Список литературы для чтения летом

   Камень Мазарини

Доктору Уотсону было приятно снова очутиться на

Бейкер-стрит, в неприбранной комнате на втором этаже, этой

исходной точке стольких замечательных приключений. Он взглянул

на таблицы и схемы, развешанные по стенам, на прожженную

кислотой полку с химикалиями, скрипку в футляре, прислоненную к

стене в углу, ведро для угля, в котором когда-то лежали трубки

и табак, и, наконец, глаза его остановились на свежем

улыбающемся лице Билли, юного, но очень толкового и

сообразительного слуги, которому как будто удалось перекинуть

мостик через пропасть отчуждения и одиночества, окружавшую

таинственную фигуру великого сыщика.

-- У вас тут все по-старому. И вы сами нисколько не

изменились. Надеюсь, то же можно сказать и о нем?

Билли с некоторым беспокойством посмотрел на закрытую

дверь спальни.

-- Он, кажется, спит, -- сказал он.

Стояла ясная летняя погода, и было только семь часов

вечера, однако предположение Билли не удивило доктора Уотсона:

он давно привык к необычному образу жизни своего старого друга.

-- Это означает, если не ошибаюсь, что ему поручено дело,

не так ли?

-- Совершенно верно, сэр. Он сейчас весь поглощен им. Я

даже опасаюсь за его здоровье. Он бледнеет и худеет с каждым

днем и ничего не ест. Миссис Хадсон его спросила: "Когда вы

изволите пообедать, мистер Холмс?" -- а он ответил: "В половине

восьмого послезавтра". Вы ведь знаете, какой он бывает, когда

увлечен делом.

-- Да, Билли, знаю.

-- Он кого-то выслеживает. Вчера он изображал рабочего,

подыскивающего место. А сегодня нарядился старухой. И так

похоже, что я совершенно не узнал его, а уж я бы, кажется,

должен знать его приемы.

Усмехнувшись, Билли указал на необыкновенно потрепанный

зонтик, прислоненный к дивану.

-- Это одна из принадлежностей костюма старухи.

-- Но какое у него на этот раз дело, Билли?

Билли понизил голос, словно речь шла о великой

государственной тайне.

-- Вам я, конечно, скажу, сэр. Но, кроме вас, этого никто

не должен знать. Это то самое дело о бриллианте короны.

-- Вы говорите о похищении камня в сто тысяч фунтов?

-- Да, сэр. Они должны разыскать его во что бы то ни

стало. И премьер-министр и министр внутренних дел были у нас и

сидели вот на этом самом диване. Мистер Холмс был очень любезен

с ними. Он совсем не важничал и пообещал сделать все, что

только можно. И потом еще лорд Кантлмир...

-- Вот как?

-- Да, сэр, вы понимаете, что это значит. Он, если только

можно так выразиться, ужасно заносчивый. Я могу иметь дело с

премьер-министром и ничего не имею против министра внутренних

дел -- он производит впечатление воспитанного и любезного

человека, -- но этого лорда я совершенно не выношу. И мистер

Холмс тоже. Дело в том, что он не верит в мистера Холмса и

возражал против того, чтобы ему поручили дело. Мне кажется, он

был бы даже рад, если бы мистер Холмс с ним не справился.

-- И мистер Холмс это знает?

-- Не было еще такого случая, чтобы мистер Холмс

чего-нибудь не знал.

-- Ну, я очень надеюсь, что он справится и лорд Кантлмир

будет посрамлен. Послушайте, Билли, зачем эта занавеска на

окне?

-- Мистер Холмс повесил ее три дня тому назад. У нас там

есть кое-что любопытное. -- Билли подошел и отдернул занавесь,

отделявшую комнату от оконной ниши.

Доктор Уотсон невольно вскрикнул от удивления. Перед ним в

глубоком кресле сидела точная копия его старого друга, и халат

и все остальное были в точности как у Холмса, лицо, на три

четверти обращенное к окну, было слегка наклонено вниз, словно

над невидимой книгой. Билли снял голову с туловища и подержал

ее в руках.

-- Мы придаем ей различные положения, чтобы было больше

похоже на живого человека. Если бы штора не была спущена, я бы,

конечно, не решился ее трогать. Когда штора не задернута, ее

видно с той стороны улицы.

-- Однажды у нас уже было что-то в этом роде.

-- Меня тогда еще здесь не было, -- сказал Билли. Он

раздвинул шторы и выглянул на улицу. -- За нами из того дома

ведут наблюдение. Вон в окне человек, хотите посмотреть?

Уотсон сделал шаг вперед, но в это время дверь спальни

отворилась, и оттуда появилась худая и длинная фигура Холмса;

лицо его осунулось и побледнело, но держался он, как всегда,

бодро. Одним прыжком он очутился у окна и поправил штору.

-- Довольно, Билли, -- сказал он, -- вы рисковали жизнью,

а как раз сейчас вы мне очень нужны. Рад вас видеть, Уотсон, в

вашей старой квартире. Вы явились в критическую минуту.

-- Я это чувствую.

-- Можете идти, Билли. Не знаю, как быть с этим мальчиком.

Насколько я вправе подвергать его опасности.

-- Какой опасности, Холмс?

-- Опасности внезапной смерти. Я не удивлюсь, если сегодня

вечером что-нибудь произойдет.

-- Но что именно?

-- Например, меня убьют.

-- Не может быть, Холмс, вы шутите!

-- Даже при моем отсутствии юмора я мог бы придумать

лучшую шутку. Но пока что мы можем наслаждаться жизнью, верно?

Спиртные напитки вам не противопоказаны? Сифон и сигары на

прежнем месте. Надеюсь, вы еще не презираете мой жалкий табак и

трубку? В эти дни они должны заменить мне еду.

-- Но почему вы отказываетесь от еды?

-- Потому что голод обостряет умственные способности. Мой

дорогой Уотсон, вы, как врач, должны согласиться, что при

пищеварении мозг теряет ровно столько крови, сколько ее

требуется для работы желудка. Я сейчас один сплошной мозг. Все

остальное -- не более чем придаток. Поэтому я прежде всего

должен считаться с мозгом.

-- Но вы говорили о какой-то опасности, Холмс?

-- Ах да, на всякий случай вам, пожалуй, не мешает

обременить свою память адресом и именем убийцы. Вы сможете

передать эти сведения в Скотленд-Ярд в виде прощального привета

от преданного Холмса, Его зовут Сильвиус, граф Негретто

Сильвиус. Запишите: Мурсайд-Гарденс, 136, Норд-Вест. Готово?

Честное лицо Уотсона нервно подергивалось. Ему было

слишком хорошо известно, что Холмс никогда не останавливался ни

перед какой опасностью и скорее склонен был недооценивать ее,

чем преувеличивать. Уотсон не привык тратить время даром и

решительно поднялся.

-- Можете располагать мной, Холмс, в ближайшие дни я

совершенно свободен.

-- В моральном отношении вы нисколько не изменились к

лучшему, Уотсон. Ко всем вашим старым порокам добавился еще

один -- вы научились лгать. Весь ваш вид говорит о том, что выp>

загруженный работой врач, которого осаждают больные.

-- Среди них ни одного сколько-нибудь серьезного. Но разве

вы не можете арестоватъ этого человека?

-- Конечно, могу, Уотсон, поэтому-то он так и беспокоится.

-- Так в чем же дело?

-- Дело в том, что я не знаю, где бриллиант.

-- Ах да, Билли рассказывал -- бриллиант короны.

-- Вот именно, огромный желтый камень Мазарини. Я

расставил сети, и рыбка уже попалась, но я еще не получил

камня. Какой мне толк забирать грабителей? Разумеется, мир

станет лучше, если всех их посадить за решетку. Но у меня

другая цель -- мне нужен камень.

-- Так, значит, граф Сильвиус -- одна из попавшихся рыбок?

-- Да, и при этом акула, которая кусается. Другой -- Сэм

Мертон, боксер. Сэм -- неплохой парень, но граф использует его

для своих целей. Он не акула, а всего только глупый

большеголовый пескарь. Но все равно он тоже бьется в моих

сетях.

-- А где этот граф Сильвиус?

-- Я сегодня все утро провел у него под самым носом. Вы

ведь видели меня в роли старухи. Но так удачно, как в этот раз,

у меня еще никогда не получалось. Граф даже поднял мой зонтик

со словами "Позвольте мне, сударыня", он ведь наполовину

итальянец и, как истинный южанин, умеет быть чрезвычайно

любезным, если только он в духе, но если не в духе, -- это

сущий дьявол. Как видите, Уотсон, в жизни случаются

прелюбопытные вещи.

-- Но это могло кончиться трагически.

-- Не спорю. Я шел за ним до мастерской старого Штраубензе

на Майнорис. Ему там изготовили духовое ружье -- великолепная

штука, и, если не ошиблось, сейчас она находится в окне

напротив. Вы видели манекен? Ах да, Билли вам показывал. В

любой момент в эту прекрасную голову может угодить пуля. В чем

дело, Билли?

Билли вошел с карточкой на подносе. Холмс взглянул на

карточку; брови его поднялись, и на губах появилась усмешка.

-- Он решил пожаловать сюда собственной персоной. Этого я

не ожидал. Надо хватать быка за рога, Уотсон. Этот человек

способен на все. Вы ведь, наверное, слышали, что граф --

знаменитый охотник на крупного зверя. Если ему удастся

заполучить в свой ягдташ и меня. Это будет достойным и

блестящим завершением его спортивной карьеры. Он, конечно,

чувствует, что я вот-вот его настигну,

-- Пошлите за полицией.

