Александра

На следующее утро я, Лаптев, Павел и муж Софьи Николаевны поехали в деревню, пересчитывать телят.

— Зачем вы это делаете? — поинтересовался Лаптев у Евгения Димитровича.

— Чтобы знать, сколько заготовить сена на зиму, кому нужно хлев починить, чтобы коровы не померзли, у кого быки будут, желает ли кто-нибудь продать их, — с улыбкой объяснил Павел. — Это, барин, наша забота год от году. Как у вас вечер от вечера приемы и балы, так у нас день за днем кипит работа. Всему свое место.

— Как верно сказано, — улыбнулся Лаптев. — Сколько же у вас душ, Евгений?

— Душ восемьдесят, Алексей Михайлович, — обернулся тот, крепко держа вожжи. — Да и того много. Ведь каждому дом построить, поля выделить, коней купить, коров, свиней. А нам-то таких деньжишь неоткуда взять, вот и экономим на чем можем, мы деревенским помогаем, а они нам. Как помру, так все это Павлу отойдет. Он-то хозяин получше меня будет. Да и Валюша деньгами лучше распоряжается.

— Будет вам, Евгений Димитрович, — отмахнулся Павел. — Сами говорили, каждому свое место.

— Это точно, — вздохнул Евгений Димитрович, подстегивая лошадь.

До вечера мы пробыли в деревне, ходя по дворам, спрашивая у мужиков про телят, коров и хлева. Павел и Лаптев расспрашивали, Евгений Димитрович осматривал коровьи дома, а я записывал, кому, что и во сколько это обойдется.

— Ой доро-о-оженька, дорога-а, — затянул на обратном пути Павел, завладевший вожжами. — Да-алека и долга.
И куда-а-а бы привела-а...

— Ре-ечка наша Во-олга, — подхватил Евгений Димитрович, весело подмигнув Павлу.

— Бурело-омы и проле-есок
Где-е-то завиднелись.
А мы е-е-дем, едем, е-еде-ем
На-а деревню лесом, — пропели они оба, и тут, к моему удивлению, Лаптев начал петь своим глубоким чистым басом.

— Пролета-а-ают в небе птицы,
Ми-и-имо мелькут версты.
Коли жи-и-ить, так уж с мечтой,
Та-ак-то будет про-още.

Они пели, три сильных мужских голоса разрезали вечернюю тишину, а я начинал понимать, что Лаптев, совершенно светский и Петербургский человек, здесь становился совсем другим — простым деревенским мужиком, работящим и спокойным. Я знал, что его матушка была из деревенских, он сам — внебрачный сын Ильи Лаптева, который признал десятилетнего Алешеньку своим сыном и забрал его к себе на воспитание. Но никогда я не мог и подумать, что он питает такую любовь к русской деревне, такую, что готов привить ее мне.

На крыльце нас встретила Александра, держа на руках племянника. Простое синее платье, белая шаль на плечах, длинная коса, змеей спускающаяся по плечам освещались со спины лучами заходящего солнца, отчего девушка стала похожа на Деву Марию, писанную на иконе для Исакиевского собора.

— Сашенька! — крикнул Евгений Димитрович дочери. — Позови мать, пущай на стол накроют.

— Уехала она, — ответила Александра, когда отец спрыгнул с телеги. — Они с Верой уехали в имение, встречать Татьяну Павловну.

— Ах ты черт, свалилась на нашу голову, — плюнул на землю тот. — Надолго?

— На неделю, папенька. В четверг устроят прием, а в пятницу вечером она уедет.

— Да уж, — покачал головой Павел, — немало. Но в имении ей будет куда удобнее, чем в Ряжево.

Когда мы с Лаптевым поднялись в гостиную, я спросил у него:

— У Софьи Николаевны есть имение?

— Да. Мой отец подарил ей, когда она вышла замуж.

— Отчего тогда они не живут в нем? С такой большой семьей куда удобнее жить в большом доме.

— Понимаете, Бóрис, Сонюшка никогда не любила пышности. К тому же жить там куда дороже, нежели здесь. А еще Ряжево ближе к деревням.

