Тень кампуса. |18+

Пятница. Последний день этой бесконечной, высасывающей душу недели. Если бы кто-то сказал мне раньше, что человеческое тело способно функционировать на четырех часах сна в сутки и литрах дешевого кофеина, я бы рассмеялась этому человеку в лицо. Теперь я знала: тело не функционирует. Оно просто медленно умирает, превращаясь в механическую оболочку.

Мой график стал моей клеткой. Пять ночей в неделю — с десяти вечера до шести утра. Бруно милостиво оставил мне «выходные» в среду и четверг, но это было лишь для того, чтобы я не сдохла прямо в зале. За одну смену в клубе, учитывая жалкую ставку и липкие, пропитанные перегаром чаевые, я выносила около двухсот пятидесяти долларов. Чистая математика: чтобы собрать пятнадцать тысяч, мне нужно было пахать здесь больше трех месяцев, не пропуская ни одной ночи. Три месяца в этом аду. Время казалось мне петлей, которая затягивалась всё туже.

Я вернулась в общагу в половине седьмого утра. Ноги гудели так, будто кости превратились в битое стекло . Под пальто на мне всё еще был тот самый топ и юбка, а в сумке комком лежало проклятое рабочее боди. Я двигалась по коридору как тень, боясь встретить кого-то из соседей.

В душе я провела ровно десять минут, смывая запах табака и мужского перегара, который, казалось, въедался уже не в кожу, а в саму кровь . Глядя на себя в запотевшее зеркало, я видела призрака: скулы стали острее, под серо-голубыми глазами залегли несмываемые тени, а взгляд... взгляд стал сухим и колючим.

— Эллин? Ты уже уходишь? — Кейт едва приоткрыла глаза, когда я, шатаясь от усталости, натягивала джинсы.

— Да. Нужно зайти в библиотеку перед парами.

В университете я пыталась проскользнуть мимо аудиторий, мечтая только об одном — найти пустой угол в библиотеке и провалиться в беспамятство на сорок минут. Но Лиам перехватил меня у самой лестницы. Он возник из-за угла так резко, что я едва не выронила стакан с остывшим кофе.

— Эллин! Стой, не беги так, — голос Лиама настиг меня у лестницы.

Он шел навстречу, сияя своей идеальной калифорнийской улыбкой. На нем была чистая белая футболка, от него пахло чем-то цитрусовым и дорогим — запах благополучия, который сейчас казался мне почти невыносимым.

— Привет, Лиам, — я попыталась выдавить вежливую улыбку, но мышцы лица едва слушались.

— Ты куда пропала? — он мягко пристроился рядом, подстраиваясь под мой шаг. — Я искал тебя после той мини вечеринки. Ты так внезапно исчезла под утро, я даже не успел номер спросить. Всё в порядке? Ты выглядишь... немного переутомленной.

— Просто много учебы, Лиам. Проекты, подготовка к семинарам, — я старалась говорить ровно, но в горле стоял ком из усталости и лжи.

— Брось, Эллин. Ты же не робот, — он небрежно закинул руку мне на плечо. — Даже отличницам нужна пауза. Я тут подумал... может, заглянешь ко мне сегодня вечером? У меня есть вино, классный вид из окна и... — он понизил голос, заговорщицки подмигнув, — кое-что, чтобы помочь тебе по-настоящему расслабиться. Хорошая травка, или ещё что нибудь. Лукас подогнал. Пара затяжек — и все твои кодексы покажутся тебе сказкой на ночь.

Я замерла. Его рука на моем плече внезапно стала нестерпимо тяжелой. Образ Лиама, предлагающего наркотики как «способ расслабиться», наложился на картинку из квартиры Эммета: грязная ложка, шприцы и его бледное, искаженное ломкой лицо. Гнев, острый и холодный, начал вытеснять сонливость.

— Расслабиться, значит? — я медленно повернулась к нему, сбрасывая его руку. — Покурить и забыть о проблемах?

— Ну да, — Лиам, не заметив перемены в моем тоне, продолжал улыбаться. — А что в этом такого? Весь кампус так делает, когда сессия поджимает. Это же просто трава, Эллин. Не будь такой серьезной.

— Просто трава? — я сделала шаг к нему, чувствуя, как внутри закипает ярость. — А потом «просто» таблетки? А потом «просто» выжженные вены и жизнь на помойке? Оставь это для тех, кому нечего терять, Лиам. Я видела, к чему приводит такое «расслабление», и поверь — это последнее, что мне нужно в этой жизни.

Его улыбка медленно сползла, сменяясь растерянностью и обидой.

— Эй, я же просто хотел помочь... Чего ты так завелась?

