Тень кампуса. |18+

Утро субботы встретило нас колючим холодом. Небо над Огайо было цвета мокрого пепла, а воздух казался таким плотным, что его было тяжело вдыхать. Когда мы вышли из черного хода клуба, у меня было чувство, будто я пережила кораблекрушение и чудом выбросилась на берег. Ноги в дешевых кроссовках, на которые я сменила проклятые шпильки, гудели от непрекращающейся боли.

Мэй поймала такси, и мы втроем ввалились на заднее сиденье. Амелия тут же скинула обувь, со стоном вытянув ноги, а я просто привалилась виском к холодному стеклу, чувствуя, как пульсирует в голове остаточное напряжение от смены.

Квартира Мэй находилась всего в десяти минутах езды от Олд-Роуд, в старом кирпичном доме, где лифт, казалось, умер еще в прошлом веке. Когда мы переступили порог ее студии, я сразу почувствовала разницу с моей общагой. Здесь царил уютный хаос: плотно задернутые тяжелые шторы не пропускали ни луча утреннего света, в воздухе висел густой аромат сандаловых благовоний, смешанный с запахом застарелого табака, а на полу валялись какие-то вещи, журналы и подушки. Это была не квартира студентки. Это была настоящая берлога, бункер, в котором прятались от внешнего мира.

— Добро пожаловать в пещеру, — Мэй скинула пальто прямо на кресло и потянулась, хрустнув позвонками. В ее идеальном каре царил легкий беспорядок, а подведенные глаза казались еще темнее от усталости. — Ами, доставай аптечку. Нам нужна срочная реанимация.

Амелия со смехом рухнула на продавленный диван, скинула с себя куртку и по-хозяйски потянулась к нижнему шкафчику комода. Звон стекла прозвучал как музыка. Она вытащила пузатую бутылку золотистой текилы, три разнокалиберных стакана и половинку уже подсохшего лимона.

— Никакой соли, будем пить как суровые мужики с завода, — Амелия ловко разлила алкоголь.

Она протянула мне стакан. Я посмотрела на янтарную жидкость. Еще несколько недель назад, до всего этого ада, я бы вежливо отказалась, сославшись на режим, учебу или утреннюю головную боль. Я бы прочитала лекцию о вреде алкоголя на пустой желудок. Но сейчас... сейчас моя рука сама потянулась к стеклу.

— За то, что мы пережили эту ночь и не воткнули вилку в глаз ни одному ублюдку! — провозгласила Амелия, поднимая стакан.

— Аминь, — выдохнула Мэй.

Мы чокнулись. Я сделала большой глоток, и текила огненным шаром прокатилась по горлу, мгновенно сжигая остатки ледяного страха и унижения, которые сковывали меня всю смену. Я зажмурилась, выдыхая через рот. Это был не тот отчаянный, панический глоток бурбона, который я сделала на кухне общаги от животного ужаса. Нет. Сейчас это было вкусно. Это было похоже на долгожданный выдох. Алкоголь мягко обволок уставший мозг, растворяя напряжение в мышцах.

— Слушай, Эл, ну ты сегодня дала жару на пятом столике, — Амелия откусила лимон, смешно сморщив нос. — Я думала, ты этому хмырю в кепке прямо там поднос на голову наденешь. Ты сидела у него на коленях с таким лицом, будто выносила ему смертный приговор.

Я посмотрела на свой стакан, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в кривой, пьяной улыбке.

— Я мысленно представляла, как перерезаю ему горло розочкой от разбитой бутылки, — мой голос прозвучал неожиданно легко, и я сделала еще один глоток. — Знаете, на юрфаке нас учат защищать права граждан. Жаль, что там не учат, как выводить пятна крови с белого фартука.

Мэй расхохоталась — хрипло, искренне, запрокинув голову. Амелия зааплодировала.

И в этот момент внутри меня что-то щелкнуло. Тепло разлилось не только от текилы. Я посмотрела на этих девчонок — сломанных, уставших, в растянутых майках и с размазанным макияжем — и поняла, что мне с ними абсолютно, кристально комфортно. Здесь не нужно было притворяться хорошей девочкой, не нужно было держать спину ровно и переживать за оценки. Они не смотрели на меня как на "сестру наркомана". Они смотрели на меня как на свою.

— Давай еще по одной, — я сама потянулась к бутылке и разлила текилу по стаканам. Движения стали плавными, тягучими. Мне нравилось это чувство невесомости. — Как вы вообще к этому привыкли? Как вы терпите Бруно и всех этих... животных?

Мэй взяла свой стакан, её миндалевидные глаза на мгновение стали серьезными. Она поджала под себя ноги и закурила тонкую сигарету, выпустив дым в потолок.