-- Вероятно, я так и сделаю, но не сейчас. Поглядите

хорошенько, Уотсон, нет ли кого на улице.

Уотсон осторожно выглянул из-за шторы.

-- Какой-то верзила стоит около двери.

-- Ну так это Сэм Мертон, преданный, но не слишком далекий

Сэм. Где же этот джентльмен, Билли?

-- В приемной, сэр.

-- Когда я позвоню, впустите его.

-- Слушаюсь, сэр.

-- Если меня не будет в комнате, все равно впустите его.

-- Слушаюсь, сэр.

Уотсон подождал, когда закроется дверь, и затем с

горячностью обратился к своему собеседнику:

-- Послушайте, Холмс, это просто невозможно. Это же

отчаянный человек, он ни перед чем не остановится. Может быть,

он пришел сюда, чтобы убить вас.

-- Что же, я нисколько не удивлюсь.

-- В таком случае, я останусь с вами.

-- Ваше присутствие может очень помешать.

-- Ему?

-- Нет, мой дорогой, мне.

-- И все-таки я не могу оставить вас одного.

-- Нет, Уотсон, вы можете и должны это сделать, вы еще

никогда не выходили из игры. Я уверен, что и на этот раз вы

доведете ее до конца. Этот человек явился сюда ради своих

целей, но, возможно, он останется здесь ради моих. -- Холмс

вытащил записную книжку и написал несколько строк. -- Поезжайте

в Скотленд-Ярд и передайте эту записку Югелу из отдела

уголовного розыска. Возвращайтесь обратно с полицией, и тогда

графа можно будет арестовать.

-- Я охотно помогу вам в этом.

-- Надеюсь, до вашего возвращения у меня как раз хватит

времени, чтобы выяснить, где камень.

Холмс позвонил.

-- Пожалуй, нам лучше выйти через спальню. Чрезвычайно

удобно иметь второй выход. Я предпочитаю поглядеть на свою

акулу так, чтобы она меня не видела, и, вы ведь знаете, для

таких случаев у меня кое-что придумано.

Таким образом, когда через минуту Билли впустил Сильвиуса,

в комнате никого не было. Знаменитый стрелок, спортсмен и франт

был крупный смуглый мужчина, его огромные черные усы прикрывали

тонкий жестокий рот, над которым нависал длинный крючковатый

нос, напоминавший орлиный клюв. Он был хорошо одет, но его

яркий галстук, сверкающая булавка и блестящие кольца слишком

резко бросались в глаза. Когда дверь за ним затворилась, он

свирепо и вместе с тем испуганно огляделся, словно ожидая на

каждом шагу ловушки. Вдруг он резко вздрогнул, заметив у окна

безмятежно склоненную голову и воротник халата, видневшийся

из-за спинки кресла. Сначала на его лице выразилось полнейшее

изумление. Затем черные глаза убийцы радостно сверкнули. Он еще

раз осмотрелся кругом, чтобы убедиться, что его никто не видит,

и затем, приподняв свою тяжелую палку, подкрался на цыпочках к

молчаливой фигуре. Он уже присел, чтобы сделать последний

прыжок и нанести удар, как вдруг из открывшейся двери спальни

его остановил спокойный и насмешливый голос Холмса:

-- Смотрите, не разбейте ее, граф!

Убийца отступил назад, его перекошенное лицо выражало

изумление. Он снова приподнял опущенную было трость, словно

желая перенести свою ярость с изображения на оригинал, но в

твердом взгляде серых глаз и насмешливой улыбке Холмса было

что-то, заставившее его руку снова опуститься.

-- Прелестная вещица! Работа французского мастера

Тавернье. Он так же ловко делает восковые фигуры, как ваш

приятель Штраубензе -- духовые ружья.

-- Духовые ружья? Не понимаю, сэр, что вы хотите этим

сказать.

-- Положите шляпу и трость на столик. Вот так, благодарю

вас. И, пожалуйста, присядьте. Быть может, вы заодно вытащите и

свой пистолет? Впрочем, если вы предпочитаете сидеть на нем, я

не возражаю. Вы пришли очень кстати, мне необходимо с вами

поговорить.

Граф угрожающе нахмурил свои густые брови.

-- Я тоже хотел сказать вам пару слов, Холмс. Поэтому я и

пришел. Не стану отрицать -- я только что собирался размозжить

вам голову.

Холмс присел на краешек стола.

-- Я так и понял, что вам взбрело на ум нечто подобное. Но

почему я заслужил такое внимание с вашей стороны?

-- А потому, что вы слишком много себе позволяете, мне это

начинает действовать на нервы. Потому что вы рассылаете своих

приспешников следить за мной.

-- Я никого не посылал, даю вам честное слово.

-- Не говорите глупостей. Я видел, что за мной следят. Но

мы еще посмотрим, кто кого, Холмс.

-- Разумеется, это мелочь, граф Сильвиус, но я попросил бы

вас обращаться ко мне, соблюдая правила вежливости. Вы

понимаете, что по роду своей деятельности мне пришлось бы быть

на ты с доброй половиной преступников, и согласитесь, что я не

могу делать ни для кого исключения, дабы не вводить в соблазн

других.

-- Ладно, пусть будет мистер Холмс.

-- Прекрасно! Однако, уверяю вас, вы ошибаетесь,

утверждая, будто бы я пользуюсь агентами.

Граф Сильвиус презрительно рассмеялся.

-- Не думайте, что я глупее вас и ничего не замечаю. Вчера

это был какой-то спортсмен. Сегодня -- старуха. Они ни на

минуту не выпускали меня из виду.

-- Вы мне льстите, сэр. Старый барон Даусон за день до

того, как его повесили, сказал, что театр потерял в моем лице

ровно столько же, сколько выиграло правосудие. А сегодня вы

расхваливаете меня за мои маленькие перевоплощения.

-- Так это... Так это были вы?

Холмс пожал плечами.

-- Вон в углу стоит зонтик, который вы, еще ничего не

подозревая, так вежливо вручили мне.

-- Если бы я знал, вы бы никогда...

-- Я бы никогда не увидел этого скромного жилища, хотите

вы сказать? Я это хорошо понимал. Всем нам свойственны промахи,

о которых мы потом сожалеем. Но так или иначе вы меня Не

узнали, и вот я сижу перед вами.

Нахмуренные брови графа, из-под которых угрожающе блестели

глаза, сдвинулись еще плотнее.

-- Что ж, тем хуже. Значит, это не ваши агенты, а вы сами

скоморошничаете и суете нос не в свое дело. Вы сами сознаетесь,

что следили за мной. Зачем?

-- Полноте, граф, вы ведь когда-то охотились на львов в

Алжире.

-- Ну так что?

-- Позвольте вас спросить: зачем?

-- Зачем? Ради спорта, ради сильных ощущений, ради риска.

-- И, кроме того, вы хотели очистить страну от хищников?

-- Совершенно верно.

-- Теперь вам понятна моя цель?

Граф вскочил, и его рука невольно потянулась к заднему

карману.

-- Сядьте, сядьте, граф. У меня, кроме этого, есть еще и

другая, более конкретная цель. Мне нужен желтый бриллиант!

3лов.еще улыбаясь, граф Сильвиус снова опустился на стул.

-- Вот как, -- произнес он.

-- Вы отлично знали, что ради этого я следил за вами, и вы

только затем и явились сюда сегодня, чтобы выяснить, много ли

мне известно и насколько необходимо меня устранить. Можете мне

поверить, что с вашей точки зрения это абсолютно необходимо,

так как я знаю все, за исключением одного факта, но я

рассчитываю узнать о нем от вас.

-- Неужели? Интересно, что же это за факт, которого вы не

знаете.

-- Где находится бриллиант сейчас?

Граф хитро взглянул на собеседника.

-- И только-то? Но, черт возьми, как я могу вам это

сказать?

-- Можете, и вы это сделаете.

-- Вы думаете?

-- Граф Сильвиус, вам не удастся меня запугать.

Глаза Холмса, устремленные на Сильвиуса, сузились и

угрожающе сверкнули, как стальные острия.

-- Я вижу вас насквозь, как будто вы стеклянный.

-- В таком случае, вы видите, где бриллиант.

Холмс радостно хлопнул в ладоши и затем выразительно

поднял палец.

-- Итак, вы знаете, где он, вы это сами признали.

-- Ничего я не признавал.

-- Послушайте, граф, если вы будете благоразумны, мы

сможем заключить сделку, а иначе вам не поздоровится.

Граф Сильвиус вперил взор в потолок.

-- Кто же кого запугивает -- вы меня или я вас?

Холмс посмотрел на него в раздумье, словно гроссмейстер,

собирающийся сделать решающий ход. Затем он выдвинул ящик стола

и достал оттуда толстый блокнот.

-- Знаете, что у меня в этой книжечке?

-- Понятия не имею, сэр.

-- Вы.

-- Я?

-- Да, сэр, вы! Вы тут весь -- каждый шаг вашей гнусной и

преступной жизни.

-- Подите вы к черту, Холмс! -- вскочил граф, сверкнув

глазами. -- Не выводите меня из терпения.

-- Тут все записано, граф. Все, что касается смерти старой

миссис Гаролд, оставившей вам свое владение в Блимере, которое

вы так поспешно проиграли.

-- Что за чушь!

-- И вся история мисс Минни Уоррендер.

-- Бросьте! Вы ничего из этого не выжмете.