— Помоги себе сам, — отрезала я и, не оборачиваясь, рванулась к выходу из корпуса.

Я почти бежала, чувствуя, как сердце колотится о ребра. Но на полпути замерла. В дальнем конце коридора, прислонившись к массивной колонне, стоял Даниэль. Его черный образ резко выделялась на фоне светлых стен. Он стоял, скрестив руки на груди, и наблюдал за каждым моим движением. Его взгляд, тяжелый и немигающий, был прикован к нам с Лиамом с самого начала.

Даниэль не делал никаких жестов. Он просто смотрел, как я отбиваюсь от навязчивого ухажера, и на его губах играла та самая ленивая, издевательская ухмылка. Он видел мой гнев. Он видел мою слабость. Этот взгляд говорил яснее любых слов. Здесь не было места, где я могла бы спрятаться от тени Даниэля Торреса.

Я резко отвернулась и толкнула тяжелую дверь, выходя в холодный воздух Огайо, который сейчас казался единственным спасением от этой удушающей лжи.

После того как звонок Эммета оборвался на полуслове, я несколько часов просидела на полу, собирая себя по кусочкам. Его «люблю» до сих пор стояло эхом в моей голове. Я не могла просто сидеть и ждать следующей смены, пока мой брат гнил заживо в какой-нибудь подворотне. Внутри росла глупая надежда: а вдруг он возвращался в ту квартиру? Вдруг он оставил еще какой-то след, кроме номера этого призрачного Тео?

Я решила экономить. Каждая десятка, отданная таксисту, была каплей крови, за которую мне пришлось бы дольше стоять перед Даниэлем в ВИП-комнате. Поэтому — автобус. Старый, пропахший сыростью и безнадегой, он вез меня через серые кварталы Огайо. Я прижалась лбом к холодному стеклу, глядя на прохожих, у которых были нормальные проблемы, нормальные жизни. Никто не следил за мной через грязные окна, не было никаких подозрительных машин. Только я и мой страх.

Переступив порог квартиры на Кросс-стрит, сразу же тяжелый и спертый воздух тут же забил легкие. Это был не просто запах пыли — это была вонь разложения человеческой жизни. В прошлый раз, когда я была здесь, всё казалось сюрреалистичным кошмаром, но сейчас, в одиночестве, реальность била по лицу.

Я прошла на кухню. Взгляд упал на раковину, забитую грязной посудой, в которой копошились какие-то насекомые. На столе лежала зажигалка и скомканная фольга.

Внезапно воображение подкинуло картинку: вот Эммет сидит на этом табурете, его бледные пальцы дрожат, он греет эту проклятую ложку, а в глазах — пустота, в которой больше нет места для меня. Желудок резко сжался, к горлу подкатила горячая, кислая волна.

Я едва успела добежать до туалета. Рванув дверь, я рухнула на колени перед грязным унитазом. Меня вывернуло желчью и тем самым горьким кофе, который был моим единственным завтраком. Тело сотрясали спазмы, слезы текли по щекам. Когда всё закончилось, я привалилась спиной к облупленной стене, хватая ртом воздух, который здесь был не чище, чем в канализации. Боже, мой брат жил здесь. Он стал частью этого гноя. Отвращение было настолько физическим, что казалось, будто я сама пропиталась этой гнилью насквозь.

Выйдя на улицу, я почувствовала минутное облегчение. Холодный воздух немного протрезвил. После звонка Эммета и тишины последних дней без угроз я даже позволила себе крошечную, преступную слабость — немного расслабиться. Мне казалось, что если я выполняю свою часть сделки с Бруно, если послушно ношу это боди, то мир оставит меня в покое. Я была наивной дурой.

До общаги оставалось несколько кварталов. Я шла быстро, кутаясь в пальто, когда тишина за спиной внезапно стала «живой».

Мягкий, вкрадчивый шелест шин. Я не оборачивалась, но затылком чувствовала — за мной ведут охоту. Черный седан катился в паре метров от тротуара. Его стекла были затонированы вглухую — глубже, чем позволяют любые законы штата. Ни лиц, ни силуэтов, ни теней. Просто кусок черного металла, который следовал за мной, подстраиваясь под мой шаг. Страх, который я пыталась заглушить учебой и кофе, взметнулся с новой силой. Я прибавила шагу. Машина послушно ускорилась. Я почти перешла на бег, сердце колотилось о ребра, как пойманная птица.

Впереди был нужный пешеходный переход под тусклым фонарем. Я ступила на него, надеясь, что водитель хотя бы притормозит. Но всё произошло за секунды.

