Тень кампуса. |18+

Банкомат выплевывал двадцатидолларовые купюры с тошнотворным, механическим шелестом. Каждая бумажка, ложащаяся в лоток, была гвоздем в крышку гроба моей прежней, правильной жизни. Моей лжи отцу, моего проваленного реферата.

Я стояла на углу полупустой улицы, нервно озираясь по сторонам. Холодный ветер забирался под пальто, но меня трясло не от него. С того самого вечера, когда слепящие фары черного седана едва не размазали меня по асфальту, моя нервная система превратилась в натянутую до предела струну. Паранойя стала моей второй кожей.

Мимо проехала старая Хонда. Звук ее мотора заставил меня дернуться и вжаться спиной в пластиковую панель банкомата. Мне показалось, что она притормозила. Показалось, что стекла слишком темные. Сердце забилось о ребра так сильно, что стало больно дышать. Я судорожно сгребла деньги в сумку, даже не пересчитывая, и быстрым шагом двинулась прочь от освещенного перекрестка.

Южный переулок находился в нескольких кварталах отсюда, в той части города, куда даже полиция предпочитала не заезжать без подкрепления. Я шла, вжав голову в плечи, и каждый шорох казался мне шагами за спиной. Тень от покосившегося фонарного столба вытянулась на асфальте, напомнив человеческий силуэт, и я едва не закричала, отскочив в сторону.

«Успокойся, Эллин. Просто отдай деньги и уйди», — твердила я себе, но мозг услужливо подкидывал картинки: багажник, о котором писали в СМС. Избитый Эммет. Нож у моего горла.

Запах хлорки, дешевого стирального порошка и гниющего мусора ударил в нос задолго до того, как я увидела старую прачечную. Здание гудело — вентиляционные решетки выплевывали в морозный воздух клубы густого белого пара. Переулок за ней был узким, похожим на бетонную кишку, зажатую между глухими стенами двух заброшенных складов. Здесь не было ни одного фонаря. Только свет луны, едва пробивавшийся сквозь плотные тучи.

Я остановилась у края переулка. Семь часов пятьдесят восемь минут. Шагнуть в эту темноту было всё равно что добровольно спуститься в ад. Но у меня не было выбора. Я стиснула лямку сумки так, что ногти впились в ладонь, и сделала шаг.

Пар из вытяжки прачечной стелился по земле, скрывая под ногами грязь и осколки бутылок. Я дошла до середины переулка и замерла, вслушиваясь в гудение труб. Никого.

— Я здесь! — мой голос прозвучал жалко и тонко, сорвавшись на дрожащий писк. — Я принесла деньги!

Тишина. Только мерный гул вентиляции и отдаленный лай собаки.

Внезапно из густого облака пара прямо передо мной отделилась тень. Я вскрикнула и попятилась, едва не упав на спину. Это был мужчина. Высокий, широкоплечий, одетый в темную, ничем не примечательную куртку. Капюшон был надвинут на самые глаза, а нижнюю часть лица скрывал высокий воротник. Он двигался абсолютно бесшумно, как призрак. В нем не было ничего от людей, которых я встречала в кампусе. Это был винтик криминального механизма — безликий, равнодушный и оттого еще более жуткий.

Он остановился в метре от меня и протянул руку в черной кожаной перчатке. Ни слова. Ни единого звука.

Мои руки тряслись так, что я не с первого раза смогла расстегнуть молнию на сумке. Я вытащила толстый конверт, в который сложила деньги отца, свои жалкие чаевые и подачку Эммета. Ровно две тысячи. Я протянула конверт, ожидая, что он его вырвет, но мужчина взял его спокойно, почти лениво.

Он слегка отвернулся к тусклому свету, пробивающемуся от дальней улицы, и отогнул край конверта. Достал пачку, пробежался по ней большим пальцем, оценивая толщину. Этот шелест купюр в абсолютной тишине показался мне самым громким звуком в мире.

