Александра

— Вы представляете, он пригласил меня два раза на мазурку, а еще вальс и польку. Мазурку, маменька, он танцует бесподобно! — Лариса восхищенно рассказывала нам про свое знакомство с Топтовым. Вера с заинтересованной улыбкой держала сестру за руку, изредка поглядывая на нас с Лаптевым. Саша и Валентина о чем-то шептались, поглядывая в окошко повозки.

— Если он так тебе понравился, отчего ты не пригласила его к нам в гости? — снисходительно засмеялась Софья Николаевна.

— Маменька, — покраснела Лариса, — как можно? У Михаила Ивановича дела, наверняка он скоро уедет в Тверь, — она грустно опустила голову.

— Я думаю, Михаил посетит вас еще до нашего с Борисом отъезда, — улыбнулся Лаптев. — Не стоит вам так переживать.

— Саша, а ты где была? Татьяна Павловна сердилась что тебя нет. К балу тебя не было, ужинать ты опоздала, — нахмурилась Софья Николаевна.

— Мы с Александрой Евгеньевной решили немного прогуляться и забыли про время. Не вините ее, Софья Николаевна.

— А Верочка так чудно пела! А уж сыграла-то как хорошо! Особенно полечку, правда, Алексей Михайлович? — Лариса хитро изогнула бровь, глаза сияли озорством.

— Правда, — кивнул тот. — По приезде в Петербург тут же напишу княгине в Тверскую музыкальную академию. Вы просто обязаны показать свой талант.

По приезде в Ряжево Софья Николаевна погнала девушек спать, несмотря на бодрость и оживленность Ларисы. Мне же не спалось. Я решил пройтись до реки, чтобы хоть как-то дать мыслям в моей голове уложиться на свои места.

Меня переполняло счастье. Никогда еще на моей памяти я не чувствовал себя таким окрыленным, не чувствовал так и после.

На причале сидел Лаптев, какой-то сгорбившийся, маленький, как грустный ребенок.

— Алексей Михайлович? Что же вы тут сидите в одиночестве?

— Думаю, Бóрис.

— О чем же? — я сел рядом. Беспокойство Лаптева частично передалось и мне, но я был еще слишком счастлив чтобы обеспокоиться.

— О многом. В том числе и о наших девушках.

— Лариса Евгеньевна выглядит очень счастливой, — подбодрил его я. — Родись вы женщиной, стали бы отличной свахой, — но Лаптев на мою шутку даже не улыбнулся. — Что с вами?

— Со мной ничего, милый мой Бóрис, а вот что будет с вами...

— Да говорите же прямо, не томите!

— Я искал вас на приеме, во время бала, но наткнулся на Верочку. Бедная девочка так горько плакала, не могла успокоиться, хотя полчаса назад, когда пела, выглядела совершенно счастливой. Я спросил её, что же стряслось. Знаете, что она мне ответила, Бóрис? Что влюблена в вас, да-да, в вас, а вы глядите на одну лишь Сашу и, должно быть, уже потеряли от нее голову. Алексей Михайлович, говорит она мне, я же не глупее Ларисы, хоть и страшная трусиха, во мне нет Валечкиного спокойствия, нет ума Саши, нет живости Ларисы. Но мне так больно смотреть, что Бóрис Тимофеевич тонет рядом с Сашей, хоть вначале и не признавал ее. Я уверена, говорит, что влюбился он в нее с самого начала, как она спустилась, как поспорила с ним, потому что её невозможно не любить, ее все любят. А она смогла полюбить только однажды, но ее сердце разбили, и, боюсь, после этого она и потерялась в книгах, истории и политике.

— Что? Что вы такое говорите? — я был в недоумении. Верочка, тихая Верочка ревновала, мучалась и плакала. — Я не разбивал ее сердце.

— Не вы, Бóрис, — грустно покачал головой Лаптев. — Вы так влюблены, милый мой мальчик, что не посмеете ее ранить. А сделал это совершенно другой человек, три года назад. И виноват в том был я.

— Да что за тайны, Лаптев! — от негодования я даже вскочил. Я не понимал, совершенно не понимал, что такого мог сделать Лаптев, чтобы разбить сердце Александре, зачем Верочка рассказывала ему такие вещи, в порыве детской ревности.

— Три года назад мы с Семёном Хмельницким приехали сюда, навестить Валентину после замужества. Сонюшки с Верой и Ларисой не было, уехали в имение по делам. Саша, живая, веселая, романтичная девчушка, тотчас ему приглянулась. За неделю, что мы провели здесь, он успел сделать ей предложение, попросил ее руки у Евгения Димитровича, хоть Павел с Валентиной и были против. А потом он сбежал.

— Как сбежал? Куда?

— Мы не знаем. Саша тяжело заболела, хотела даже отравиться. А потом из Польши пришло письмо с ее кольцом и извинениями, мол, помолвка была шуткой, чувства заблуждениями, а сам он горячо любит свою жену-полячку. Саша помрачнела, ушла с головой в книги, потускнела, отдалилась ото всех, а тут вновь приехали вы, да по характеру точно Семён, вот в ней былые чувства и вспылали. Только не вас она любит, Бóрис, а Семёна Хмельницкого.

— Не может быть! — вскричал тогда я. — Вы лжете, Лаптев! Вы сговорились с Верой, которая сходит с ума от ревности!

— Успокойтесь, друг мой. Придется смириться.

— Но я не он! Не он, я люблю ее, у меня и в мыслях не было обманывать ее!

— Тем не менее, я думаю, нам лучше уехать, Бóрис, и как можно скорее, пока все не стало еще хуже.

— Я сегодня признался ей в своих чувствах, Лаптев, а она ответила мне, — прошептал я, сев на причал и обхватив руками голову.

— Тем хуже для вас и для нее, милый мой. Нам нужно уехать, пока все не стало еще хуже. Саша очень царственная, умная, красивая девушка, милый мой. Но влюблена она не в вас, а в образ мужчины, который когда-то был ее первой любовью.

— Не верю, не верю, — только и мог шептать я. — Неужели это правда, Лаптев? Неужели так?

— Боюсь что так, — сочувственно потрепал меня по плечу Лаптев, встал и ушел, оставив меня одного.

А я не понимал, зачем вообще согласился на эту поездку, зачем познакомился с этой семьей, зачем Лаптев позвал меня сюда.

— Боже мой, — прошептал я, уронив голову на руки. Сердце мое было в один вечер спасено и разбито.