— Что же тогда их родственнице не погостить здесь? Место, я думаю, Софья Николаевна нашла бы.

— Графиня Быкова совсем как вы, Бóрис, — усмехнулся Лаптев, — терпеть не может деревни, а тем более длительного пребывания в ней. А еще она очень любит устраивать приемы. Именно поэтому ей будет лучше в имении. Ряжево не для нее.

Мы спустились на веранду к сумеркам. Александра зажгла лампу над столом, и теперь к ней тянулись светлячки, создавая ощущение уюта. На стол постелили простую белую скатерть, в центре поставили невысокую вазу с цветами. Александра расставила чашки с чаем и села на скамеечке, вглядываясь в сумеречную мглу далекого ржаного поля.

Лариса сидела в кресле, точно настоящая княгиня или графиня, а подле нее, на полу устроилась Верочка, поджав под себя ноги. Лариса заплетала сестре косы, а та о чем-то весело, но тихо рассказывала. Обе были в скромных девичьих платьицах, босые и совершенно очаровательные.

— Где Семён? — спросил Павел, садясь за стол.

— Они с Тимошкой уже спят, — улыбнулась Александра, подперев рукой голову. — Ну что там ваши телята?

— Марье опять коровник нужно чинить, — проворчал Евгений Димитрович, откусывая пирог. — Что ни год — опять коровник в щепки. То медведь, то грозой попало, то муж по пьяни топором на дрова, — девушка тихо засмеялась. — Ну чего смеешься, ведь это все денег стоит.

— Знаю, батюшка, — она продолжала смеяться, как-будто где-то в дали звенит колокольчик. — Просто это так забавно, слушать из года в год ваше ворчание на Марью. Она ведь совершенно простодушна, ей невдомек, что это стоит нам денег. Вы предлагаете помощь, она ею пользуется. Вот скажите мне, papá, есть ли ей польза от того, что вы каждый год чините ей этот проклятый коровник? Какой смысл каждый год ломать его, чтобы заново отстроить?

— Ты права, — Евгений Димитрович поцеловал дочь в лоб. — Алексей Михайлович, могли бы вы устроить мою голубку в Петербурге? Соня говорила про пансионат или институт для девушек, я уж не знаю.

— Думаю, княгиня Кракова с удовольствием пригласит Александру пожить у себя с полгода, а к ноябрю, я думаю, мы могли бы устроить ее в пансионат для благородных девиц. В дальнейшем, если вам, Саша, будет интересно, вы сможете быть фрейлиной при дворе или устроиться учительницей в женскую школу. Только ради бога! Никогда не идите в актрисы! Приличным девушкам даже близко нельзя подходить к театру.

— Отчего же? — вдруг спросила Лариса. — Я думаю, я могла бы стать актрисой. Конечно, Саша для этого негодится, но я бы могла стать довольно хорошей в этом деле.

Лаптев, Павел и Александра рассмеялась в один голос. Я тоже позволил себе легкую усмешку.

— Отчего же вы смеетесь? — впервые за два дня подала голос Верочка, тут же густо покраснев.

— Актрисами становятся только блудницы, Верочка, — ласково улыбнулся Павел. — Может быть, вы бы и стали хорошими актрисами, но хорошими блудницами — никогда.

— Когда-нибудь эта профессия станет прекрасной и уважаемой, приносящей авторитет. Но не в наш век и не в России, — покачал головой Лаптев. — Если бы вы, Лариса, родились бы лет на семьдесят позже нашего времени, где-нибудь во Франции или Италии, то поверьте мне, вы бы стали великолепной актрисой. А вам, Верочка, я бы советовал побольше музицировать и переехать в Тверь. Вы еще можете стать знаменитой оперной певицей, только нужно начать, — он доверительно наклонился к Верочке, ласково похлопав ее по руке.

— Спасибо, — кивнула она, вновь покраснев.

— Ну, а теперь, я думаю, нам всем следовало бы отдохнуть, — улыбнулся Лаптев, помогая Александре убрать со стола.