-- И много еще чего, граф. Ограбление в экспрессе по пути

на Ривьеру 13 февраля 1892 года. И подделка чека Лионского

банка в том же году.

-- Ну уж тут вы ошиблись.

-- Значит, я не ошибся во всем остальном. Послушайте,

граф, вы ведь играете в карты. Какой смысл продолжать игру,

если вы знаете, что у противника все козыри?

-- Какое отношение имеет вся эта болтовня к драгоценному

камню?

-- Терпение, граф. Умерьте свою любознательность!

Позвольте уж мне изложить дело со свойственной мне дотошностью.

Все это улики против вас. Но, помимо этого, у меня есть еще

неоспоримые улики по делу о бриллианте и против вас и против

вашего телохранителя.

-- Какие же это улики?

-- Во-первых, показания кэбмена, с которым вы ехали на

Уайт-холл, и кэбмена, который вез вас обратно. Во-вторых,

показания швейцара, видевшего вас около витрины. И, наконец, у

меня есть показания Айки Сандерса, который отказался распилить

вам камень. Айки донес на вас, так что игра сыграна.

Вены вздулись на лбу у графа. Стараясь подавить волнение,

он судорожно сжимал смуглые волосатые руки. Он попробовал

заговорить, но язык не слушался его.

-- Вот мои карты. Я все их выложил перед вами. Но одной

карты не хватает. Не хватает короля бриллиантов. Я не знаю, где

камень.

-- И никогда не узнаете.

-- Вы так думаете? Ну будьте же благоразумны, граф.

Взвесьте все обстоятельства. Вас посадят на двадцать лет. Так

же, как и Сэма Мертона. Какой вам прок от камня? Ровно

никакого. Но если вы его вернете, я вам обещаю, что дело не

дойдет до суда. Ни вы, ни Сэм нам не нужны. Нам нужен камень.

Отдайте его, и, если вы будете хорошо себя веста, я гарантирую

вам свободу. Но если вы опять попадетесь, то это будет уже

конец. А пока что мне поручено раздобыть камень, а не вас.

-- А если я не согласен?

-- Ну что ж, тогда придется взять вас, а не камень.

Холмс позвонил, и вошел Билли.

-- Я полагаю, граф, что неплохо было бы пригласить на это

совещание и вашего приятеля Сэма. Он как-никак тоже

заинтересованная сторона. Билли, на улице, у подъезда, вы

увидите огромного безобразного джентльмена. Попросите его

подняться сюда.

-- А если он откажется, сэр?

-- Никакого насилия, Билли. Не обращайтесь с ним грубо.

Если вы скажете, что его зовет граф Сильвиус, он непременно

придет.

-- Что вы собираетесь делать? -- спросил граф, как только

Билли вышел.

-- Я только что говорил своему другу Уотсону, что в мою

сеть попались акула и пескарь. Сейчас я тяну сеть, и обе рыбы

показались из воды.

Граф поднялся со стула, держа руку за спиной. Холмс

опустил руку в карман халата.

-- Вам не суждено умереть в своей постели, Холмс.

-- Да, я уже не однажды об этом думал. Но разве это так уж

важно? Похоже, что и вы, граф, примете смерть не в

горизонтальном, а в вертикальном положении. Впрочем, все эти

мрачные прогнозы только портят настроение. Не лучше ли беспечно

наслаждаться сегодняшним днем?

Темные враждебные глаза короля преступного мира внезапно

вспыхнули, как у настоящего хищника. Вся фигура Холмса выражала

напряжение и готовность в любой момент отразить удар; казалось,

что от этого он сделался еще выше.

-- Не стоит нащупывать револьвер, мой друг, -- спокойно

произнес он. -- Вы очень хорошо знаете, что не осмелитесь

пустить его в ход, даже если бы я дал вам время его вытащить. С

этими револьверами не оберешься хлопот. От них так много шума,

граф. Лучше уж пользоваться духовыми ружьями. А, я, кажется,

слышу легкую поступь вашего достойного компаньона. Добрый день,

мистер Мертон! Скучновато дожидаться на улице, не правда ли?

Премированный боксер, грузный молодой человек с глупым,

упрямым и грубо обтесанным лицом неловко остановился в дверях,

растерянно озираясь по сторонам. Любезный тон Холмса озадачил

его, и, хотя Сэм смутно почувствовал в нем враждебность, он не

знал, как себя вести. Он повернулся к своему более

проницательному товарищу.

-- Что тут происходит, граф? Чего ему надо? В чем дело? --

Голос его звучал глухо и хрипло.

Граф пожал плечами. Вместо него Сэму ответил Холмс:

-- Если говорить кратко, мистер Мертон, ваше дело

проиграно.

Боксер продолжал обращаться к своему сообщнику:

-- Шутит он, что ли? Так мне сейчас не до шуток.

-- Это вполне понятно, -- сказал Холмс. -- И уверяю вас,

что через час-другой вы будете настроены еще менее шутливо. Вот

что, граф Сильвиус. Я человек занятой и не могу попусту тратить

время. Сейчас я пройду в спальню. Прошу вас не стесняться в мое

отсутствие. Без меня вам будет удобнее объяснить своему другу,

как обстоит дело. Тем временем я сыграю на скрипке баркаролу из

"Сказок Гофмана". Через пять минут я вернусь за окончательным

ответом. Надеюсь, вы достаточно ясно уразумели, что вам

приходится выбирать одно из двух: или мы заберем вас или

камень.

Холмс удалился, прихватив с собой стоявшую в углу скрипку.

Минуту спустя из-за закрытой двери спальни послышались

протяжные, жалобные звуки этой самой запоминающейся из мелодий.

-- Так в чем дело? -- спросил Мертон, когда его приятель

повернулся к нему. -- Он что, знает про камень?

-- Будь он проклят, он знает слишком много, а может быть,

и все.

-- Черт! -- Желтоватое лицо боксера слегка побледнело.

-- Нас выдал Айки Сандерс.

-- Айки? Ну, погоди, я ему сверну шею, хоть бы меня за это

повесили.

-- Нам от этого легче не станет. Надо решить, что делать.

-- Обожди, -- сказал боксер, подозрительно глядя на дверь

спальни. -- С этой хитрой лисицей надо держать ухо востро. Он

не подслушивает?

-- Как он может подслушивать, когда он играет?

-- Это верно. А нет ли кого за занавеской? Слишком уж

много тут занавесок.

Боксер стал осматриваться и вдруг в первый раз заметил у

окна манекен; в немом удивлении он уставился на него, не в

силах произнести ни слова.

-- Это восковая кукла, и больше ничего, -- объяснил граф.

-- Подделка, да? А здорово, мадам Тюссо, небось, такое и

не снилось. Прямо как живой, и халат и все остальное. Но черт

бы побрал эти занавески, граф!

-- Шут с ними, с занавесками, мы только зря тратим время,

а у нас его не так уж много. Он может арестовать нас из-за

этого камня.

-- Черта с два!

-- Но если мы скажем, где камень, он нас отпустит.

-- Еще чего! Отказаться от камня в сто тысяч фунтов?

-- Другого выхода нет.

Мертон почесал коротко остриженную голову.

-- Послушай, он ведь тут один. Пристукнуть его, и все.

Если мы его прикончим, нам нечего будет бояться.

Граф покачал головой.

-- У него есть оружие, и он начеку. Если мы его застрелим,

нам вряд ли удается отсюда выбраться. К тому же он наверняка

успел сообщить свои сведения полиции. Постой-ка! Что это?

Они услышали слабый звук, который, казалось, доносился со

стороны окна. Оба вскочили, но все было тихо. Если не считать

странной фигуры в кресле, в комнате, кроме них, никого не было.

-- Это на улице, -- сказал Мертон. -- Ну так слушай, шеф,

у тебя есть голова на плечах. Надо что-то придумать. Раз нельзя

пустить в ход кулаки, тогда твое дело решать, как быть.

-- Я еще и не таких обманывал, -- отвечал граф. --

Камень-то у меня с собой. В потайном кармане. Я бы ни за что не

решился оставить его где-нибудь. Сегодня ночью его можно будет

переправить в Амстердам, а там до воскресенья его успеют

распилить на четыре части. Он ничего не знает о Ван Седдаре.

-- Я думал, Ван Седдар поедет на той неделе.

-- Он должен был ехать на той неделе, но теперь ему

придется отправиться со следующим же пароходом. Кому-нибудь из

нас надо проскользнуть с камнем на Лайм-стрит и предупредить

его.

-- Второе дно еще не готово.

-- Ничего не поделаешь. Придется рискнуть и везти прямо

так. Нельзя терять ни минуты.

И снова, как охотник, привыкший быть настороже, он

замолчал и пристально посмотрел на окно. Да, этот слабый звук,

несомненно, донесся с улицы.

-- А Холмса ничего не стоит провести. Этот идиот, чтоб ему

было неладно, сказал, что он нас не тронет, если получит

камень. Ну, так мы пообещаем ему камень. Наведем его на ложный

след, а пока он догадается, в чем дело, камень будет уже в

Голландии, а мы сами -- за границей.

-- Вот это здорово! -- довольно ухмыльнулся Сэм Мертон.

-- Ты пойдешь к голландцу и скажешь, чтобы он

поторапливался. А я возьму на себя этого простака и постараюсь

заговорить ему зубы. Я скажу ему, что камень в Ливерпуле. Черт

бы побрал эту музыку, она мне действует на нервы! Пока Холмс

выяснит, что в Ливерпуле его нет, камушек будет поделен на

четыре часта, а мы будем в открытом море. Поди сюда, а то тебя

видно через замочную скважину. Вот он, камушек-то.

