ужас. Я закрыла глаза, позволяя этому ядовитому теплу расслабить сведенные судорогой мышцы. Дрожь в коленях начала стихать.

Когда я снова открыла глаза, в ложе что-то неуловимо изменилось. Марк, всё еще бормоча ругательства себе под нос, сгребал со стола свою куртку. Девица недовольно кривила накрашенные губы, поправляя сползшую бретельку. Куда делись остальные?

— Свалите оба, — голос Даниэля был ровным, почти ленивым, но в нем было столько серьезности, что девица мгновенно вскочила на ноги.

— Дэн, ты чего? Мы же ещё не... — попыталась она заныть.

— Вон, — он даже не посмотрел на нее. Его немигающий взгляд был прикован ко мне.

Марк не стал спорить. Он грубо схватил девицу за локоть и вытащил её за бархатные шторы. Тяжелая ткань сомкнулась, отрезая нас от гула танцпола. Мы остались одни.

Алкоголь окончательно стер мои защитные барьеры, и я впервые за ночь посмотрела на него прямо. Изучила. И тут же всё поняла.

Зрачки Даниэля были расширены настолько, что поглотили радужку, превратив глаза в два черных колодца, в которых отражался красный неон. Желваки на скулах ходили ходуном от напряжения, челюсть была плотно сжата. Он сидел неподвижно, но эта статика была жуткой. От него исходила густая, темная энергия человека, чья нервная система была натянута до предела

Кокаин. Великий и ужасный Даниэль Торрес прямо сейчас держал свою ярость на коротком химическом поводке.

— Надо же, — я пьяно, горько усмехнулась, откидываясь на спинку дивана. Страх исчез, уступив место безрассудной дерзости. — Великий Даниэль Торрес. Я думала, ты контролируешь всё в этом городе. А оказывается, тебе нужно пару дорожек, чтобы просто высидеть вечер в клубе. Тяжелый день, босс?

Я ждала, что он сорвется. Что ударит по столу или прикажет мне заткнуться. Но Даниэль лишь плавно, с пугающей грацией крупного хищника, поднялся со своего места. Он обошел стеклянный столик и опустился на мой диван. Кожаная обивка прогнулась. Жар его тела мгновенно накрыл меня, смешиваясь с терпким запахом кедра, табака и чем-то острым, химическим.

— А я думал, — его голос был низким, хриплым, он проникал прямо под кожу, — что идеальные студентки юрфака падают в обморок от таких вещей. Но ты сидишь здесь. В блядском фартуке, насквозь пропитанная виски, и пытаешься кусаться.

Он подался еще ближе. Я инстинктивно вжалась в спинку дивана, но бежать было некуда. Его колено вплотную прижалось к моему бедру.

— Думаешь, алкоголь делает тебя неуязвимой, куколка? — он склонил голову набок. Его кокаиновая гиперфокусировка сейчас выхватывала каждое мое движение, каждый судорожный вдох.

— Делает меня достаточно пьяной, чтобы терпеть твое общество, — парировала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Даниэль тихо, хрипло усмехнулся.

— Если бы ты просто терпела, ты бы сидела на другом краю дивана.

Его рука медленно поднялась. Сухие, обжигающе горячие пальцы коснулись моего лица. Я вздрогнула, но он не отстранился. Даниэль начал мастерски, методично разбирать меня на части. Его большой палец невесомо обвел контур моего лица, затем спустился к шее, нащупав бешено бьющийся пульс.

— Ты пришла сюда испуганная, дрожа как осиновый лист, — зашептал он, и его голос обволакивал, гипнотизировал, ломал волю. — Ты влила в себя половину бутылки, чтобы заглушить панику, которая разъедает тебя изнутри. Ты пытаешься играть в сильную, Эверхарт, но я же вижу... ты несешь на своих плечах дерьмо, которое вот-вот сломает тебя.

Мое сердце болезненно сжалось. Я так устала быть сильной. Я так отчаянно хотела, чтобы кто-то другой взял это на себя. И Даниэль, манипулятор высшего класса, безошибочно бил именно в эту ноющую дыру моего одиночества.

— Это не твое дело, — я нервно облизала пересохшие губы. Мой голос надломился. — Я сама решаю свои проблемы.