— Ровно две тысячи, — прошептала я, чувствуя, как по щеке катится холодная капля пота. — Как договаривались. Оставьте Эммета в покое.

Мужчина убрал конверт во внутренний карман куртки. Его взгляд, скрытый в тени капюшона, скользнул по моему лицу.

— Осталось тринадцать штук, — голос был глухим, хриплым и абсолютно лишенным интонаций. Он констатировал факт так, словно говорил о погоде. — Следующий платеж ровно через неделю. Опоздаешь хотя бы на час — мы пришлем тебе ухо твоего брата в почтовом конверте. А еще через неделю придем за тобой.

— У меня нет таких денег! — вырвалось у меня вместе с отчаянным всхлипом. — Откуда я возьму столько за неделю?! Дайте мне больше времени, пожалуйста!

Он даже не остановился. Просто развернулся и шагнул обратно в густой пар, растворившись в нем так же бесшумно, как и появился.

— Постойте! Слышите меня?! Вы не можете... — я бросилась за ним, но переулок был пуст. Только клубы пара и вонь гнилого мусора.

Меня накрыло. Снова. Ноги подкосились, и я рухнула коленями прямо на мокрый, грязный асфальт. Две тысячи долларов. Я предала отца, уничтожила свою учебу, продала свою гордость в клубе — и это даже не приблизило меня к спасению. Тринадцать тысяч. Они отрежут ему ухо. Они убьют его. А потом придут за мной.

Слезы душили, грудная клетка ходила ходуном от истерики. Я обхватила себя руками, пытаясь собрать распадающуюся на куски психику. Я сидела в луже грязи за старой прачечной и не могла заставить себя встать.

Телефон в сумке завибрировал. Звонил будильник, который я поставила, чтобы не опоздать. Восемь тридцать. Смена в «Мертвой петле» начиналась через полтора часа. Субботняя ночь. Самая кровавая, самая жесткая ночь в клубе.

Я завыла, уткнувшись лицом в ладони. Я не могу. Я просто физически не смогу натянуть на себя это блядское боди и улыбаться ублюдкам, зная, что моя жизнь только что была оценена в тринадцать тысяч долларов.

Но выбор был иллюзией. Если я не выйду на смену — меня уволит Бруно. Если меня уволит Бруно — я не заработаю ни цента.

Я заставила себя подняться. Колени джинсов пропитались грязью и ледяной водой. Я вытерла лицо грязными рукавами, вдыхая колючий воздух. Мне нужно было в клуб. Мне нужно было пережить эту ночь.

В раздевалке «Мертвой петли» царил обычный субботний хаос. Амелия материлась, пытаясь распутать завязки на корсете, Мэй густо подводила глаза, а еще пара девчонок курили прямо у открытой форточки, пытаясь сбросить напряжение перед выходом в зал.

Я сидела на деревянной скамейке, тупо уставившись на свои руки. Они всё еще мелко дрожали после переулка. Мозг отказывался переключаться. Всего час назад я передавала деньги криминальным шестеркам в подворотне, а сейчас мне нужно было превратиться в сексуальную официантку.

— Эл, ты чего застыла? Бруно уже орал, чтобы все выходили в зал, — Мэй тронула меня за плечо. Ее внимательный взгляд скользнул по моему бледному лицу. — Ты какая-то серая. Точно оклемалась после нашей попойки?

— Да... Да, Мэй. Все нормально. Просто... просто суббота.

Я начала стягивать с себя толстовку. Каждое движение причиняло моральную боль. Я натянула черное боди, ткань которого показалась мне сегодня особенно тонкой, почти невидимой. Затем этот жалкий белый фартук. Чулки. Банты. Я посмотрела на себя в заляпанное зеркало. Глаза были красными, лицо осунувшимся. Девушка по ту сторону стекла выглядела как сломанная кукла.