-- Как ты не боишься носить его с собой?

-- Это -- самое надежное. Если уж мы ухитрились стащить

его с Уайтхолл, из моей квартиры его всякий унесет.

-- Дай-ка поглядеть.

Граф Сильвиус, не обращая внимания на протянутую грязную

руку, бросил не слишком одобрительный взгляд на своего

сообщника.

-- Уж не думаешь ли ты, что я собираюсь тебя охмурить? Так

вот, имейте в виду, граф, мне начинают надоедать ваши штучки.

-- Ну ладно, ладно, Сэм, не обижайся. Нам нельзя сейчас

ссориться. Если хочешь как следует разглядеть эту красоту,

подойди сюда, к окну. На, держи поближе к свету.

-- Благодарю вас.

В мгновение ока Холмс спрыгнул с кресла, на котором раньше

сидел манекен, и схватил бриллиант. В одной руке он зажал

камень, а другой держал пистолет и целился в голову графа. В

полном замешательстве оба мошенника отступили назад. Прежде чем

они успели опомниться, Холмс нажал кнопку электрического

звонка.

-- Не вздумайте сопротивляться! Джентльмены, умоляю вас,

поберегите мебель! Вам должно быть ясно, что ваше положение

безнадежно. Полиция ждет внизу.

Граф был так ошеломлен, что злоба и страх отступили в эту

минуту на второй план.

-- Но, черт возьми, каким образом? -- прохрипел он.

-- Ваше удивление вполне естественно. Вы не знаете, что за

этой занавеской есть вторая дверь, ведущая в спальню. Если не

ошибаюсь, вы должны были слышать, как я снимал манекен с

кресла. Но мне повезло, и я подслушал ваш милый разговор,

который мог бы оказаться куда менее откровенным, знай вы о моем

присутствии.

Граф стоял с видом человека, сложившего оружие.

-- Ваша взяла. Холмс. По-моему, вы сущий дьявол.

-- Очень может быть, -- ответил Холмс, вежливо улыбаясь.

Туго соображающий Сэм Мертон не сразу понял, что

произошло. И, только когда на лестнице раздались тяжелые шаги,

к нему наконец вернулся дар речи.

-- Не иначе как фараон. Но я вот чего не пойму: ведь эта

проклятая скрипка все еще пиликает.

-- Вы совершенно правы, -- ответил Холмс, -- пусть ее

играет. Эти современные граммофоны -- замечательное

изобретение:

В комнату ворвалась полиция, щелкнули наручники, и

преступников препроводили в ожидающий их кэб. Уотсон остался,

чтобы поздравить Холмса еще с одним новым листком, украсившим

его лавровый венок. Их разговор снова был прерван появлением

невозмутимого Билли с подносом в руках.

-- Лорд Кантлмир, сэр.

-- Проводите его сюда, Билли. Это знаменитый пэр,

представляющий интересы августейших особ, -- сказал Холмс. --

Человек верноподданный и в своем роде замечательный, но, если

так можно выразиться, несколько старорежимный. Заставим его

быть повежливее? Позволим себе небольшую вольность, а? Он,

разумеется, еще ничего не знает о случившемся.

Дверь открылась, и на пороге появилась тонкая прямая

фигура с продолговатым лицом; черные, как смоль, бакенбарды в

средневикторианском стиле не вязались с покатыми плечами и

неуверенной, старческой походкой. Холмс с самым любезным видом

подошел к вошедшему и пожал его безответную руку.

-- Добрый день, лорд Кантлмир. Сегодня довольно прохладно

для летнего времени. Но в комнатах очень тепло. Позвольте, я

помогу вам снять пальто.

-- Благодарю, я не намерен раздеваться.

-- Позвольте, я помогу вам! -- настойчиво продолжал Холмс,

кладя руку на рукав лорда. -- Мой друг, доктор Уотсон,

подтвердит, что резкие колебания температуры чрезвычайно

вредны.

Его светлость раздраженно отдернул руку.

-- Мне вполне удобно, и я не собираюсь задерживаться. Я

заглянул сюда только для того, чтобы узнать, как продвигается

дело, которое вы сами на себя возложили.

-- Трудно... очень трудно.

-- Я так и знал, что вы это скажете.

В словах и тоне старого лорда явно чувствовалась насмешка.

-- Каждый рано или поздно осознает, что его возможности

ограниченны, мистер Холмс. Но по крайней мере это излечивает

нас от самоуверенности -- столь свойственного людям порока.

-- Признаюсь, сэр, я совершенно сбит с толку.

-- Это вполне естественно.

-- В особенности меня смущает одно обстоятельство. Не могу

ли я рассчитывать на вашу помощь?

-- Вы слишком поздно обратились ко мне за советом. Мне

казалось, что вы привыкли полагаться на свой ум во всех случаях

жизни. Тем не менее я готов вам помочь.

-- Видите ли, лорд Кантлмир, мы, конечно, можем составить

обвинение против истинных похитителей камня.

-- Когда вы их поймаете.

-- Разумеется. Но какие меры воздействия нам следует

применить по отношению к укрывателю?

-- Не преждевременно ли задаваться подобным вопросом?

-- Тем не менее все должно быть продумано заранее. На

основании каких улик и кого, по-вашему, следует считать

виновным?

-- Того, у кого будет обнаружен камень.

-- И вы сочли бы это достаточным основанием для ареста?

-- Разумеется.

Холмс редко смеялся, но, по словам Уотсона, в эту минуту

он был более чем когда-либо близок к смеху.

-- В таком случае, дорогой сэр, как это ни прискорбно, я

буду вынужден требовать вашего ареста.

-- Вы слишком много себе позволяете, мистер Холмс, -- не

на шутку рассердился лорд Кантлмир, и его желтоватые щеки

зарделись давно угасшим пламенем. -- За пятьдесят лет моей

общественной деятельности мне не приходилось слышать ничего

подобного. Я деловой человек, на меня возложены серьезные

обязанности, и мне некогда выслушивать глупые шутки. Скажу вам

откровенно, сэр, я никогда не верил в ваши таланты, и,

по-моему, было бы гораздо лучше, если бы дело поручили

официальной полиции. Ваше поведение подтверждает, что я был

прав. Имею честь пожелать вам спокойной ночи.

Но Холмс преградил пэру дорогу, встав между ним и дверью.

-- Постойте, сэр. Оказаться временным обладателем камня

Мазарини -- еще куда ни шло. Но если вы выйдете отсюда с

камнем, это может повлечь за собой более серьезные обвинения.

-- Сэр, это становится невыносимым. Дайте мне пройти.

-- Сначала опустите руку в правый карман вашего пальто.

-- Что это значит, сэр?

-- Не спорьте, сэр, а повинуйтесь.

В следующую секунду пораженный пэр, мигая и бормоча что-то

невнятное, стоял перед Холмсом, держав трясущейся руке огромный

желтый бриллиант.

-- Но как же... как же так, мистер Холмс?

-- Ужасно! Ужасно, лорд Кантлмир! -- вскричал Холмс. --

Мой старый друг доктор Уотсон скажет вам, что я обожаю подобные

мистификации. И, кроме того, я питаю слабость к драматическим

ситуациям. Я положил камень -- разумеется, это была большая

вольность с моей стороны -- к вам в карман в начале нашего

разговора.

Старый пэр перевел взгляд с камня на улыбающееся лицо

Холмса.

-- Я, право, в замешательстве, сэр. Но это... это в самом

деле камень Мазарини. Мы чрезвычайно обязаны вам, мистер Холмс.

Быть может, у вас, как вы это сами заметали, несколько

своеобразная манера шутить, и вы довольно неудачно выбираете

время для шуток. Но я полностью беру назад замечания, которые я

позволил себе относительно ваших поразительных способностей

сыщика. Но каким образом?

-- Дело закончено еще только наполовину. Да и подробности

не так уж существенны. Я не сомневаюсь, лорд Кантлмир, что

удовольствие, которое вам доставит возможность сообщить о

счастливом завершении дела в высших кругах, куда вы

направляетесь, будет некоторым искуплением моей неуместной

шутки. Билли, проводите его светлость и скажите миссис Хадсон,

что я буду рад, если она подаст нам обед на двоих и как можно

скорее.

Картонная коробка

Выбирая несколько типичных дел, иллюстрирующих

замечательные свойства ума моего друга Шерлока Холмса, я

старался, насколько возможно, отыскать среди них наименее

сенсационные, но в то же время открывающие широкое поле для его

талантов. Однако, к сожалению, совершенно невозможно отделить

сенсационное от криминального, и летописец оказывается перед

дилеммой: он должен либо пожертвовать подробностями,

необходимыми для его отчета, и, следовательно, дать неверное

представление о деле в целом, либо использовать материалы,

которые дает ему не выбор, а случай. После этого краткого

вступления я перехожу к моим запискам о странной и в своем роде

ужасной цепи событий.