— Сама? — его пальцы на моей шее чуть напряглись, не давая мне отвернуться. — Ты тонешь, Эллин. Ты одна в темноте, и тебе до смерти страшно. Ты отчаянно ищешь, за кого бы уцепиться, кому бы отдать этот груз.

Даниэль перехватил мою свободную руку и медленно переплел свои пальцы с моими. Это было так интимно, так невыносимо нежно для такого жестокого человека, что на мои глаза невольно навернулись слезы.

Моя броня разлетелась вдребезги. Я смотрела в его черные, расширенные зрачки и видела в них маниакальную, химическую одержимость. Он не спасал меня — он заманивал меня в свою клетку, но мне уже было всё равно. Воздух между нами стал невыносимо густым, искрящимся от напряжения.

Он наклонился так близко, что наши носы почти соприкоснулись. Рваное, горячее дыхание Торреса опалило мою кожу. Он медлил, намеренно растягивая пытку, давая мне иллюзию выбора, которой на самом деле уже не было.

Я замерла на краю этой пропасти, балансируя между отчаянием и остатками рассудка. В голове забилась судорожная, трезвая мысль: это ошибка. Он — монстр, который питается чужой слабостью, а в нём прямо сейчас тот самый яд, который уничтожил моего брата.

Оттолкни его.

Я дернулась, инстинктивно упираясь свободной ладонью в его жесткую грудь, пытаясь разорвать этот гипнотический контакт.

Но Даниэль почувствовал мое сопротивление. В его черных глазах вспыхнула дикая, собственническая вспышка. Он не позволил мне отступить. Его рука, переплетенная с моей, сжалась так сильно, что едва не хрустнули костяшки, а вторая молниеносно скользнула на мой затылок, намертво фиксируя голову. Пальцы Торреса больно впились в мои волосы.

— Даже не думай, — прорычал он прямо мне в губы, и в этом звуке было столько неприкрытой, хищной угрозы, что у меня перехватило дыхание. — Ты уже сделала шаг, куколка. Поздно бежать.

И он впился в мой рот.

Это не было поцелуем — это было бескомпромиссное, жестокое подчинение. Он сминал мои губы с голодной, пугающей яростью, заставляя приоткрыть рот. Мой мозг взвыл от опасности, но тело, обезумевшее от страха, алкоголя и адреналина, предало меня в ту же секунду.

Мое сопротивление сломалось. Я вцепилась пальцами в его плечи, комкая дорогую ткань, и ответила на его жесткость с таким же отчаянным, животным исступлением. Мы целовали друг друга, словно пытались причинить боль и одновременно спастись от неё. Его рука спустилась с моего затылка на талию, грубо сминая ткань фартука, прижимая меня к себе так близко, что я чувствовала, как колотится его сердце. Эта грязная, токсичная химия затапливала меня с головой. Я застонала прямо ему в губы, моя рука скользнула по его горячей шее, окончательно сдаваясь.

И именно в этот момент, когда я была готова позволить ему стереть меня в порошок, Даниэль резко оторвался от меня.

Я судорожно выдохнула, ловя ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Мои губы горели, грудь тяжело вздымалась. Я открыла глаза, ожидая увидеть в нем ту же слепую, сокрушительную страсть. Но его взгляд, несмотря на расширенные от наркотика зрачки, был пугающе ясным и расчетливым.

Торрес тяжело дышал, но его лицо уже превратилось в непроницаемую маску. Он провел большим пальцем по моей припухшей, покрасневшей нижней губе, стирая влагу, и медленно, издевательски ухмыльнулся.

— Ты права, Эверхарт, — хрипло, с ледяным удовлетворением бросил он. Даниэль поднялся с дивана, небрежно одергивая футболку, словно между нами только что ничего не произошло. — Тебе действительно придется очень много работать, чтобы расплатиться за свои проблемы.

Он развернулся и вышел из ложи. Тяжелая бархатная штора сомкнулась за его спиной.

Я осталась одна в полумраке, с колотящимся сердцем, привкусом крови и виски на губах, раздавленная осознанием того, что я только что добровольно отдала ему абсолютный контроль над собой, а он поиграл со мной и выбросил.

