Александра

Еще два дня пролетели в заботах. Я, уподобившись Лаптеву, сменил привычный костюм на русскую рубаху и сапоги. Все это мне принесла Александра на второй день нашего пребывания в Ряжево. Она почему-то не смотрела мне в глаза, я думаю, она сердилась на меня за наш первый спор, поэтому я замечал каждое движение ее белых рук и тонких пальцев.

Почему-то больше всего в этих изящных жестах мне запомнилось то, как ласково она разгладила каждую складочку на свернутой белой ткани и тут же убрала за ухо выбившуюся прядь. Это движение я помню до сих пор, и оно приплывает ко мне во снах и печальных думах.

На четвертый день Лаптев и Евгений Димитрович уехали в имение, помогать Валентине с приготовлениями к приему. Мы с Павлом решили покрасить перила на веранде, ставни и перила на балконах.

Верочка и Лариса по нашей просьбе пошли с Тимофеем и Семёном на речку, чтобы комнаты могли проветриться. Александра же переоделась в мужские шаровары и рубаху, чтобы помочь нам покрасить ставни.

Рукава рубахи были ей слишком широки и болтались, потому она постоянно закатывала их, несмотря на то, что они все равно спускались.

Мы с Павлом красили перила веранды, а она белила ступеньки, что-то весело напевая.

— Саша! — крикнул Павел, высовываясь из-за дальней перекладины. — Прочитай что-нибудь.

— Что тебе прочитать? — засмеялась она.

— Ну что хочешь.

— Хорошо.

Она последний раз провела краской по ступеням и, перепрыгнув через перекладину, которую красил я, вскочила на холмик возле кустов сирени.

— Царей и царств земных отрада, возлюбленная тишина, блаженство сел, градов отрада, коль ты полезна и красна! — начала она, размахивая руками, точно мальчишка, но читая звонко, громко и очень величественно.

Павел отложил кисть в сторону, облокотился на небеленный кусок перил, слушая ее голос.

«Какая же она странная, — подумал было я, но тут же эта мысль сменилась другой. — А все же Лаптев был прав. Она очень умна. Ей не место в Ряжево. Ее место рядом с императором, быть его женою».

— Науки юношей питают,
Отраду старым подают,
В счастливой жизни украшают,
В несчастный случай берегут;
В домашних трудностях утеха
И в дальних странствах не помеха. Науки пользуют везде! — спрыгнула она с пригорка, подбежала к Павлу, схватив его за руки. — Среди народов и в пустыне,
В градском шуму и наедине,
В покое сладки и в труде.

Тут она, кружась, отбежала от него и подошла ко мне, глядя прямо в глаза.

— Тебе, о милости источник,
О ангел мирных наших лет! — она взяла мою ладонь в ручку, словно призывая читать вместе с ней. И я поддался.

— Всевышний на того помощник,
Кто гордостью своей дерзнет,
Завидя нашему покою,
Против тебя восстать войною;
Тебя зиждитель сохранит
Во всех путях беспреткновенну
И жизнь твою благословенну
С числом щедрот твоих сравнит, — закончили мы в унисон. Я смотрел в ее орехово-карие глаза и вдруг понял, что не хочу выпускать ее ладонь, хочу говорить с этой девушкой ночами напролет, быть ее другом.

— Спасибо, — робко улыбнулась она, выпуская мою ладонь. — Паша! — обернулась она. — Я пойду красить в Ларисиной комнате.

— Хорошо, — кивнул он.

Александра убежала.

— Вам она понравилась, — протянул он, проводя испачканой рукой по темным кудрям.

— Нет. Просто я знаю эту оду. Она очень дерзкая и высокомерная девушка. Эти качества вкупе с гордостью затмевают ее ум.

— Не поверю вам ни на секунду, — усмехнулся Павел. — Вы до сих пор не можете признать ей поражения, о котором мне рассказывала Валентина, потому и говорите так. Но признайте одно: вы очарованы Сашей.

— Признаю, — улыбнулся я. — Что же с того?

— Саша очень гордая. Если вы хотите заручиться ее дружбой, никогда не обманывайте ее. Она мила, но ее характер отпугивает многих.

— Хорошо, — кивнул я. — Теперь красим ставни?

***

Вечером, когда Верочка, Лариса и мальчики вернулись с реки, я переоделся, поднявшись к комнате девушек, постучал.

Дверь мне открыла Лариса, с ворохом папильоток на белокурой голове.