— Держись, Эл, — Амелия застегнула свой фартук и хлопнула меня по плечу. — Суббота — это ад, но зато чаевых будет столько, что еле унесешь. Просто выключи мозг и работай на автомате.

Выключить мозг. Если бы это было так просто.

Когда я вышла в зал, музыка ударила по барабанным перепонкам с такой силой, что на секунду заложило уши. Клуб был забит под завязку. В воздухе висело марево из сигаретного дыма, пота и сладкого алкоголя. Толпа колыхалась на танцполе, как единый многоголовый монстр. Мужчины с сальными взглядами, агрессивные студенты, пьяные девицы — все они слились для меня в одну сплошную угрозу. Любой из них мог быть тем человеком из переулка. Любой из них мог завтра прийти за мной.

— Эверхарт! — рык Бруно прорезался сквозь басы. Он стоял у бара, сжимая в руке толстую сигару. — Випка ждет. Твои любимые клиенты уже там. Бери поднос и марш наверх. И постарайся сегодня не умничать.

Мое сердце оборвалось. Даниэль. Он здесь. После того, что я пережила час назад, мысль о том, чтобы предстать перед Торресом, вынести его препарирующий взгляд и издевательские комментарии, казалась невыносимой. Я чувствовала себя лишенной любой защиты, а он был хищником, который чуял кровь за милю.

Я взяла с барной стойки тяжелый поднос с напитками. Бутылка дорогого виски, лед, стаканы. Пальцы предательски дрожали, когда я поднималась по ступеням к VIP-ложе.

Глубоко вздохнула, пытаясь нацепить на лицо ту самую маску «стервозной юристки», которая спасала меня вчера. Но маска треснула по швам.

Я отодвинула тяжелую бархатную штору и шагнула в красный полумрак.

Даниэль сидел на своем привычном месте, раскинув руки по спинке кожаного дивана. Сегодня он был без Райана — только пара незнакомых парней и одна девушка, которая терлась щекой о его плечо. Торрес выглядел абсолютно расслабленным. Властным. Идеальным хозяином жизни.

На секунду наши взгляды встретились. В его глазах, темных и непроницаемых, отразился красный неон. Я стояла перед ним с подносом, в унизительной форме, с дрожащими коленями и душой, разорванной в клочья в Южном переулке. Контраст между нами был чудовищным. Он владел этим миром, а я болталась на самом его дне, пытаясь не захлебнуться.

— Ваш заказ, — выдавила я. Голос предательски сорвался на первом же слове, прозвучав хрипло и надломлено.

Я подошла к столу, стараясь не смотреть на него, и начала расставлять стаканы. Поднос дрожал. Стекло звякало о стекло. Мои движения были дергаными, нервными. Я так отчаянно пыталась сохранить остатки достоинства, что не заметила, как край подноса зацепился за ведерко со льдом.

Раздался глухой стук. Бутылка дорогого виски наклонилась и с плеском рухнула прямо на стеклянную столешницу, чудом не разбившись. Янтарная жидкость лужей растеклась по стеклу, заливая края и капая на дорогие ботинки парня, сидевшего рядом с Торресом.

— Твою мать! Ты что творишь, тупая овца?! — взревел парень, вскакивая с дивана. — Ты мне обувь залила!

Я застыла, парализованная ужасом. Поднос выпал из ослабевших рук с оглушительным грохотом.

— Я... я всё уберу. Простите. Я всё уберу, — забормотала я, судорожно хватая салфетки с края стола.

Я елозила скомканными салфетками по липкому стеклу, задыхаясь от собственных беззвучных рыданий. Мои руки тряслись, размазывая дорогой виски по столешнице.

— Ты глухая, дрянь?! Я сказал, вытирай ботинки! — парень с силой пнул ножку стола, так что оставшиеся стаканы жалобно звякнули.