Воскресенье просто выпало из моей жизни. Оно превратилось в серую, вязкую пелену, сотканную из пульсирующей головной боли, тошноты и липкого, холодного пота. Я пролежала в кровати до самого вечера, не в силах даже дойти до кухни. Мозг отказывался обрабатывать реальность: реферат с жирной «F», долг в тринадцать тысяч, звонок отцу — всё это слиплось в один тяжелый, удушающий ком, который давил на грудь, не давая дышать.

Когда пришло время собираться на воскресную смену в клуб, я чувствовала себя ходячим мертвецом. Я морально готовилась к очередному раунду психологической пытки в вип-ложе. Я накачивала себя ненавистью к Торресу, чтобы выстроить хоть какую-то стену между нами, потому что память о том, как я вцепилась в него, как жадно отвечала на этот жесткий, отчаянный поцелуй, стирая собственные границы, вызывала невыносимый стыд. Мои губы, казалось, до сих пор помнили этот токсичный, порочный привкус.

Но ночь в клубе обернулась неожиданным, унизительным сюрпризом.

Даниэль был там. Он сидел в своей ложе с Райаном и еще парой парней. Но когда я подошла с подносом, готовая к новым издевательствам, он даже не посмотрел в мою сторону. Торрес пил свой виски, слушал Райана и смотрел сквозь меня, словно я была пустым местом. А через час он подозвал Бруно и ледяным тоном попросил заменить официантку на Мэй.

Он просто вышвырнул меня из ложи. Заплатил сверху за мое эксклюзивное присутствие накануне, сломал мои барьеры, заставил вывернуться наизнанку и добровольно отдаться этому безумному поцелую, а на следующий день брезгливо отмахнулся, как от надоевшей игрушки.

Я сказала себе, что это облегчение. Я убеждала себя, что безумно рада этому, пока разносила дешевое пиво в общем зале. Мне не нужно было терпеть его тяжелый взгляд, не нужно было чувствовать запах его парфюма. Это было благословением. Я была свободна от него на целую ночь. Но где-то глубоко внутри, под слоями рациональных доводов, ворочалось мерзкое, ядовитое чувство — он снова доказал, что полностью контролирует игру. Он натягивал поводок и отпускал его ровно тогда, когда хотел сам.

Утро понедельника ударило по глазам безжалостным светом люминесцентных ламп в аудитории профессора Фостера.

Я сидела за своей партой, вцепившись побелевшими пальцами в край стола. Меня трясло. Это был не просто озноб от недосыпа. Это был мелкий, пробирающий до костей тремор, который зарождался где-то в солнечном сплетении и растекался по венам. Мой организм, привыкший глушить панику и физическую боль текилой и бурбоном, теперь требовал свою дозу. Мысль о том, что глоток крепкого алкоголя мог бы прямо сейчас унять эту дрожь и прояснить мысли, напугала меня до одури, но я не могла от нее избавиться.

Аудитория гудела. Фостер, как всегда безупречно одетый в свой твидовый костюм, расхаживал перед доской, раздавая проверенны ререфераты. Его лицо выражало крайнюю степень академического снобизма.

Моя очередь приближалась, и я сжала челюсти так, что заболели зубы.

Профессор остановился напротив моего стола. Он не положил листы передо мной, как делал это с остальными. Он держал мою пустую папку в руке, глядя на меня поверх очков с откровенным презрением.

— Мисс Эверхарт, — его голос, усиленный акустикой зала, заставил всех вокруг замолчать. Студенты обернулись в мою сторону. — Я до последнего момента надеялся, что произошла техническая ошибка. Но система не лжет. Ваша работа не просто слабая. Её просто не существует.

Я опустила глаза на свои трясущиеся руки.

— Профессор Фостер, я... у меня были семейные обстоятельства. Я могу принести справку или...

— Справку о чем? О хроническом неуважении к чужому времени? — перебил он, и в его тоне зазвенел металл. — Я наблюдаю за вами последние две недели, Эллин. Вы спите на лекциях. От вас пахнет застарелым табаком и дешевыми духами, словно вы проводите ночи в притонах, а не за учебниками. Вы выглядите неподобающе для будущего юриста. Ваша оценка — ноль. И я официально снимаю вашу рекомендацию на летнюю стажировку. Мне не нужны студенты, чья ночная жизнь важнее гражданского права.