— Никто к этому не привыкает, Эл. Просто у каждого свой ценник на терпение, — тихо сказала она. — Я здесь из-за мелкой. Моей сестре десять. Наш отчим... скажем так, он очень любил играть в карты и очень не любил проигрывать. Когда он свалил, оставил нам такие долги, что нас чуть не выкинули на улицу. Мать пьет, ей плевать. А мне нет. Клуб это единственное место, где чаевых хватает, чтобы оплачивать сестре нормальную школу и квартиру, куда не приходят вышибалы. Бруно платит за молчание и послушание. И я продаю это, чтобы моя сестра никогда не узнала, чем пахнет Олд-Роуд.

У меня перехватило дыхание. Ее история была так похожа на мою, только Мэй спасала ребенка, а я — взрослого брата, который сам залез в петлю. Я посмотрела на нее с внезапным, острым чувством солидарности.

— А я просто идиотка, — Амелия пожала плечами, болтая остатками текилы в стакане. На ее лице появилась горькая усмешка. — Приехала из дыры в Айове, хотела стать актрисой. Влюбилась в придурка, который оказался нариком. Набрала на свое имя кредитов, чтобы отмазать его от тюрьмы. Он благополучно сбежал с какой-то официанткой, а я осталась с коллекторами, которые обещали сломать мне ноги. Бруно дал мне работу и "крышу", пока я не выплачу долг. Так что теперь я играю роль шлюховатой официантки. Самая длинная роль в моей гребаной жизни.

Она залпом допила текилу. Я сидела в кресле, подтянув колени к груди. Моя идеальная картинка мира, где суды вершат справедливость, а закон защищает слабых, окончательно рассыпалась в прах прямо здесь, на этом затертом ковре. Мы все были заложницами. И в этой комнате, пропитанной дымом и алкоголем, я впервые за долгие годы почувствовала, что я не одна. Я нашла свою стаю на самом дне.

— За нас, — прошептала я, поднимая свой стакан. — За самых дорогих актрис на Олд-Роуд.

Мы выпили. Я закрыла глаза, позволяя алкогольному дурману полностью затопить мой разум. Пятнадцать тысяч, угрозы, черный седан и Эммет — все это растворилось, спряталось за толстым слоем пьяной безмятежности. Я не хотела думать о будущем. Я хотела просто сидеть здесь, пить текилу и смеяться над тем, как глубоко мы все увязли. Мне было хорошо. Настолько хорошо, что это пугало.

Где-то между четвертым и, кажется, седьмым стаканом текилы реальность просто выключилась. Словно кто-то нажал на кнопку, обрывая пленку фильма. Последнее, что отложилось в памяти — как Амелия танцует на затертом ковре, размахивая пустой бутылкой, а мы с Мэй смеемся так сильно, что у меня сводит ребра. Смех, запах сандала, огненное тепло в груди... а затем — черная, глухая пустота.

Сознание возвращалось болезненно, словно меня вытаскивали со дна океана за волосы.

Сначала появился звук. Мерзкое, монотонное жужжание старого холодильника в блоке, которое сейчас отдавалось в черепе ударами кувалды. Затем пришла боль. Голова раскалывалась так, будто в нее залили свинец, во рту стоял стойкий привкус пепла и старой меди, а желудок скручивало от тошноты.

Я с трудом разлепила сухие, склеившиеся веки. Белый потолок. Трещина в штукатурке. Постер на стене. Общага. Я лежала в своей кровати, прямо поверх одеяла. На мне всё еще были джинсы и толстовка, в которые я переоделась после смены, но левый кроссовок куда-то исчез, а второй сидел на ноге наполовину расшнурованным. Как я вообще сюда добралась? Мэй вызвала такси? В памяти была абсолютная, звенящая дыра.

— О, спящая красавица восстала из мертвых, — раздался сбоку едкий голос Кейт.

Я со стоном повернула голову. Подруга сидела за своим столом, закинув ноги на стул, и смотрела на меня с выражением, в котором смешались насмешка, удивление и легкая брезгливость.

— Который час? — прохрипела я. Голос был похож на скрежет наждачки.

— Половина четвертого дня, Эл, — Кейт демонстративно посмотрела на экран своего смартфона. — Знаешь, я всякое видела, но когда ты ввалилась в комнату в полдень, рухнула на кровать и отключилась еще до того, как твое лицо коснулось подушки... Это было мощно. От тебя несет, как от старой бочки с перегаром. Ты точно просто разносила заказы?

Я села, обхватив раскалывающуюся голову руками. Полдень. Я пришла в полдень. Господи, мы пили с самого утра. Внутри шевельнулся стыд, но похмельный туман всё еще бродил в крови, притупляя уколы совести. Мне же было так хорошо там, в той прокуренной квартире.

— У нас... была тяжелая смена. Девчонки предложили немного расслабиться после, — пробормотала я, сползая с кровати. Ноги дрожали, пол под ними предательски качался.