— Боже мой, Борис Тимофеевич, — она захлопнула дверь, за которой тут же раздался звонкий смех, звуки возни. Дверь вновь открылась. За ней стояла Александра, улыбаясь.

— Добрый вечер, — чуть присела она в реверансе. — Что-то случилось?

— Нет-нет, Александра Евгеньевна. Я просто хотел пригласить вас прогуляться.

— Хорошо, — она кивнула, разгладив складки темно-синего платья. — Я сейчас спущусь, только шаль возьму.

Дул довольно сильный ветер, пригибающий особо тонкие березки к земле. Солнце начинало уклониться к закату, прячась за реку.

— Вам не холодно? — беспокойно нахмурилась Александра, спускаясь по ступеням и придерживая белую шелковую шаль.

— Нет, не беспокойтесь.

Я подставил ей руку, чтобы было удобнее идти, но она с улыбкой покачала головой, отчего ее темная толстая коса соскользнула с плеч.

— Вы хотели о чем-то поговорить? — спросила она, сворачивая в сторону деревни.

— Нет, — улыбнулся я. — Просто захотелось прогуляться с вами.

— Вы до сих пор обижены на меня, — улыбнулась и она. Я заметил, что она никогда еще за наше пребывание в Ряжево широко не улыбнулась, по-французски обнажая зубы, как это принято в петербургском обществе, а только легкая ненавязчивая улыбка розовых губ.

— Уже нет. Я все равно с вами не согласен, однако абсурдной вашу идею уже не нахожу.

— Хорошо, — кивнула она, глядя куда-то вниз и вдаль. — Алексей Михайлович говорил нам, что вы не хотели ехать к нам, потому что не любите деревню. Неужели в Ряжево настолько ужасно?

— Мне с детства некомфортно в деревне. Мой отец вывозил нас туда только пару раз. Один — когда умерла княгиня Елизавета, и мы должны были получить наследство, а другой — в день смерти матери. В тот день шел дождь, дорогу размыло, и телега с гробом матери застряла. Гроб открылся и мы с сестрой увидели ее мертвое тело, — Александра поежилась и плотнее укуталась в шаль. — Помню, мужики так грубо толкнули ее руку чтобы закрыть гроб. После этого во мне появилась некая неприязнь к деревне. Но в Ряжево довольно красиво и люди добрее терентьевских. Только зимой, я думаю, трудно что-либо делать.

— Да, вы правы. Зимой здесь не только снежно, но и чрезвычайно скучно. Лариса просто сходит с ума. Иногда нас приглашают на какие-то приемы или в гости, но мы еще ни разу не были в свете по-настоящему. Только Валентина ездила в Москву, на императорский прием, где они с Павлом и познакомились. Мне-то с Валей и здесь уютно, но Ларисе и Верочке необходимо общество. Они так обрадованы вашим приездом и приемом. Для них это первые развлечения за год.

— Прием в четверг, Александра...

— Саша, просто Саша, — перебила она меня, останавливаясь у березы, чтобы поправить туфельку на ноге.

— Тогда и я для вас просто Борис.

— Но только наедине, — кивнула она.

— Хорошо. Так вот... — я замялся. — В четверг в имении будет прием. Вы собираетесь поехать или же предпочтете остаться дома?

— Придется поехать. Татьяна Павловна почему-то очень любит нас с Верой.

— Вам так не нравятся приемы?

— Я ужасно танцую, в отличии от Ларисы, а петь — удел Веры.

— Саша, — она вздрогнула от непревычного от меня обращения, но тут же подняла глаза, — не сочтите меня наглецом, но если я буду с вами танцевать, вы поедете?

Девушка расхохоталась.

— Борис, вы очень смешной человек. Даже если бы вы и не пригласили меня таким нелепым образом, я бы все равно поехала, — она доверительно взяла меня за руку. — Обещаю вам, что буду весь вечер танцевать только с вами, если вам так угодно. Только за ваши оттоптанные ноги я не отвечаю.

— Большое спасибо, — я прижал ее пальцы к губам, но она тут же испуганно отдернула руку, точно обожглась.

— Не надо, Борис, — в ужасе прошептала она, отвернувшись и обняв ствол березы.

— Что-то не так?

— Могу я вас просить об одной вещи?

— Конечно, Саша.

— Не влюбляйтесь в меня. Никогда и ни за что не влюбляйтесь в меня, Борис. Пообещайте мне.

— Обещаю, — сказал я.

Но было уже поздно.