Тишина в аудитории стала абсолютной. Джейсон Хэллер, сидевший через ряд, тихо присвистнул. Кэри, первая сплетница потока, победно ухмыльнулась, переглянувшись со своей подругой.

Старая Эллин, гордость школы и надежда семьи, сейчас провалилась бы сквозь землю. Она бы начала извиняться, плакать, умолять о пересдаче.

Но, вместо слез внутри меня поднялась черная, удушливая волна агрессии. Истощенная психика, подогретая алкогольным абстинентным синдромом и бессонными ночами на Олд-Роуд, просто сорвала крышу.

Я медленно подняла голову и посмотрела прямо в глаза Фостеру. Мои губы искривились в злой, кривой усмешке — точно такой же, какой я одаривала пьяных дальнобойщиков в клубе.

— Ночная жизнь, профессор? — мой голос прозвучал хрипло, но достаточно громко, чтобы услышали все. — Знаете, если бы ваше хваленое гражданское право могло оплачивать счета или вытаскивать людей из дерьма, я бы с радостью зубрила его ночами. Но в реальном мире ваши бумажки и прецеденты не стоят и цента, если к твоему горлу приставляют нож.

Брови Фостера поползли вверх. Он буквально онемел от такой наглости.

— Что вы себе позволяете, Эверхарт?!

— Я констатирую факты, сэр, — я с грохотом отодвинула стул и встала, опираясь руками о парту, чтобы скрыть дрожь. — Вы стоите здесь в своем дорогом костюме и судите меня за то, что от меня пахнет табаком. Вы думаете, что знаете, как устроена жизнь, потому что прочитали это в умных книжках. Но вы понятия не имеете, каково это — выживать. Оставьте свою стажировку себе. Засуньте её прямиком себе в жопу, туда же, куда и эту нулевую оценку.

По залу прокатился коллективный вздох ужаса. Фостер побледнел, его губы сжались в тонкую линию.

— Вон, — прошипел он, указывая дрожащим пальцем на дверь. — Пошла вон из моей аудитории! И я гарантирую, что этот инцидент дойдет до деканата немедленно!

Я не стала ничего собирать. Я просто развернулась, оставив на парте пустые тетради, и пошла к выходу. Моя спина была прямой, а шаг уверенным, но как только тяжелая дверь аудитории захлопнулась за мной, отрезая меня от шокированных взглядов, иллюзия силы лопнула.

Адреналин резко ушел, оставив после себя сосущую пустоту. Желудок скрутило спазмом такой силы, что я согнулась пополам.

— Твою мать... — прохрипела я, зажимая рот рукой.

Я бросилась по коридору, расталкивая редких студентов, влетела в женский туалет и едва успела захлопнуть дверцу кабинки, прежде чем меня вывернуло наизнанку. Тело сотрясали жестокие судороги. Я стояла на коленях перед унитазом, цепляясь влажными пальцами за края, и задыхалась от слез, кашля и подступающей желчи.

Это был абсолютный крах. Я только что публично уничтожила свое академическое будущее. Я нахамила одному из самых влиятельных профессоров на факультете.

Умывшись ледяной водой из-под крана и даже не посмотрев в зеркало на свое зеленое, осунувшееся лицо, я выбежала из здания университета. Мне нужно было спрятаться. Сжаться в комок в своей постели и просто провалиться в темноту, где не было ни долгов, ни Даниэля, ни отчисленний.

Я добралась до общаги на автопилоте, закрыла дверь на замок, упала на кровать прямо в верхней одежде и отключилась, провалившись в больной, лихорадочный сон.

Сон не принес облегчения. Я вынырнула из вязкой темноты, когда за окном уже сгустились сумерки. Во рту пересохло, а в голове тяжелым набатом билась утренняя сцена. Лицо Фостера. Свист в аудитории. Мой собственный голос, разрушающий всё, ради чего я работала два года.