Стоял неимоверно жаркий августовский день. Бейкер-стрит

была раскалена, как печь, и ослепительный блеск солнца на

желтом кирпиче дома напротив резал глаза. Трудно было поверить,

что это те самые стены, которые так мрачно глядели сквозь

зимний туман. Шторы у нас были наполовину спущены, и Холмс,

поджав ноги, лежал на диване, читая и перечитывая письмо,

полученное с утренней почтой. Сам я за время службы в Индии

привык переносить жару лучше, чем холод, и тридцать три градуса

выше нуля не особенно меня тяготили. Но в утренних газетах не

было ничего интересного. Сессия парламента закрылась. Все

уехали за город, и я начал тосковать по полянам Нью-Фореста и

по каменистому пляжу Саутси. Однако истощенный банковский счет

заставил меня отложить отпуск, а что касается моего друга, то

ни сельская местность, ни море никак не привлекали его. Ему

нравилось затаиться среди пяти миллионов людей, перебирая их

своими щупальцами и чутко ловя каждый слух или подозрение о

неразгаданном преступлении. Любви к природе не нашлось места

среди множества его достоинств, и он изменял себе лишь тогда,

когда оставлял в покое городского злодея и начинал выслеживать

его деревенского собрата.

Увидев, что Холмс слишком поглощен чтением, чтобы

беседовать со мной, я отбросил скучную газету и, откинувшись на

спинку кресла, погрузился в размышления. Внезапно голос моего

друга прервал их.

-- Вы правы, Уотсон, -- сказал он. -- Это совершенно

нелепый способ решать споры.

-- Совершенно нелепый! -- воскликнул я и, внезапно поняв,

что он угадал мою невысказанную мысль, подскочил в кресле и в

изумлении уставился на него.

-- Что это. Холмс? -- вскричал я. -- Я просто не

представляю себе, как это возможно.

Он от души рассмеялся, видя мое недоумение.

-- Помните, -- сказал он, -- не так давно, когда я прочел

вам отрывок из рассказа По, в котором логически рассуждающий

наблюдатель следит за внутренним ходом мыслей своего

собеседника, вы были склонны рассматривать это просто как tour

de force1 автора. Я же сказал, что постоянно занимаюсь тем же,

но вы мне не поверили.

-- Ну что вы!

-- Возможно, вы не выразили этого словами, дорогой Уотсон, но бровями выразили несомненно. Итак, когда я увидел, что вы отложили газету и задумались, я был рад возможности прочитать ваши мысли и под конец ворваться в них в доказательство того, что я не отстал от вас ни на шаг.

Но я все же далеко не был удовлетворен таким объяснением.

-- В том отрывке, который вы прочли мне, -- сказал я, --

наблюдатель делает свои умозаключения на основании действий

человека, за которым он наблюдает. Насколько я помню, этот

человек споткнулся о кучу камней, посмотрел на звезды и так

далее. Но я спокойно сидел в кресле. Какой же ключ я мог вам

дать?

-- Вы несправедливы к себе. Человеку даны черты лица как

средство для выражения эмоций, и ваши верно служат вам.

-- Вы хотите сказать, что прочли мои мысли по лицу?

-- По лицу и особенно по глазам. Вероятно, вы сами не

можете теперь вспомнить, с чего начались ваши размышления.

-- Не могу.

-- Тогда я скажу вам. Отложив газету -- это и было

действием, которое привлекло к вам мое внимание, -- вы

полминуты сидели с отсутствующим видом. Затем ваши глаза

остановились на недавно вставленном в раму портрете генерала

Гордона2, и по тому, как изменилось ваше лицо, я понял, что

размышления начались. Но они увели вас не очень далеко. Вы

бросили взгляд на портрет Генри Уорда Бичера3, который без рамы

стоит на ваших книгах. Затем вы посмотрели вверх на стену, и

ваша мысль стала ясна. Вы подумали, что, если вставить этот

портрет в раму, он как раз и займет пустое пространство и будет

хорошо сочетаться с портретом Гордона.

-- Вы удивительно проследили за мной! -- воскликнул я.

-- До сих пор я едва ли мог ошибиться. Но тут ваши мысли

вернулись к Бичеру, и вы посмотрели на него внимательно, даже

испытующе. Затем вы перестали щуриться, но продолжали смотреть

на портрет, и ваше лицо стало задумчивым. Вы вспоминали эпизоды

карьеры Бичера. Я прекрасно понимал, что при этом вы не можете

не думать о той миссии, которую он выполнял по поручению

северян во время Гражданской войны, потому что я помню ваше

негодование по поводу того, как его встретили наиболее

нетерпимые наши сограждане. Вы были так возмущены, что,

разумеется, думая о Бичере, не могли не подумать и об этом.

Когда через секунду вы отвели глаза от портрета, я предположил,

что ваши мысли обратились к Гражданской войне, а заметив, как

сжались ваши губы, засверкали глаза, а руки стиснули

подлокотники кресла, я уже не сомневался, что вы в самом деле

думаете о храбрости, проявленной обеими сторонами в этой

отчаянной борьбе. Но затем на ваше лицо снова набежала тень; вы

покачали головой. Вы размышляли об ужасах войны и бесполезных

человеческих жертвах. Ваша рука потянулась к старой ране, а

губы искривились в усмешке -- я понял, что нелепость такого

способа разрешения международных конфликтов стала вам ясна. Тут

я согласился, что это нелепо, и был рад обнаружить, что все мои

заключения оказались правильными.

-- Абсолютно! -- сказал я. -- Но и теперь, когда вы мне

все объяснили, признаюсь, я не перестаю удивляться.

-- Все это было очень поверхностно, дорогой Уотсон, уверяю

вас. Я не стал бы отвлекать этим вашего внимания, не вырази вы

недоверия в тот раз. Но вот здесь у меня в руках задача,

решение которой может оказаться труднее, чем этот маленький

опыт чтения мыслей. Видели ли вы в газете коротенькую заметку

об удивительном содержании пакета, присланного по почте некой

мисс Кушинг на Кросс-стрит, в Кройдоне?

-- Нет, я ничего такого не видел.

-- Так, значит, вы пропустили ее. Бросьте-ка мне газету.

Смотрите, вот тут, под финансовым обзором. Не будете ли вы

любезны прочесть ее вслух?

Я поднял газету, которую он бросил мне обратно, и прочел

указанную заметку. Она была озаглавлена "Страшная посылка".

"Мисс Сьюзен Кушинг, проживающая на Кросс-стрит, в

Кройдоне, стала жертвой возмутительнейшей шутки, если только не

окажется, что это происшествие имеет более зловещий смысл.

Вчера в два часа дня почтальон принес ей небольшой пакет,

завернутый в бумагу. Это была картонная коробка, наполненная

крупной солью. Высыпав соль, мисс Кушинг в ужасе обнаружила два

человеческих уха, отрезанных, по-видимому, совсем недавно.

Коробка была отправлена по почте из Белфаста накануне утром.

Отправитель не указан, и таинственность дела усугубляется тем,

что мисс Кушинг, незамужняя особа пятидесяти лет, ведет самый

уединенный образ жизни и имеет так мало знакомых и

корреспондентов, что очень редко получает что-либо по почте.

Однако несколько лет назад, живя в Пендже4, она сдавала в своем

доме комнаты трем молодым студентам-медикам, от которых была

вынуждена избавиться вследствие их шумливости и распущенности.

Полиция считает, что безобразный поступок, возможно, является

делом рук этих молодых людей, которые имели зуб на мисс Кушинг

и хотели напугать ее, послав ей этот сувенир из анатомического

театра. Некоторое правдоподобие этой версии придает тот факт,

что один из студентов раньше жил в Северной Ирландии, насколько

известно мисс Кушинг, -- в Белфасте. А пока ведется энергичное

расследование, порученное мистеру Лестрейду, одному из лучших

агентов нашей сыскной полиции".

-- С "Дейли кроникл" все, -- сказал Холмс, когда я дочитал

статью. -- Теперь послушаем нашего друга Лестрейда. Утром я

получил от него записку, в которой он пишет:

"Я думаю, что это дело придется Вам очень по вкусу. Мы

надеемся довести его до конца, но у нас возникли некоторые

трудности в связи с отсутствием материала. Мы, разумеется,

телеграфировали в белфастский почтамт, но в тот день было

отправлено много посылок, и они ничего не могут сказать про эту

и не помнят ее отправителя. Коробка полуфунтовая, из-под

паточного табака, и она нам ничего не дает.

Предположение насчет студента-медика все еще кажется мне

наиболее вероятным, но если у Вас есть несколько свободных

часов, я был бы очень рад видеть Вас здесь. Я весь день буду

либо в этом доме, либо в полицейском участке".

-- Что вы на это Скажет, Уотсон? Можете ли вы презреть

жару и поехать со мной в Кройдон с некоторой надеждой на новое

дело для ваших анналов?

-- Я как раз думал, чем бы мне заняться.

-- Тогда у вас будет занятие. Позвоните, чтобы нам

принесли ботинки, и пошлите за кэбом. Я буду готов через

минуту, только сниму халат и наполню портсигар.

Пока мы ехали в поезде, прошел дождь, и в Кройдоне жара

была менее гнетущей, чем в столице. Перед отъездом Холмс

отправил телеграмму, и Лестрейд, как всегда подвижной,

щегольски одетый и похожий на хорька, встретил нас на станции.

Через пять минут мы были на Кросс-стрит, где жила мисс Кушинг.

Это была очень длинная улица, застроенная двухэтажными

кирпичными домами, чистенькими и немного чопорными; на беленых

каменных крылечках судачили женщины в передниках. Пройдя около

половины улицы, Лестрейд остановился и постучал в дверь; на

стук вышла девочка-служанка. Нас провели в гостиную, где сидела

мисс Кушинг. У нее было спокойное лицо, большие кроткие глаза и

седеющие волосы, закрывавшие виски. Она вышивала салфеточку для

кресла, а рядом стояла корзинка с разноцветными шелками.