Визг шин разрезал тишину. Двигатель взревел, и седан резко рванул прямо на меня. Я оцепенела. Ослепительный свет фар выхватил мою фигуру на сером асфальте. Я видела, как капот стремительно приближается, чувствовала жар. В последний момент, когда я уже приготовилась к удару, машина резко вильнула. Зеркало пронеслось в миллиметре от моего локтя, обдав меня волной ледяного ветра.

Автомобиль затормозил в десяти метрах впереди. Фары коротко мигнули — дважды, издевательски, словно подмигивание дьявола. И, прежде чем я успела закричать, седан сорвался с места, скрываясь в повороте.

Телефон, который я одолжила у Кейт после того как разбила свой, в кармане мелко, противно задрожал. Я вытащила его, едва не выронив на асфальт.

Неизвестный номер:
В следующий раз машина не свернет, Эллин. Время Эммета вышло, теперь ты платишь по его счетам.

Дрожь в коленях стала невыносимой. Я стояла посреди пустой дороги, глядя на экран, и понимала: те несколько часов сна, на которые я рассчитывала перед новой сменой, станут моим очередным кошмаром. Счетчик запущен. И я понятия не имела, сколько секунд у меня осталось до того, как этот седан не вильнет в сторону.

Я не шла к общаге — я бежала, спотыкаясь о собственные тени. Каждый звук за спиной, будь то шорох сухой листвы или далекий гул мотора, заставлял сердце испуганно подпрыгивать к самому горлу. Смс жгла кожу сквозь ткань джинсов, как раскаленное клеймо. «Машина не свернет». Эти слова вынесли окончательный приговор моей прежней жизни.

Когда я, наконец, захлопнула за собой дверь нашей с Кейт комнаты и провернула замок на все обороты, силы просто покинули меня. Я сползла по дереву, обхватив колени руками. В комнате было пусто и непривычно тихо — Кейт, судя по всему, ушла на очередную вечеринку или к Лукасу, оставив после себя лишь слабый запах цветочного кондиционера для белья.

Меня накрыло. Истерика, которую я сдерживала в квартире Эммета и на темной улице, прорвалась наружу колючим, удушающим потоком. Я захлебывалась в слезах, размазывая тушь по лицу, а перед глазами стоял свет фар, несущийся прямо на меня.

— Я ненавижу это... Господи, как же я всё это ненавижу! — шептала я в пустоту, сжимая пальцами волосы.

Я ненавидела этот город, ненавидела «Мертвую петлю», ненавидела Даниэля и его банду, но больше всего я ненавидела свою беспомощность. Взгляд упал на часы: пол девятого вечера. Через час мне нужно стоять в зале, улыбаться пьяным ублюдкам и разносить шоты, пока мои руки дрожат так, что поднос ходит ходуном.

Я поднялась, пошатываясь, и побрела на общую кухню нашего блока. В голове пульсировала мысль: мне нужно что-то, что остановит эту дрожь. Что-то, что выключит страх.

На кухонной стойке, среди пустых коробок из-под пиццы, сиротливо стояла початая бутылка дешевого бурбона — видимо, кто-то из девчонок-соседок вчера не допил. Янтарная жидкость тускло поблескивала в свете кухонной лампы. Раньше я бы поморщилась, вспомнив лекции отца о «культуре пития», но сейчас этот бурбон казался мне единственным лекарством.

Я не стала искать стакан. Пальцы, всё ещё ледяные от пережитого ужаса, судорожно вцепились в холодное стекло бутылки. Первый глоток был самым сложным — горло перехватило спазмом, я закашлялась, чувствуя, как дешевое жгучее пойло прокладывает себе путь вниз, обжигая пищевод. Но я не остановилась.

Глоток. Ещё один. И ещё.

Я пила жадно, словно это была не выпивка, а противоядие. Бурбон на вкус отдавал старым деревом и чистым спиртом, но мне было плевать. Через пару минут я почувствовала, как по венам разливается густое, вязкое тепло. Дрожь в коленях начала затихать, а мир перестал казаться таким убогим.

Желудок протестующе сжался. Я вспомнила, что со вчерашнего вечера в нем не было ничего, кроме литров кофе. Если я сейчас не закину в себя хоть что-то, меня вывернет прямо здесь, на кухонном линолеуме.

Быстро рванула дверцу общего холодильника. На полке лежал чей-то контейнер с остатками подсохшей лапши и кусок вчерашней пиццы в засаленной бумаге. Я схватила пиццу и, не чувствуя вкуса, начала жевать её прямо холодной, запивая очередным глотком из бутылки. Тесто было резиновым, соус слишком кислым, но это помогло — тошнота отступила, а алкоголь перестал «бить» в голову, превращаясь в ровный, глухой гул где-то в затылке.