Прежде чем я успела отшатнуться, его грубая пятерня вцепилась в мое плечо. Пальцы больно впились в ключицу, сминая тонкую ткань боди. Он рванул меня на себя, заставляя наклониться почти к самым его ногам. От него несло агрессией и дорогим парфюмом, который сейчас казался тошнотворным.

— Вылизывай, юристка, раз руки из задницы растут, — прошипел он, сильнее вдавливая мои пальцы в пол.

Я зажмурилась, ожидая худшего. Гордость, которая еще утром заставляла меня огрызаться, исчезла. Если Бруно узнает — меня уволят. Если уволят — Эммета убьют. Ради него я была готова стереть этот виски хоть собственными волосами.

И всё это время я чувствовала на себе взгляд Даниэля. Я краем глаза видела его расслабленную позу. Он не спешил вмешиваться. Да и не должен был. Торрес сидел, чуть склонив голову набок, и наблюдал за моим унижением с каким-то извращенным, холодным удовольствием. Он смотрел, как рушится моя корона, как «идеальная студентка», цитирующая законы, ползает в луже алкоголя. Ему это нравилось. Я видела это по едва заметной кривой усмешке на его губах.

Но как только парень свободной рукой грубо схватил меня за подбородок, Даниэль заговорил.

— Убери от нее руки, Марк.

Голос Торреса не был громким. Он не повысил тон ни на децибел, но в этой фразе было столько власти, что воздух в випке словно застыл. Марк мгновенно замер. Его пальцы на моем плече разжались так быстро, будто он обжегся.

— Дэн, она мне замшу испортила... — попытался оправдаться он, но Торрес даже не посмотрел на его ботинки.

— Я сказал убери руки, — повторил Даниэль, медленно переведя свой тяжелый взгляд на Марка. — Она моя официантка. И если кто-то здесь и будет учить её манерам, то только я.

В этот момент тяжелая штора с треском отлетела в сторону. В ложу ворвался Бруно. Его лицо было багровым от гнева, а маленькие глазки за толстыми стеклами очков метали молнии. Он мгновенно оценил картину: лужа виски на столе, пустая перевернутая бутылка, Эверхарт на коленях.

— Какого хрена здесь происходит?! — рявкнул Бруно, его бас перекрыл басы из зала. Он подскочил ко мне, схватил за локоть и рывком поставил на ноги. Я пошатнулась, едва удержав равновесие на шпильках. — Ты что натворила, идиотка?! Эта бутылка стоит четыре сотни баксов!

— Я... я случайно, поднос зацепился... — пролепетала я, глотая слезы. Меня трясло так, что зубы стучали.

— Случайно?! — Бруно встряхнул меня как тряпичную куклу. — Ты уволена, слышишь меня?! Пошла вон из зала! А эти четыре сотни я повешу на твой долг, и ты отработаешь их мытьем параш в подвале!

Уволена. Четыре сотни долга. Слова Бруно прогремели в голове как выстрелы. Если меня вышвырнут отсюда с долгом, я не соберу деньги. Моя жизнь кончена. Я открыла рот, чтобы умолять его, чтобы броситься ему в ноги прямо при этих ублюдках, но Даниэль снова вмешался.

Он лениво потянулся во внутренний карман своей черной куртки, достал плотную пачку купюр и, небрежно отсчитав несколько сотенных, швырнул их на залитый виски стол.

— Успокойся, Бруно. Бутылка оплачена. Сверху — за моральный ущерб, — холодно бросил Даниэль.

Бруно осекся. Его взгляд метнулся к деньгам, и гнев на лице мгновенно сменился алчной расчетливостью.

— Ты слишком добр к этой неумехе, Торрес, — пробасил Бруно, сгребая мокрые купюры в карман. — Ладно. Я пришлю другую девочку, чтобы убрала это дерьмо и принесла новую...

— Нет, — отрезал Даниэль. Он откинулся на спинку дивана и впечатал взгляд в Бруно. — Я оплатил бутылку. А теперь я оплачиваю её.