-- Эта пакость лежит в сарае, -- сказала она, когда

Лестрейд вошел в комнату. -- Хоть бы вы их совсем забрали!

-- Я так и сделаю, мисс Кушинг. Я держал их здесь только

для того, чтобы мой друг мистер Холмс мог взглянуть на них в

вашем присутствии.

-- А почему в моем присутствии, сэр?

-- На случай, если он захочет вас о чем-нибудь спросить.

-- Что тут еще спрашивать, раз я сказала вам, что ровно

ничего об этом не знаю?

-- Совершенно верно, сударыня, -- сказал Холмс

успокаивающе. -- Не сомневаюсь, что вам больше чем достаточно

надоели в связи с этим делом.

-- Еще бы, сэр. Я человек скромный, живу тихо. Мне никогда

не случалось видеть свое имя в газетах, и полиция у меня в доме

не бывала. Я не позволю, чтобы эту пакость вносили сюда, мистер

Лестрейд. Если вы хотите взглянуть на них, вам придется пойти в

сарай.

Маленький сарай находился в узком садике за домом.

Лестрейд вошел в сарай и вынес желтую картонную коробку, кусок

оберточной бумаги и веревку. В конце дорожки была скамья, мы

сели на нее, и Холмс принялся рассматривать предметы, которые

Лестрейд передавал ему один за другим.

-- Прелюбопытнейшая веревка, -- заметил он, поднимая ее к

свету и обнюхивая. -- Что вы скажете об этой веревке, Лестрейд?

-- Она просмолена.

-- Совершенно верно. Это кусок просмоленного шпагата.

Несомненно, вы заметили также, что мисс Кушинг разрезала

веревку ножницами, это видно по двум срезам с каждой стороны.

Это очень важно.

-- Не понимаю, что тут важного, -- сказал Лестрейд.

-- Важно, что узел остался цел и что это узел особого

рода.

-- Он завязан очень аккуратно. Я уже обратил на это

внимание, -- не без самодовольства сказал Лестрейд.

-- Ну, хватит о веревке, -- сказал Холмс, улыбаясь, --

теперь займемся упаковкой. Оберточная бумага с отчетливым

запахом кофе. Как, вы этого не заметили? Здесь не может быть

никакого сомнения. Адрес написан печатными буквами, довольно

коряво: "Мисс С. Кушинг, Кросс-стрит, Кройдон". Написано

толстым пером, возможно, "рондо", и очень плохими чернилами.

Слово "Кройдон" вначале было написано через "е", которое затем

изменено на "о". Итак, посылка была отправлена мужчиной --

почерк явно мужской, -- не очень образованным и не знающим

Кройдона. Пойдем дальше. Коробка желтая, полуфунтовая, из-под

паточного табака, ничем не примечательная, если не считать двух

отпечатков больших пальцев в левом нижнем углу. Она наполнена

крупной солью, которая применяется для хранения кож и для

других промышленных целей, связанных с сырьем. И в соли

находится весьма своеобразное вложение.

С этими словами он вытащил два уха и, положив себе на

колено доску, стал внимательно их изучать, а мы с Лестрейдом,

стоя по обе стороны, наклонились вперед и смотрели то на эти

страшные сувениры, то на серьезное, сосредоточенное лицо нашего

спутника. Наконец он положил их обратно в коробку и некоторое

время сидел, глубоко задумавшись.

-- Вы заметили, конечно, -- сказал он наконец, -- что это

непарные уши.

-- Да, это я заметил. Но если это шутка каких-нибудь

студентов-медиков, им ничего не стоило послать и два непарных

уха и пару.

-- Совершенно правильно. Но это не шутка.

-- Вы в этом убеждены?

-- Многое в этом убеждает. Для работы в анатомическом

театре в трупы вводят консервирующий раствор. На этих ушах его

не заметно. Кроме того, они свежие. Они были отрезаны тупым

инструментом, что едва ли могло бы случиться, если бы это делал

студент. Далее, в качестве консервирующего вещества медик,

естественно, выбрал бы раствор карболки или спирт и уж,

конечно, не крупную соль. Повторяю: это не розыгрыш, перед нами

серьезное преступление.

Легкая дрожь пробежала по моему телу, когда я услышал

слова Холмса и увидел его помрачневшее лицо. За этим

решительным вступлением таилось нечто странное, необъяснимое и

ужасное. Лестрейд, однако, покачал головой, как человек,

которого убедили только наполовину.

-- Несомненно, кое-что говорит против версии с розыгрышем,

-- сказал он, -- но против другой версии есть более сильные

аргументы. Мы знаем, что эта женщина в течение последних

двадцати лет, как в Пендже, так и здесь, жила самой тихой и

добропорядочной жизнью. За это время она едва ли провела хоть

один день вне дома. С какой же стати преступник станет посылать

ей доказательство своей вины, тем более, что она -- если только

она не превосходная актриса -- понимает в этом так же мало, как

и мы?

-- Это и есть задача, которую мы должны решить, -- ответил

Холмс, -- и я, со своей стороны, начну с предположения, что мои

рассуждения правильны и что было совершено двойное убийство.

Одно из этих ушей женское, маленькое, красивой формы, с

проколом для серьги. Второе -- мужское, загорелое и также с

проколом для серьги. Эти два человека, по-видимому, мертвы,

иначе мы бы уже услышали о них. Сегодня пятница. Посылка была

отправлена в четверг утром. Следовательно, трагедия произошла в

среду, или во вторник, или раньше. Если эти два человека были

убиты, кто, кроме самого их убийцы, мог послать мисс Кушинг это

свидетельство его преступления? Будем считать, что отправитель

пакета и есть тот человек, которого мы ищем. Но у него должны

быть веские причины для отправки этого пакета мисс Кушинг. Что

же это за причины? Должно быть, необходимость сообщить ей, что

дело сделано! Или, может быть, желание причинить ей боль. Но

тогда она должна знать, кто этот человек. А знает ли она это?

Сомневаюсь. Если она знает, зачем ей было звать полицию? Она

могла закопать уши, и все осталось бы в тайне. Так она

поступила бы, если бы хотела покрыть преступника. А если она не

хотела его покрывать, она назвала бы его имя. Вот головоломка,

которую нужно решить.

Он говорил быстро, высоким, звонким голосом, глядя

невидящим взором поверх садовой ограды, потом проворно вскочил

на ноги и пошел к дому.

-- Я хочу задать несколько вопросов мисс Кушинг, -- сказал

он.

-- В таком случае я вас покину, -- сказал Лестрейд, --

потому что у меня здесь есть еще одно дельце. Я думаю, что от

мисс Кушинг мне больше ничего не нужно. Вы найдете меня в

полицейском участке.

-- Мы зайдем туда по дороге на станцию, -- отозвался

Холмс.

Через минуту мы были снова в гостиной, где мисс Кушинг

продолжала спокойно и безмятежно вышивать свою салфеточку.

Когда мы вошли, она положила ее на колени и устремила на нас

открытый, испытующий взгляд своих голубых глаз.

-- Я убеждена, сэр, -- сказала она, -- что это ошибка и

посылка предназначалась вовсе не мне. Я несколько раз говорила

это джентльмену из Скотленд-Ярда, но он только смеется надо

мной. Насколько я знаю, у меня нет ни одного врага на свете,

так зачем же вдруг кому-то понадобилось сыграть со мной такую

шутку?

-- Я склоняюсь к такому же мнению, мисс Кушинг, -- сказал

Холмс, садясь рядом с ней. -- По-моему, более чем вероятно...

-- Он умолк, и я, посмотрев в его сторону, с удивлением увидел,

что он впился глазами в ее профиль. Удивление, а затем и

удовлетворение промелькнули на его энергичном лице, но, когда

она взглянула на него, чтобы узнать причину его молчания, он

уже всецело овладел собой. Теперь и я, в свою очередь,

пристально посмотрел на ее гладко причесанные седеющие волосы,

опрятный чепец, маленькие позолоченные серьги, спокойное лицо;

но я не увидел ничего, что могло бы объяснить явное волнение

моего, друга.

-- Я хочу задать вам несколько вопросов...

-- Ох, надоели мне эти вопросы! -- раздраженно воскликнула

мисс Кушинг.

-- По-моему, у вас есть две сестры.

-- Откуда вы знаете?

-- Как только я вошел в комнату, я заметил на камине

групповой портрет трех женщин, одна из которых, несомненно, вы

сами, а другие так похожи на вас, что родство не подлежит

сомнению.

-- Да, вы совершенно правы. Это мои сестры -- Сара и Мэри.

-- А вот тут, рядом со мной, висит другой портрет,

сделанный в Ливерпуле, портрет вашей младшей сестры и какого-то

мужчины, судя по одежде -- стюарда. Я вижу, что она в то время

не была замужем.

-- Вы очень быстро все замечаете.

-- Это моя профессия.

-- Ну что же, вы совершенно правы. Но она вышла замуж за

мистера Браунера через несколько дней после этого. Когда был

сделан снимок, он служил на Южноамериканской линии, но он так

любил мою сестру, что не мог вынести долгой разлуки с ней и

перевелся на пароходы, которые ходят между Ливерпулем и

Лондоном.

-- Случайно не на "Победителя"?

-- Нет, на "Майский день", насколько я знаю. Джим однажды

приезжал сюда ко мне в гости. Это было до того, как он нарушил

свое обещание не пить; а потом он всегда пил, когда бывал на

берегу, и от самой малости становился как сумасшедший. Да!