Я лежала, уставившись в потолок, и чувствовала, как паника снова запускает свои ледяные когти мне под ребра. Завтра или послезавтра об этом узнает деканат. А потом — отец. Меня трясло так, что зубы выбивали мелкую дрожь. Мне нужно было остановить этот внутренний тремор, пока он не разорвал меня на части.

С трудом поднявшись с кровати, я натянула пальто прямо поверх мятой толстовки и вышла на улицу. Острый ноябрьский ветер ударил в лицо, но я почти бежала. В двух кварталах от кампуса был дешевый ликеро-водочный магазин, куда студенты обычно не заглядывали. Я бросила на прилавок смятые купюры из своих скудных запасов и схватила плоскую металлическую фляжку с дешевым, обжигающим пойлом, даже не посмотрев на название.

Я сделала первый глоток прямо на выходе, спрятавшись в тени козырька. Жидкость была отвратительной на вкус, сивушной и резкой, но как только она достигла желудка, трясучка начала отступать. Я сделала еще один глоток. И еще.

К тому моменту, как я добралась до раздевалки клуба, фляжка опустела наполовину. Алкоголь окутал мой мозг плотным, непробиваемым коконом. Утренняя катастрофа в университете больше не казалась концом света. Наоборот, внутри закипала пьяная, безрассудная злость. Да пошли они все. И Фостер, и декан, и отец. Они ничего не понимают. Я выживаю. Я сильнее их всех.

Понедельник в клубе традиционно считался «мертвым» днем, но это означало лишь то, что нормальные клиенты сидели по домам, уступая место самому маргинальному дну Олд-Роуд. Воздух в зале казался гуще обычного, пропитанный агрессией и чем-то кислым.

Первым делом мой взгляд метнулся к вип-ложе. Темно. Бархатные шторы откинуты, диваны пусты. Даниэля не было.

В груди кольнуло странное, противоречивое чувство. Я должна была радоваться, что сегодня мне не придется выносить его подавляющее присутствие и эти черные, всепонимающие глаза. Но вместе с облегчением пришла какая-то сосущая пустота. Без него этот клуб снова превратился просто в грязный ангар, набитый потенциальными насильниками и наркоманами.

— И слава богу, — прошептала я себе под нос, поправляя фартук. — Я сама по себе.

Я сделала еще один глоток из фляжки, спрятанной в шкафчике, прежде чем выйти в зал. Алкоголь убеждал меня, что я неуязвима. Я разносила пиво с высокомерной ухмылкой. Когда кто-то из клиентов отпускал похотливые шутки, я огрызалась так жестко, что они терялись. Я чувствовала себя всемогущей. Я была уверена, что утренний срыв сделал меня бесстрашной.

Ближе к двум часам ночи я забирала пустые стаканы у стойки, когда услышала вскрик.

Я резко обернулась. В темном углу возле бильярдных столов какой-то огромный, неопрятный мужик в кожаной жилетке зажал Амелию. Он явно был под чем-то тяжелым: его челюсть дергалась, глаза безумно блестели, а огромные, грязные руки вцепились в ее плечи, впечатывая девушку в стену. Амелия пыталась вырваться, её лицо побледнело от ужаса.

— Пусти, мне больно! — крикнула она, пытаясь оттолкнуть его поднос, но он лишь злобно оскалился, прижимаясь к ней всем своим массивным телом.

Я оглянулась на бар. Бруно нигде не было. Охранник отвлекся на драку у входа. Мой пьяный мозг, подогретый дешевым пойлом и иллюзией собственной силы, мгновенно принял решение. Страха не было.

Схватив со стола пустую стеклянную бутылку из-под пива, пальцы крепко сжали прохладное горлышко. Я решительным шагом направилась к бильярдным столам.

— Эй, ублюдок! — мой голос прорезал басы, звеня от пьяной уверенности. — Руки от нее убрал! Живо!

Мужик медленно повернул ко мне свою одутловатую, потную физиономию. Он уставился на меня мутным взглядом, словно не сразу понял, кто смеет ему указывать. Амелия, воспользовавшись его заминкой, выскользнула из-под его руки и отбежала за мою спину.

— Ты че вякнула, шлюха? — прохрипел он, делая шаг в мою сторону. От него разило химией и немытым телом.

