Александра

— Но ведь у вас есть еще два дня! — возмущалась Софья Николаевна. — Отчего же вы так рано уезжаете?

— Дела, Сонюшка, дела.

— Неужели так срочно?

— Боюсь, что да.

Павел и Евгений Димитрович помогали нам уложить чемоданы в повозку. За ночь мы с Лаптевым собрали вещи, собираясь уезжать в Петербург, но Софья Николаевна надеялась пресечь это, пригласив нас погостить еще несколько дней.

— Все, Бóрис, — отряхнул руки Лаптев, отведя взгляд. — Пойдемте, попрощаемся.

Мы зашли в дом, собираясь зайти в гостиную, где сидела Валентина с Тимофеем и Семеном. Лаптев что-то отметил в бумагах, положив на комод, под тяжелый подсвечник, сторублевую ассигнацию и улыбнулся мне.

— Борис! — вдруг раздался голос с лестницы. На ступеньках стояла Саша, взволнованная, раскрасневшаяся. Она была в том же самом желтом платье, которое было на ней в день нашего приезда. — Борис! — она сбежала вниз, взяла мои руки в свои. — Неужели вы уезжаете?

— Да, — я не мог смотреть ей в глаза. Сердце мое готово было разорваться, так я любил ее, и так был раздавлен.

— Сходите, прогуляйтесь напоследок, — положил мне ладонь на плечо Лаптев.

Мы вышли за калитку, молча шагая к той самой березе возле реки. Саша не отпускала моей руки. Я заметил, что у нее дрожат губы. Кожа побледнела, а в глазах стоят слезы.

— Саша, — начал было я, но она замотала головой, глотая ртом воздух, чтобы удержать слезы.

— Борис, зачем вы уезжаете? — спросила она, повернувшись ко мне лицом. Она пыталась найти ответ в моих глазах, но я не мог на нее смотреть, отводил взгляд в землю. — Борис, я что-то сделала не так? — Саша обхватила мое лицо руками, а по ее щекам катились слезы. — Борис, Боря, Боренька, я люблю тебя, что же ты делаешь со мной? — приговаривала она, целуя мне щеки, лоб, губы.

И тут я не выдержал.

— Как вы можете говорить такое?! Я для вас всего лишь образ! Образ того, кто был вашей первой любовью! Если бы вы рассказали мне сразу, то я бы не ранил Верочку, не подставил бы свое сердце под удар и не сделал бы вам так больно сейчас! Я был влюблен в вас, я мечтал о том, чтобы жениться на вас и стать наконец счастливым, обрести семью. Но вы любите другого, обманываете и меня, и себя. Я не хочу ничего слышать ни о вас, ни о проклятом Семёне Хмельницком, — я молча стал пробираться сквозь заросли камыша.

— Что? — прошептала она. — Откуда вы знаете о нем? Почему вы решили, что я люблю его, а не вас?

Я не ответил, лишь шел к тропинке сквозь камыши. Голова гудела, а сердце будто сдавил каменный кулак.

— Борис, — прорыдала Александра, — вы еще любите меня?

Я не ответил. Только вышел на тропинку, направляясь к дому.

Позади раздался стон, а еще через мгновение — громкий всплеск воды.

— Саша! — закричал я, вновь бросаясь в гущу камыша. Какая-то слабость охватила меня. Я все шел и шел, раздвигая руками колышащийся на ветру камыш, но он словно держал меня, сделавшись бесконечным морем. — Саша!

По воде шла рябь от поднявшегося внезапно ветра. Листья березы затрепетали, как совсем недавно губы Саши. В темной глади воды — пустота. Я залез по колено в воду, затем по пояс. Позади раздались чьи-то крики, но я не слышал ничего. Только голос Саши, моей Сашеньки, беспрестанно звучал в голове, вновь и вновь повторяя: «Вы еще любите меня?»

Но вдруг, среди этой мокрой пустой черноты мелькнул луч. Я бросился в воду. Сейчас все будет хорошо. Я вытащу ее на берег, расцелую, и наплевать будет на Семена Хмельницкого, на Лаптева, Веру и Ларису, на Петербурга и княгиню Татьяну Павловну. Для меня существовали в тот миг только две вещи: мелькнувшая ткань простенького желтого платья и тёмные глаза, с любовью смотрящие в мои.

— Саша! — крикнул я, бросаясь в воду. Подхватив бездыханное тело ее, я с ужасом понял, что лицо у нее совсем побелело.

— Ну же, Бóрис, — у самого берега Лаптев помог мне уложить ее на землю, стал щупать пульс, проверять дыхание. В конце концов, он повернулся ко мне, посеревший. — Мне жаль... — пробормотал он.

Я не помнил себя. Я кричал, плакал, а Верочка гладила меня по плечу и тихонько напевала, пока я не впал в беспамятство. Позже я узнал, что они с Лаптевым прогуливались неподалеку, после услышав мои крики.

Мы не остались на похороны Саши. Я не увидел ее тела в последний раз. Помню, как горько плакала Софья Николаевна, уткнувшись в плечо мужа. И как бледный, словно мертвец, Павел помогал мне сесть в кибитку.

Прошло уже больше трех лет, а я все еще слышу ее голос, ее звонкий смех и ту последнюю фразу «Вы еще любите меня?» Сквозь года я вижу, как она расправляет складочки на моей рубашке, как спускается с лестницы в бальном платье, как мелькает в воде желтый лепесток.

Лариса вышла замуж за Михаила Топтова, переехала вместе с ним в Германию и теперь рисует пейзажи Мюнхена, улочки Берлина и выращивает цветы.

Лаптев и Верочка тоже поженились, совсем недавно. Он долго добивался ее, но в конце концов, она согласилась. Теперь Вера ждет ребенка, переехав в имение Лаптева совсем неподалеку от Ряжево. Меня приглашали на их свадьбу, но я отказался. Не мог больше видеть их лиц и слышать отголоски прошлого.

Валентина умерла, рожая второго ребенка. Павел — единственный, с кем я все еще поддерживаю связь. Мне кажется, нас связывает общее горе, а так же потеря близких людей. Он уединился в небольшом домике на краю Ряжево, воспитывает сына, изредка приезжая к семье Валентины. Семён еще мал, но уже рвется за Тимофеем, учиться и набираться ума. Жизнь их течет, продолжается. А моя, увы, утонула вместе с Сашей.

Девушка, таинственная, как морская пучина и открытая, свободная, словно ветер в поле. Она была прекрасна, словно маков цвет, загадочна, умна. Она звезда в темном небе, яркая и прекрасная.

И имя у нее таинственное, волшебное. Александра. Моя Саша.