Он вытащил еще несколько купюр и бросил их следом.

— Эверхарт освобождается от работы в зале на всю оставшуюся ночь. Она остается здесь. В этой ложе. И обслуживает только нас. Вопросы есть?

Бруно сгреб вторую партию денег, его губы растянулись в сальной ухмылке.

— Твои деньги — твои правила, Даниэль. Оставляю её вам. Развлекайтесь.

Штора задвинулась, отсекая нас от внешнего мира. Бруно ушел, продав меня с потрохами за пару сотен баксов. Я стояла посреди ложи, обхватив себя дрожащими руками. По щекам всё еще текли слезы, размазывая косметику.

Девица, сидевшая рядом с Торресом, презрительно фыркнула.

— Дэн, зачем она нам тут нужна? Она же сейчас весь диван своими соплями зальет, — капризно протянула она, сверля меня уничтожающим взглядом. — Выглядит как облезлая кошка.

Марк, всё еще злой из-за ботинок, криво усмехнулся:

— Точно. Пусть стоит в углу, как мебель. Раз уж ты её купил.

Даниэль проигнорировал их. Он смотрел только на меня.

— Сядь, Эллин, — приказал он. Это была не просьба. Это был приказ владельца.

Мои ноги подкосились, и я рухнула на свободный край дивана, напротив него. Расстояние между нами было всего пара футов, но мне казалось, что я сижу в клетке с тигром. Моя грудь судорожно вздымалась, я не могла остановить мелкую, противную дрожь.

Даниэль взял со стола чистый стакан. Он молча наполнил его виски из новой бутылки, которую Бруно успел оставить у входа, на целых три пальца. Никакого льда. Никакой колы.

Он протянул стакан мне.

— Выпей.

Я замерла, в ужасе глядя на янтарную жидкость. Вчера текила казалась спасением, но сейчас, под их унижающими взглядами, этот виски был ядом. Я не хотела пить с ними. Я не хотела быть одной из них.

— Я... я на работе. Мне нельзя, — прошептала, чувствуя, как голос ломается.

Даниэль наклонился вперед, его глаза сузились, превратившись в черные лезвия.

— Твоя работа сейчас — делать то, что скажу я, — его голос был тихим, но пробирал до костей. — Я только что спас твою жалкую задницу от увольнения и долга. Так что бери стакан и пей, Эллин. Или я позову Бруно обратно, и ты пойдешь драить туалеты.

Девица рядом с ним тихо, издевательски хихикнула. Марк смотрел на меня с нескрываемым злорадством. Они наслаждались моим падением.

Моя рука медленно потянулась вперед. Пальцы сомкнулись на холодном стекле. Даниэль не отпускал стакан секунду, заставляя меня посмотреть ему прямо в глаза. В его взгляде читалась абсолютная власть. Он знал, что сломал меня. Знал, что я в ловушке.

Я поднесла стакан к губам и сделала большой глоток. Алкоголь обжег пересохшее горло, выбивая слезы из глаз, но я заставила себя сделать еще один. Затем еще. Я пила, чувствуя, как крепкий виски прокатывается по пищеводу, разгоняя ледяной страх, который сковывал меня с самого Южного переулка. Тепло начало разливаться по венам, притупляя боль унижения.

— Умница, — тихо произнес Даниэль, откидываясь на спинку дивана. Он смотрел на меня так, словно только что приручил дикое животное. — А теперь налей нам. Ночь только началась.

Я сидела на бархатном диване в своем боди, с размазанной тушью и дрожащими коленями, сжимая в руке наполовину пустой стакан виски. Мои принципы, моя гордость, мое будущее — всё это сгорело дотла. Я была официально куплена Даниэлем Торресом. И самое страшное заключалось в том, что алкоголь уже начал действовать, стирая острые углы реальности. Мне становилось всё равно.