Я вернулась к бутылке. Половина уже исчезла.

Каждый новый глоток стирал детали того черного седана. Свет фар в моих воспоминаниях становился тусклее, угрожающая смс — просто набором нелепых букв на экране.

— Ну же, Эллин... — прошептала я, глядя на свои руки. Они почти не дрожали. — Ты просто делаешь свою работу.

Смертельный страх, который ещё десять минут назад заставлял меня выть на полу, трансформировался в странную, тяжелую уверенность. Я чувствовала себя так, будто на меня надели невидимый скафандр. Звуки стали тише, цвета — мягче.

Я подошла к зеркалу. Зрачки были огромными, почти скрывая серо-голубую радужку, а на щеках проступил лихорадочный румянец. Я выглядела... живой. Намного более живой, чем та бледная тень, что бродила сегодня по коридорам университета под надзором Даниэля.

Тщательно, слой за слоем, я начала накладывать маску. Консилер скрыл следы слез, тушь удлинила ресницы, сделав взгляд вызывающим, а яркая помада на губах поставила финальную точку в этом акте самообмана.

Я накинула пальто, спрятав под ним себя и свою уязвимость. Бутылка, оставленная на столе, была уже наполовину пуста. Я чувствовала себя достаточно пьяной, чтобы не бояться сдохнуть, и достаточно трезвой, чтобы дойти до клуба.

Путь до «Мертвой петли» прошел как в замедленной съемке. Я ехала в полупустом автобусе, заткнув уши наушниками, из которых на полной громкости играла какая-то попса, которую хотелось подпевать. Холодный ноябрьский воздух, пробивавшийся сквозь щели в окнах, больше не колол кожу — алкоголь создал внутри плотный, теплый кокон.

Я прислонилась лбом к стеклу, глядя на проплывающие мимо огни. Мир больше не казался враждебным; он стал похож на декорацию, в которой я главная актриса. Губы сами собой начали подпевать мотиву в наушниках, едва слышно, в такт вибрации двигателя. Я чувствовала себя странно расслабленной, почти невесомой. Страх перед черным седаном притупился, превратившись в неясное воспоминание о чужом кошмаре.

Выйдя на Олд-Роуд, я шла к клубу уверенной, чуть покачивающейся походкой, чувствуя, как бурбон мягко пульсирует в висках.

В раздевалке всё было как обычно, но я двигалась с новой, несвойственной мне грацией. Боди село идеально, подчеркивая каждый изгиб, который раньше я старалась спрятать. Поправив банты на чулках и бросив последний взгляд на свой лихорадочный румянец, я вышла в зал.

Грохот музыки обрушился на меня, как лавина. Басы вибрировали в грудной клетке, смешиваясь с ритмом моего сердца. Свет софитов резал полумрак, выхватывая из толпы лица, руки, стаканы.

Бруно стоял у барной стойки, проверяя счета. Когда я прошла мимо, он резко обернулся. Его тяжелый взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах и глазах. Он принюхался — я видела, как раздулись его ноздри. На мгновение мне стало холодно, но я не отвела взгляд. Я смотрела на него прямо, почти вызывающе.

— Эверхарт, — пробасил он, прищурившись. — Ты сегодня... какая-то другая.

— Пятница, Бруно, — ответила я, и мой голос прозвучал на удивление твердо, без тени той дрожи, что преследовала меня все эти дни. — Пора делать деньги.

Он наклонился ближе, обдавая меня запахом сигар.

— У меня для тебя новости. Та VIP-ложа, которую ты обслуживала в прошлый раз... я закрепил её за тобой на постоянку.

Я замерла, чувствуя, как приятное хмельное онемение на секунду дало трещину.

— Почему?

— Потому что поступила просьба, — Бруно криво усмехнулся, обнажая зубы. — И за эту просьбу очень неплохо заплатили сверху. Клиенту понравилось, как ты держишь поднос.

Он похлопал меня по плечу — слишком сильно, почти до боли.

— Будешь работать там — получишь прибавку к ставке в конце недели. Не разочаруй меня. И его.

Я кивнула, сжимая край подноса. Значит, Даниэль заплатил, чтобы я была рядом. Заплатил, чтобы иметь возможность смотреть на меня всю ночь и издеваться.

— Поняла, Бруно. Будет исполнено, — ответила я, и мой голос, подкрепленный алкоголем, прозвучал низко и уверенно.

Впереди была ночь. Пятница. Самое прибыльное и самое гнилое время в клубе. И теперь мне было почти всё равно, что именно произойдет за этими бархатными шторами.