— Немного? — Кейт хмыкнула. — Эверхарт, да ты на ногах не стояла. Я думала, идеальные студентки не умеют так накидываться. Кстати, насчет идеальных... Ты разве не должна была сегодня сдать тот огромный реферат Фостеру? Ты же все уши им прожужжала на прошлой неделе.

Сердце пропустило удар. Холодный пот мгновенно проступил на спине, смывая остатки похмельной лени. Реферат. Дедлайн был в полдень.

Я рванулась к столу, едва не снеся стул, и открыла крышку ноутбука. Пальцы судорожно вбили пароль от студенческого портала. Экран загрузился. Я зашла в личный кабинет, открыла вкладку предмета. Напротив моего имени горела ярко-красная надпись: «Срок сдачи истек. Работа не загружена. Оценка: F».

Буквы поплыли перед глазами. Ноль. Я получила ноль за работу, от которой зависело сорок процентов итоговой оценки. Впервые за два года учебы в университете я не сдала работу. Моя безупречная репутация, за которую я так цеплялась, мой идеальный средний балл, который был единственным щитом от отцовского гнева — всё это только что дало огромную, невосполнимую трещину.

— Эллин? Эй, ты чего побледнела? — голос Кейт донесся словно из-под толщи воды.

Я смотрела на красный мигающий статус и чувствовала, как к горлу подкатывает желчь. Я променяла свой реферат на бутылку текилы. Я позволила себе расслабиться, поверить, что могу контролировать ситуацию. Иллюзия контроля рухнула, оставив меня наедине с суровой реальностью.

Я закрыла лицо руками, пытаясь вдохнуть. Надо написать Фостеру. Надо придумать оправдание. Болезнь, сбой в системе, смерть родственника — что угодно! Я уже потянулась к клавиатуре, когда тишину комнаты разорвала резкая, противная вибрация.

Это был мой телефон. Он лежал на самом краю стола, мигая тусклым экраном. Неизвестный номер. Сообщение.

Пальцы замерли. Внутри всё сжалось от животного, первобытного ужаса. Текила больше не защищала. Я медленно, как к ядовитой змее, протянула руку и открыла текст.

«Время на раскачку вышло, Эверхарт. Сегодня в 20:00 первый взнос — 2 тысячи. Южный переулок за старой прачечной. Не принесешь бабки — начнем присылать Эммета по частям. И поверь, ему это не понравится».

Воздух окончательно закончился. Комната закружилась. Безликие монстры, преследовавшие меня на черном седане, теперь требовали реальной крови. Кто они? Местная мафия? Какие-то отморозки с Олд-Роуд? Неизвестность пугала больше всего — у моего страха даже не было лица.

Я схватила свое пальто, брошенное на стул, и судорожно полезла в карман. Вытащила скомканный конверт, который мне вчера передал курьер от брата. Пятьсот долларов. Плюс чаевые, которые я заработала за две смены, рискуя быть изнасилованной за пятым столиком. Я вывалила скомканные купюры на стол рядом с конвертом. Триста сорок долларов. Остальное заработанное я потратила на кофе, еду, такси. Я просто идиотка.

Восемьсот сорок баксов. А мне нужно две тысячи. К восьми вечера. У меня было ровно четыре с половиной часа, чтобы найти больше тысячи долларов, иначе эти призраки из переулков начнут резать моего брата.

— Эллин, да что с тобой? На тебе лица нет! — Кейт встала со своей кровати, подходя ко мне, но я резко сгребла деньги и телефон обратно в карман.

— Всё нормально, — мой голос был чужим, мертвым. — Просто... мне надо позвонить. Срочно.

Я вылетела из комнаты в коридор, даже не накинув куртку. Холодный сквозняк ударил в лицо, но я его не чувствовала. Мозг работал в режиме панической перегрузки, отсекая все эмоции. У меня не было друзей, у которых можно было занять такую сумму. У меня не было кредиток. И в полицию я пойти не могла — Эммет сам был в розыске за побег и нападение на санитара.

Оставался только один человек.

Мои руки тряслись так сильно, что я трижды ошиблась, набивая номер отца на чужом экране. Длинные гудки резали слух, как ножом. Я сползла по стене в пустом коридоре общаги, прижав трубку к уху.

Возьми. Пожалуйста, возьми.

Раздался щелчок, и сухой, властный голос отца разрезал тишину:

— Слушаю. У тебя ровно минута, Эллин. Я на важном совещании.

— Папа... это я, — мой голос дрогнул, выдавая всю ту жалкую панику, которую я так старалась скрыть.

— Эллин. Я же сказал, я занят. Что случилось? — в его тоне не было ни капли тепла или отцовской тревоги. Только сухое раздражение человека, которого отвлекли от графика.

