Александра

Уж не знаю, достойна ли вашего внимания история моей встречи с Сашей, но поверьте мне, я никогда не встречал девушки мудрее, грациознее, очаровательней чем она. Если бы все случилось иначе, я уверен, она покорила бы и ваши, захмелевшие от петербуржской томной неги сердца.

Все мы знали Алексея Михайловича Лаптева, первого кутилу и серцееда Петербурга, помимо Онегина. Он, несмотря на всю свою любовь к дамским прелестям и хорошему вину, был весьма образованным, честным, любознательным человеком, искренне обожающим поэзию, толстые голландские книги по физике, философские размышления и горячие политические споры. Да, каждый из вас наверняка с улыбкой вспомнил этого многогранного и загадочного человека.

Вы спросите, а к чему это я завел речь об Алексее Михайловиче? Лишь потому, что именно с него началась моя с Сашей история.

Мы с Алексеем Михайловичем как-то сидели в салоне у него на квартире и пили кофий, обсуждая уже давно отгремевшую битву при Ватерлоо. Беседа шла своим чередом, как вдруг Алексей Михайлович спросил меня:

— А вы, Борис, — только Лаптев называл меня так, делая ударение на первом слоге, — бывали в деревне?

— Право, я родился недалеко от Терентьевки, вы же знаете, Алексей Михайлович.

— Нет, мой милый, не в имении, а в самой деревне хоть разок бывали? — Лаптев склонился ко мне, с интересом отпивая кофий из фарфоровой чашки.

— Ну... Если с такой стороны, — замялся я, — то нет, не бывал.

— Тогда, Борис, вам стоит съездить со мной в Ряжево, навестить мою племянницу Соню.

— Что вы, Алексей Михайлович, не стоит.

— Стоит, мой друг, стоит. Это послужит вам хорошим жизненным уроком, наберетесь опыту.

Я тогда подозревал, что хитрец Лаптев неспроста предложил мне эту поездку. Намедни я как раз яростно спорил с Петром Морозовым о том, что в деревне человек совершенно дичает, а Лаптев, быть может, стал свидетелем этой дискуссии.

Но делать было нечего, а потому спустя две недели мы прибыли в Ряжево. Вопреки моим ожиданиям деревенских гнилых развалюх, повозка остановилась возле невысокого, но аккуратного двухэтажного дома, который с большой натяжкой можно было назвать поместьем.

Нас встретила Софья Николаевна, чуть полноватая, высокая, румяная женщина. Она выбежала из дома, не остановившись чинно на крыльце, как подобает помещице, а подбежала к Лаптеву и расцеловала его, едва тот вылез из кибитки.

— Дядюшка, мы вас ждали! Евгений уже измаялся весь, приказал обед без вас не подавать, а вы уже тут как тут! — весело щебетала она.

— Ну, голубка, будет, будет. Пусть Васька занесет вещи в комнаты, мы переоденемся к обеду и уж тогда со всей твоей семьей познакомимся, — Алексей Михайлович нежно поцеловал племянницу в лоб.

Обед подали на веранду, где за длинным столом, накрытым вышитой белоснежной скатертью, расположилась вся семья Софьи. Чего только на нем не было! На большом блюде лежали горой пирожки, чуть в стороне стоял чугунок с кашей, огромная буханка пышного и ароматного хлеба и крынки с молоком, квасом, теплым киселем.

— Валюша, сбегай за Павлом, — ласково обратилась Софья Николаевна к старшей дочери. — И позови Сашу, опять запропала. — Хозяйка обернулась к нам. — Дядя, Борис Тимофеевич, это мой муж Евгений Димитрович, — она указала на коренастого загорелого мужчину, крепкого, голубоглазого и светло-русого.

— Здравствуйте, — кивнул с улыбкой Евгений Димитрович, жестом приглашая нас за стол. — Угощайтесь. Как говорится, чем богаты.

— Мою старшую, Валюшу, вы видели, это Верочка, а это Лариса, — две девушки, учтиво кивнули, тут же смущенно захихикав и подталкивая друг дружку локтями. Это мой сынок Тимофей, — она потрепала по голове мальчонку, деловито считающего картошку в миске. — Ой, что же это я, садитесь, садитесь, кушайте.

Пришла Вера с мужем Павлом, неся на руках годовалого сынка. Она заботливо усадила мать за стол, принесла откуда-то, луку, миску соленых грибов.

— Саша! — крикнула она, ставя на стол кринку молока. — Тебя уже все заждались.

Я в это время исподлобья рассматривал дочерей Софьи Николаевны. И Вера, и Валентина были точь в точь похожи на мать: те же темные волосы и глаза, плавная, женственная, чуть полноватая фигура, только ростом походили на отца.

Лариса же, светловолосая, невысокая, тоненькая, но крепкая, точно нимфа, хитро глядящая на меня голубыми глазками, готовая заворожить и завести в чащобу, как одна капля воды похожа на другую, походила на отца и брата.