Плохой это был день когда его снова потянуло к бутылке. Сначала

он поссорился со мной, потом с Сарой, а теперь Мэри перестала

нам писать, и мы не знаем, что с ними.

Тема эта явно волновала мисс Кушинг. Как большинство

одиноких людей, она вначале стеснялась, но под конец стала

чрезвычайно разговорчивой. Она рассказала нам много

подробностей о своем зяте-стюарде, а затем, перейдя к своим

бывшим постояльцам -- студентам-медикам, долго перечисляла все

их провинности, сообщила их имена и названия больниц, где они

работали. Холмс слушал внимательно, время от времени задавая

вопросы.

-- Теперь о вашей средней сестре, Саре, -- сказал он. --

Как-то удивительно, что вы не живете одним домом, раз вы обе не

замужем

-- Ах! Вы не знаете, какой у нее характер, а то бы не

удивлялись. Я попыталась было, когда переехала в Кройдон, и мы

жили вместе до недавнего времени -- всего месяца два прошло,

как мы расстались. Не хочется говорить плохое про родную

сестру, но она, Сара, всегда лезет не в свое дело и

привередничает.

-- Вы говорите, что она поссорилась с вашими

ливерпульскими родственниками?

-- Да, а одно время они были лучшими друзьями. Она даже

поселилась там, чтобы быть рядом с ними. А теперь не знает, как

покрепче обругать Джима Браунера. Последние полгода, что она

жила здесь, она только и говорила, что о его пьянстве и

скверных привычках. Наверно, он поймал ее на какой-нибудь

сплетне и сказал ей пару теплых слов; ну, тут все и началось.

-- Благодарю вас, мисс Кушинг, -- сказал Холмс, вставая и

откланиваясь. -- Ваша сестра Сара живет, кажется, в

Уоллингтоне, на Нью-стрит? Всего хорошего, мне очень жаль, что

пришлось вас побеспокоить по делу, к которому, как вы и

говорите, вы не имеете никакого отношения.

Когда мы вышли на улицу, мимо проезжал кэб, и Холмс

окликнул его.

-- Далеко ли до Уоллингтона? -- спросил он.

-- Всего около мили, сэр.

-- Отлично. Садитесь, Уотсон. Надо ковать железо, пока

горячо. Хоть дело и простое, с ним связаны кое-какие

поучительные детали. Эй, остановитесь возле телеграфа, когда

будем проезжать мимо.

Холмс отправил короткую телеграмму и всю остальную часть

пути сидел в кэбе, развалившись и надвинув шляпу на нос, чтобы

защититься от солнца. Наш возница остановился у дома, похожего

на тот, который мы только что покинули. Мой спутник приказал

ему подождать, но едва он взялся за дверной молоток, как дверь

отворилась, и на пороге появился серьезный молодой джентльмен в

черном, с очень блестящим цилиндром в руке.

-- Мисс Кушинг дома? -- спросил Холмс.

-- Мисс Сара Кушинг серьезно больна, -- ответил тот. -- Со

вчерашнего дня у нее появились симптомы тяжелого мозгового

заболевания. Как ее врач, я ни в коем случае не могу взять на

себя ответственность и пустить к ней кого-либо. Советую вам

зайти дней через десять.

Он надел перчатки, закрыл дверь и зашагал по улице.

-- Ну что ж, нельзя -- значит, нельзя, -- бодро сказал

Холмс.

-- Вероятно, она и не смогла бы, а то и не захотела бы

много вам сказать.

-- А мне вовсе и не нужно, чтобы она мне что-нибудь

говорила. Я хотел только посмотреть на нее. Впрочем, по-моему,

у меня и так есть все, что надо... Отвезите нас в какой-нибудь

приличный отель, где можно позавтракать, а потом мы поедем к

нашему другу Лестрейду в полицейский участок.

Мы отлично позавтракали; за столом Холмс говорил только о

скрипках и с большим воодушевлением рассказал, как он за

пятьдесят пять шиллингов купил у одного еврея, торгующего

подержанными вещами на Тоттенхем-Корт-роуд, скрипку

Страдивариуса, которая стоила по меньшей мере пятьсот гиней. От

скрипок он перешел к Паганини, и мы около часа просидели за

бутылкой кларета, пока он рассказывал мне одну за другой

истории об этом необыкновенном человеке. Было уже далеко за

полдень, и жаркий блеск солнца сменился приятным мягким светом,

когда мы приехали в полицейский участок. Лестрейд ждал нас у

двери.

-- Вам телеграмма, мистер Холмс, -- сказал он.

-- Ха, это ответ! -- Он распечатал ее, пробежал глазами и

сунул в карман. -- Все в порядке, -- сказал он.

-- Вы что-нибудь выяснили?

-- Я выяснил все!

-- Что? -- Лестрейд посмотрел на него в изумлении. -- Вы

шутите.

-- Никогда в жизни не был серьезнее. Совершено ужасное

преступление, и теперь, мне кажется, я раскрыл все его детали.

-- А преступник?

Холмс нацарапал несколько слов на обороте своей визитной

карточки и бросил ее Лестрейду.

-- Вот о ком идет речь, -- сказал он. -- Произвести арест

можно будет самое раннее завтра вечером. Я просил бы вас не

упоминать обо мне в связи с этим делом, ибо я хочу, чтобы мое

имя называли только в тех случаях, когда разгадка преступления

представляет известную трудность. Идемте, Уотсон.

Мы зашагали к станции, а Лестрейд так и остался стоять,

восхищенно глядя на карточку, которую бросил ему Холмс.

-- В этом деле, -- сказал Шерлок Холмс, когда мы, закурив

сигары, беседовали вечером в нашей квартире на Бейкер-стрит, --

как и в расследованиях, которые вы занесли в свою хронику под

заглавиями "Этюд в багровых тонах" и "Знак четырех", мы были

вынуждены рассуждать в обратном порядке, идя от следствий к

причинам. Я написал Лестрейду с просьбой сообщить нам

недостающие подробности, которые он узнает только после того,

как возьмет преступника. А об этом можно не беспокоиться,

потому что, несмотря на полное отсутствие ума, он вцепится, как

бульдог, если поймет, что надо делать; эта-то цепкость и

помогла ему сделать карьеру в Скотленд-Ярде.

-- Значит, вам еще не все ясно? -- спросил я.

-- В основном все. Мы знаем, кто совершил это

отвратительное преступление, хотя одна из жертв нам еще

неизвестна. Конечно, вы уже пришли к какому-то выводу.

-- Очевидно, вы подозреваете этого Джима Браунера, стюарда

с ливерпульского парохода?

-- О! Это больше чем подозрение.

-- И все же я не вижу ничего, кроме весьма неопределенных

указаний.

-- Напротив, по-моему, ничто не может быть яснее. Давайте

еще раз пройдем по основным этапам нашего расследования. Как вы

помните, мы подошли к делу абсолютно непредвзято, что всегда

является большим преимуществом. У нас не было заранее

построенной теории. Мы просто отправились туда, чтобы наблюдать

и делать выводы из наших наблюдений. Что мы увидели прежде

всего? Очень спокойную и почтенную женщину, судя по всему, не

имеющую никаких тайн, и фотографию, из которой я узнал, что у

нее есть две младших сестры. Тогда же у меня мелькнула мысль,

что коробка могла предназначаться одной из них. Но я оставил

эту мысль, решив, что подтвердить ее или опровергнуть еще

успею. Затем, как вы помните, мы пошли в сад и увидели

необычайное содержимое маленькой желтой коробки.

Веревка была такая, какой шьют паруса, и в нашем

расследовании сразу же запахло морем. Когда я заметил, что она

завязана распространенным морским узлом, что посылка была

отправлена из порта и что в мужском ухе сделан прокол для

серьги, а это чаще встречается у моряков, чем у людей

сухопутных, мне стало совершенно ясно, что всех актеров этой

трагедии надо искать поближе к кораблям и к морю.

Рассмотрев надпись на посылке, я обнаружил, что она

адресована мисс С. Кушинг. Самая старшая сестра была бы,

разумеется, просто мисс Кушинг, но хотя ее имя начинается на

"С", с этой же буквы могло начинаться имя и одной из двух

других. В таком случае расследование пришлось бы начинать

сначала, совсем на другой основе. Для того, чтобы выяснить это

обстоятельство, я и вернулся в дом. Я уже собирался заверить

мисс Кушинг, что, по-моему, здесь произошла ошибка, когда, как

вы, вероятно, помните, я внезапно умолк. Дело в том, что я

вдруг увидел нечто, страшно меня удивившее и в то же время

чрезвычайно сузившее поле нашего расследования.

Будучи медиком, Уотсон, вы знаете, что нет такой части

человеческого тела, которая была бы столь разнообразна, как

ухо. Каждое ухо, как правило, очень индивидуально и отличается

от всех остальных. В "Антропологическом журнале" за прошлый год

вы можете найти две мои статейки на эту тему. Поэтому я

осмотрел уши в коробке глазами специалиста и внимательно

отметил их анатомические особенности. Вообразите мое удивление,

когда, взглянув на мисс Кушинг, я понял, что ее ухо в точности

соответствует женскому уху, которое я только что изучал. О

совпадении не могло быть и речи. Передо мной была та же

несколько укороченная ушная раковина, с таким же широким

изгибом в верхней части, та же форма внутреннего хряща. Словом,

судя повеем важнейшим признакам, это было то же самое ухо.

Конечно, я сразу понял огромную важность этого открытия.