Я зажмурилась, прижимаясь затылком к холодной стене коридора. Мой желудок снова скрутило. Я собиралась сделать то, что презирала всю свою сознательную жизнь. Я собиралась солгать ему, вытянуть деньги, прямо как Эммет, когда он клялся, что ему нужны средства на «новые учебники» или «спортинвентарь», а сам спускал их на амфетамин. В эту секунду грань между мной и моим сломленным братом истончилась до предела.

— Мне... мне нужны деньги, папа. Срочно.

Повисла пауза. Тяжелая, звенящая. Я почти видела, как он хмурится, сидя в своем безупречном кожаном кресле, откладывая ручку в сторону.

— Деньги? — его голос стал на градус холоднее. — Я перевел тебе месячное содержание всего десять дней назад. Эллин, мы, кажется, договаривались, что ты научишься планировать свой бюджет. Университет — это не только лекции, это школа взрослой жизни. Если ты спускаешь всё на развлечения и кофе...

— Нет! Нет, папа, клянусь, это для учебы, — я перебила его, глотая слезы стыда, которые уже стояли в горле. Врать оказалось физически больно. — Кафедра гражданского права организует закрытый выездной семинар. Там будут представители ведущих юридических фирм штата. Это... это стопроцентный шанс получить летнюю стажировку. Места ограничены, взнос нужно внести до вечера, иначе я вылечу из списка.

Слова лились из меня гладко, подкрепленные сотнями часов, проведенных за заучиванием юридических терминов, но внутри я чувствовала себя абсолютно грязной. Я продавала свою честь за жизнь брата. Я прикрывалась той самой учебой, которую сегодня так бездарно провалила.

Отец тяжело, с явным осуждением вздохнул.

— И почему ты говоришь мне об этом в последнюю минуту? Эллин, эта дезорганизованность меня поражает. Я плачу за твое образование не для того, чтобы ты решала вопросы в режиме паники. Я надеялся, что хотя бы ты в нашей семье способна на ответственность.

«Хотя бы ты». Это был прямой намек на Эммета. Невидимый удар под дых. Отец давно списал сына со счетов, вычеркнул его из своей идеальной картинки мира. Если бы он только знал, что я прошу эти деньги, чтобы расплатиться с ублюдками из подворотен за наркодолги и его «ошибки».

— Я знаю, папа. Прости меня, — мой голос сорвался на жалкий шепот. Я вцепилась свободными пальцами в свои волосы, оттягивая их до боли. — Я должна была сказать раньше. Но это очень важно для меня. Пожалуйста. Я верну тебе всё, как только найду подработку.

— Не неси чушь про подработку. Твоя работа — это учеба, — отрезал он металлическим тоном. — Сколько нужен взнос?

— Тысяча... тысяча двести долларов.

На том конце провода воцарилась гробовая тишина. Сумма была немаленькой. Я перестала дышать, слушая лишь бешеный стук собственного сердца, отдающийся в висках. Если он откажет, Эммет мертв. Если он откажет, я не знаю, что сделаю с собой.

— Я переведу деньги, — наконец произнес он, и я судорожно выдохнула, едва не сползая по стене на пол. — Но послушай меня внимательно, Эллин. Я инвестирую в твое будущее. Я жду идеального табеля в конце семестра. Никаких оправданий, никаких четверок. Если я узнаю, что ты халтуришь, или если из деканата придет хоть одно предупреждение — ты будешь решать свои финансовые проблемы сама. Мы друг друга поняли?

Перед моими глазами вспыхнула красная надпись на экране ноутбука: «Оценка: F». Меня замутило с новой силой. Я стояла на краю пропасти, и этот перевод не спасал меня, он лишь оттягивал момент падения. Как только отец узнает о моем провале, разразится катастрофа. Но сейчас у меня не было выбора.

— Да, папа. Я поняла. Спасибо тебе. Огромное спасибо.

— Увидимся на День Благодарения. Не отвлекай меня больше.

Короткие гудки. Звонок оборвался.

Я опустила телефон на колени, глядя в стену перед собой. По щекам катились горячие, злые слезы. Я ненавидела себя за то, что наврала ему. Ненавидела Эммета за то, что он вынудил меня это сделать. Ненавидела эту гнилую систему, в которой человеческая жизнь стоила две тысячи долларов в темном переулке.

Спустя минуту телефон в руке коротко завибрировал. Уведомление от банка. Поступление: $1200.00.

Математика сошлась. Деньги были у меня. Я медленно поднялась на ноги, вытирая мокрые щеки рукавом толстовки. Похмелье отступило на задний план, вытесненное ледяной, хирургической концентрацией.

До восьми вечера оставалось чуть больше четырех часов. Мне нужно было снять наличные, дождаться темноты и пойти в Южный переулок, чтобы отдать эти проклятые деньги безликим теням.

Я глубоко вдохнула спертый воздух общежития. Иллюзии кончились. Теперь это была игра на выживание.