— Я сказала, пошел вон, пока я не пробила тебе череп, — я выставила бутылку перед собой, копируя стойку героинь из дешевых боевиков. Алкоголь убеждал меня, что я выгляжу устрашающе. Я была уверена, что он отступит, испугается моего тона, как пугались первокурсники в кампусе.

Но это был не кампус. И здесь не было Даниэля, чье одно присутствие могло заставить таких людей вжаться в пол.

Мужик даже не усмехнулся. В его мутных глазах не было ни капли страха, только тупая, животная агрессия.

Он не стал замахиваться долго. Просто сделал короткий, почти ленивый рывок всем своим огромным корпусом. Я попыталась ударить его бутылкой, но это было всё равно что отмахиваться от несущегося грузовика. Он легко отбил мою руку, а в следующую долю секунды его кулак — тяжелый и жесткий, врезался мне прямо в скулу и челюсть.

Я даже не успела испугаться, мозг просто не успел обработать скорость. Перед глазами взорвалась ослепительно белая вспышка, на мгновение выжигая всё вокруг. От резкого, размашистого удара меня откинуло назад. Ноги скользнули по липкому полу, и я отлетела, как тряпичная кукла. Спина с глухим, болезненным стуком впечаталась в жесткий дубовый край бильярдного стола, мгновенно выбивая из легких весь воздух. Я рухнула на грязный линолеум, открывая рот в немой попытке вдохнуть. Бутылка выскользнула из онемевших пальцев и разлетелась вдребезги с оглушительным звоном, осыпая меня стеклянным дождем.

И вот тогда пришла боль.

Она ударила в виски так, что меня чуть не вывернуло наизнанку прямо на пол. Я чувствовала, как разбитая о собственные зубы губа стремительно набухает, горя огнем в такт бешеному сердцебиению. Скулу ломило с тупой, простреливающей силой — кость уцелела, но я физически ощущала, как под кожей моментально начинает расползаться горячий, пульсирующий отек.

Во рту тут же собралась густая, вязкая жидкость со вкусом ржавого железа. Я инстинктивно закашлялась, пытаясь глотнуть воздуха, и на грязный линолеум упал тяжелый красный сгусток.

Музыка в клубе исчезла. В ушах стоял пронзительный, сверлящий мозг высокочастотный писк. Я попыталась опереться на ладони, чтобы приподняться, но комната сделала бешеный, тошнотворный оборот вокруг своей оси. Осколки от разбитой бутылки впивались в ладони, но я почти этого не чувствовала из-за агонии, раскалывающей мою голову пополам.

Сквозь звон я начала различать звуки: крик Амелии, грохот тяжелых шагов, маты охранников, которые наконец-то подоспели и с разбегу свалили этого ублюдка, впечатывая его лицом в пол.

Чьи-то руки схватили меня за плечи. Я инстинктивно сжалась, закрывая разбитое лицо локтем, ожидая нового удара.

— Эллин! Господи, Эллин, не дергайся, это я! — лицо Мэй нависло надо мной, искаженное паникой. Она судорожно вытирала мою кровоточащую губу и подбородок краем своего белого фартука, который моментально становился красным.

Я сидела на полу, привалившись к ножке бильярдного стола. Каждое слово Мэй отдавалось болью в челюсти, а тошнотворное послевкусие дешевого пойла из фляжки теперь смешалось с моей собственной кровью.

Пьяная пелена спала окончательно, сорванная этим одним ударом. Иллюзия неуязвимости разлетелась на куски, как та стеклянная бутылка.

Я не была всемогущей. Я не была бесстрашной. Без законов, которые защищали меня в моем прошлом мире, и без Даниэля, чья пугающая тень служила мне щитом в этом клубе, я была никем. Просто хрупкой, глупой девчонкой, которую любой торчок мог отправить в кому одним движением.

Я прикрыла глаза, судорожно втягивая воздух сквозь зубы. По щекам катились злые, беспомощные слезы, обжигая ссадины. Физическая боль была невыносимой, но то, что этот удар сделал с моей психикой, было еще страшнее: он размазал меня по дну, доказав, что я не контролирую вообще ничего.