И Лариса, и Верочка частенько поглядывали на меня, пожимая плечиками и хихикая, изредка перешептываясь меж собою. Валентина ласково смотря на мужа, наливала ему квас, дула на кашу, чтобы сыну не было горячо.

— Саша! Ну сколько можно! — крикнула Софья Николаевна, но тут уже опоздавшая дочь сама спустилась по лестнице, чинно, придерживая край простенького желтого платья, точно сама императрица Елисавета Петровна спускалась обедать с нами на этой скромной веранде.

— Полно кричать, maman, — девушка поцеловала отца в щеку и села на свое место рядом с Ларисой. — Я читала, оттого не слышала вас с Валей.

— Читала она, — проворчала Софья Николаевна. — Вот, дядя, моя дикарка, Александра. Саша, это Алексей Михайлович и Борис Тимофеевич, наши гости.

— Здравствуйте, — полуулыбнулась Александра, положив себе в миску каши и взяв из рук Павла ломоть хлеба.

«Ишь, какая гордая, — подумал тогда я, — даже не улыбнется, не поздоровается с гостями.

— Ну-с, дядюшка, — улыбнулась Софья Николаевна, вытирая рот Тимофею, — надолго ли вы к нам?

— На две недели, Сонюшка. — Две недели! Целых две недели в этой глуши! — Но мы чем сможем, тем и будем помогать вам, чтобы не быть нахлебниками.

После обеда Валентина и Александра убрали стол, Павел и Евгений Димитрович ушли работать, Лаптев, я, Софья Николаевна, Верочка и Лариса сели играть в дурака. Валентина вязала, на полу Тимофей расставлял свою деревянную армию, а Александра читала какой-то весьма внушительный том в коричневой обложке.

— Борис Тимофеевич, — спросила Лариса, изящным движением убирая волосы за спину, — что нового в Петербурге?

— Много всякого, Лариса Евгеньевна. Балы, приемы, спектакли, выступления.

— Лариса, не докучай гостям, — проворчала Софья Николаевна, подкидывая Лаптеву шестерку.

— Все в порядке, — улыбнулся я. — Лаптев считает, что Пушкин есть светило русской литературы, однако ж при всем его таланте он довольно-таки глуп. Рисковать своей головой вместе с декабристами, когда его уважал сам император — более чем неразумно.

— Зато вся страна теперь знает, что декабристы сделали первый шаг. А хоть после первого толчка баррикады не рушатся, но за первым идут и остальные, мощь которых снесет все преграды, — подала голос Александра.

— Может быть, не стоит их рушить? Крестьяне уже больше ста лет находятся в подчинении у помещиков. Что они будут делать без них? Они же словно стадо овец: куда погонят, туда и бегут. Ну допустим, они получат свою свободу. Но не будут знать что с ней делать. И вымрут все, и крестьяне, и помещики.

— Я думаю, сударь, вы очень низкого мнения о низших сословиях. Вспомните, Ломоносов был из крестьян. Но какой был человек! Продолжение Петровых мыслей.

— Ломоносов был исключением. Но все остальные, как видите, им не стали.

— Может быть и не стали такими же выдающимися, но умных людей среди крестьян достаточно, как и глупцов среди дворян! — Александра вновь углубилась в чтение. Щеки ее пылали.

Лаптев громко расхохотался.

— Борис, вас победили в этой дуэли. Сразили наповал! Браво, милая, браво!

Я заметил, что Валентина тоже улыбается, искоса поглядывая то на сестру, то на меня.

— Я думаю, все равно каждый остался при своем мнении.

— Ну не обижайтесь, друг мой, не стоит. Лучше прогуляемся, тем более, что я проиграл.

— Ну что же, пройдемся.

Мы с Лаптевым шли по тропинке к реке, он изредка посмеивался, но чаще любовался окрестностями: густой темный лес с едва заметными березами, далекая деревня, бесконечное ржаное поле, растворяющееся где-то в дали.

— Умная девушка, — вдруг сказал он.

— Кто?

— Александра. Под стать вашему характеру. Вы стоите друг друга. Оба такие пылкие, гордые. По сравнению с сестрами она просто императрица.

— Вы находите?

— Конечно нахожу, Борис. Неужели вы бы предпочли такой девушке глупейшую Верочку или эту жеманную Ларису? Знаете кого она мне напоминает?

— Княгиню Кракову, — кивнул я. — Я тоже об этом подумал, но у той есть хоть имя, за которое она и получает столько уважения. Лариса не столько глупа, сколько высокомерна, я думаю. Но гонора в отличии от сестры у нее поменьше.

— Не путайте гонор и достоинство, Борис. Она живет среди крестьян, ее отец практически крестьянин. А вы своим высказыванием оскорбили ее. Вот она и парировала ваши нападения. Причем, отдайте ей должное, весьма достойно.

— Как скажете, Алексей Михайлович, — покачал головой я, хотя мы оба знали, что я остался при своем мнении.