Ясно, что жертва находилась в кровном и, по-видимому, очень

близком родстве с мисс Кушинг. Я заговорил с ней о ее семье, и

вы помните, что она сразу сообщила нам ряд ценнейших

подробностей.

Во-первых, имя ее сестры Сара, и адрес ее до недавнего

времени был тот же самый, так что понятно, как произошла ошибка

и кому посылка предназначалась. Затем мы услышали об этом

стюарде, женатом на третьей сестре, и узнали, что одно время он

был очень дружен с мисс Сарой и та даже переехала в Ливерпуль,

чтобы быть ближе к Браунерам, но потом они поссорились. После

этой ссоры все отношения между ними прервались на несколько

месяцев, так что, если бы Браунер решил отправить посылку мисс

Саре, он, несомненно, послал бы ее по старому адресу.

И вот дело начало удивительным образом проясняться. Мы

узнали о существовании этого стюарда, человека

неуравновешенного, порывистого, -- вы помните, что он бросил

превосходное, по-видимому, место, чтобы не покидать надолго

жену, -- и к тому же запойного пьяницы. Мы имели основание

полагать, что его жена была убита и тогда же был убит какой-то

мужчина -- очевидно, моряк. Конечно, в качестве мотива

преступления прежде всего напрашивалась ревность. Но почему эти

доказательства совершенного злодеяния должна была получить мисс

Сара Кушинг? Вероятно, потому, что за время своего пребывания в

Ливерпуле она сыграла важную роль в событиях, которые привели к

трагедии. Заметьте, что пароходы этой линии заходят в Белфаст,

Дублин и Уотерфорд; таким образом, если предположить, что

убийца -- Браунер и что он сразу же сел на свой пароход

"Майский день", Белфаст -- первое место, откуда он мог

отправить свою страшную посылку.

Но на этом этапе было возможно и другое решение, и, хотя я

считал его очень маловероятным, я решил проверить себя, прежде

чем двигаться дальше. Могло оказаться, что какой-нибудь

неудачливый влюбленный убил мистера и миссис Браунер и мужское

ухо принадлежит мужу. Против этой теории имелось много

серьезных возражений, но все же она была допустима. Поэтому я

послал телеграмму Элтару, моему другу из ливерпульской полиции,

и попросил его узнать, дома ли миссис Браунер и отплыл ли

мистер Браунер на "Майском дне". Затем мы с вами направились в

Уоллингтон к мисс Саре.

Прежде всего мне любопытно было посмотреть, насколько

точно повторяется у нее семейное ухо. Кроме того, она, конечно,

могла сообщить нам очень важные сведения, но я не слишком

надеялся, что она захочет это сделать. Она наверняка знала о

том, что произошло накануне, поскольку об этом шумит весь

Кройдон, и она одна могла понять, кому предназначалась посылка.

Если бы она хотела помочь правосудию, она вероятно, уже

связалась бы с полицией. Во всяком случае, повидать ее было

нашей прямой обязанностью, и мы пошли. Мы узнали, что известие

о прибытии посылки -- ибо ее болезнь началась с того момента --

произвело на нее такое впечатление, что вызвало горячку. Таким

образом, окончательно выяснилось, что она поняла значение

посылки, но не менее ясно было и то, что нам придется некоторое

время подождать прежде чем она сможет оказать нам какое-то

содействие.

Однако мы не зависели от ее помощи. Ответы ждали нас в

полицейском участке, куда Элтар послал их по моей просьбе.

Ничто не могло быть убедительнее. Дом миссис Браунер стоял

запертый больше трех дней, и соседи полагали, что она уехала на

юг к своим родственникам. В пароходном агентстве было

установлено, что Браунер отплыл на "Майском дне", который, по

моим расчетам, должен появиться на Темзе завтра вечером. Когда

он прибудет, его встретит туповатый, но решительный Лестрейд, и

я не сомневаюсь, что мы узнаем все недостающие подробности.

Шерлок Холмс не обманулся в своих ожиданиях. Два дня

спустя он получил объемистый конверт, в котором была короткая

за писка от сыщика и отпечатанный на машинке документ,

занимавший несколько страниц большого формата.

-- Ну вот, Лестрейд поймал его, -- сказал Холмс, взглянув

н меня. -- Вероятно, вам будет интересно послушать, что он

пишет.

"Дорогой мистер Холмс!

Согласно плану, который мы выработали с целью проверки

наших предположений (это "мы" великолепно, правда, Уотсон?), я

отправился вчера в шесть часов вечера в Альберт-док и взошел на

борт парохода "Майский день", курсирующего на линии Ливерпуль

-- Дублин -- Лондон. Наведя справки, я узнал, что стюард по

имени Джеймс Браунер находится на борту и во время рейса вел

себя так странно, что капитан был вынужден освободить его от

его обязанностей. Сойдя вниз, где находилась его койка, я

увидел, что он сидит на сундуке, обхватив голову руками и

раскачиваясь из стороны в сторону. Это большой, крепкий парень,

чисто выбритый и очень смуглый -- немного похож на Олдриджа,

который помогал нам в деле с мнимой прачечной. Когда он

услышал, что мне нужно, он вскочил на ноги, и я поднес свисток

к губам, чтобы позвать двух человек из речной полиции, которые

стояли за дверью; но он словно бы совсем обессилел и без

всякого сопротивления дал надеть на себя наручники. Мы

отправили его в участок и захватили его сундук, надеясь

обнаружить в нем какие-нибудь вещественные доказательства; но

за исключением большого острого ножа, который есть почти у

каждого моряка, мы не нашли ничего, что вознаградило бы наши

старания. Однако выяснилось, что нам не нужны никакие

доказательства, потому что, когда его привели к инспектору, он

пожелал сделать заявление, которое, разумеется, записывал наш

стенографист. Мы отпечатали три экземпляра, один из которых я

прилагаю. Дело оказалось, как я всегда и думал, исключительно

простым, но я благодарен Вам за то, что Вы помогли мне его

расследовать. С сердечным приветом

Искренне Ваш

Дж. Лестрейд"

-- Хм! Это действительно было очень простое расследование,

-- заметил Холмс, -- но едва ли оно представлялось ему таким

вначале, когда он обратился к нам. Однако давайте посмотрим,

что говорит сам Джим Браунер. Вот его заявление, сделанное

инспектору Монтгомери в Шедуэллском полицейском участке, -- по

счастью, запись стенографическая.

"Хочу ли я что-нибудь сказать? Да, я много чего хочу

сказать. Все хочу выложить, начистоту. Вы можете повесить меня

или отпустить -- мне плевать. Говорю вам, я с тех пор ни на

минуту не мог заснуть; наверно, если я и засну теперь, так

только вечным сном. Иногда его лицо стоит передо мной, а чаще

-- ее. Все время так. Он смотрит хмуро, злобно, а у нее лицо

такое удивленное. Ах, бедная овечка, как же ей было не

удивляться, когда она прочла смерть на лице, которое всегда

выражало одну только любовь к ней.

Но это все Сара виновата, и пусть проклятие человека,

которому она сломала жизнь, падет на ее голову и свернет кровь

в ее жилах! Не думайте, что я оправдываюсь. Я знаю, я снова

начал пить, вел себя, как скотина. Но она простила бы меня, она

льнула бы ко мне, как веревка к блоку, если бы эта женщина не

переступила нашего порога. Ведь Сара Кушинг любила меня -- в

этом все дело, -- она любила меня, пока ее любовь не

превратилась в смертельную ненависть, когда она узнала, что

след моей жены в грязи значит для меня больше, чем все ее тело

и душа.

Их было три сестры. Старшая была просто хорошая женщина,

вторая -- дьявол, а третья -- ангел. Когда я женился, Саре было

тридцать три, а Мэри -- двадцать девять. Мы зажили своим домом

и счастливы были не знаю как, и во всем Ливерпуле, не было

женщины лучше моей Мэри. А потом мы пригласили Сару на

недельку, и неделька превратилась в месяц, а дальше -- больше,

так что она стала членом нашей семьи.

Тогда я ходил в трезвенниках, мы понемножку откладывали и

жили припеваючи. Боже мой, кто бы мог подумать, что все так

кончится? Кому это могло прийти в голову?

Я обычно приезжал домой на субботу и воскресенье, а

иногда, если пароход задерживался для погрузки, я бывал

свободен по целой неделе, поэтому довольно часто видел свою

свояченицу Сару. Была она ладная, высокая, черноволосая,

быстрая и горячая, с гордо закинутой головой, а в глазах у нее

вспыхивали искры как из-под кремня. Но я даже и не думал о нем,

когда крошка Мэри была рядом, вот Бог мне свидетель.

Иногда мне казалось, что ей нравится сидеть со мной вдвоем

или вытаскивать меня на прогулку, да я не придавал этому

значения. Но однажды вечером у меня открылись глаза. Я пришел с

парохода; жены не было, но Сара была дома. "Где Мэри?" --

спросил я. "О, пошла платить по каким-то счетам". От нетерпения

я принялся мерять шагами комнату. "Джим, неужели ты и пяти

минут не можешь быть счастлив без Мэри? -- спросила она. --

Плохи мои дела, если моя компания не устраивает тебя даже на

такое короткое время". "Да будет тебе, сестрица", -- сказал я и

ласково протянул ей руку, а она схватила ее обеими руками,

такими горячими, точно она была в жару. Я посмотрел ей в глаза

и все там прочел. Она могла ничего не говорить, да и я тоже. Я

нахмурился и отдернул руку. Она молча постояла рядом со мной,

потом подняла руку и похлопала меня по плечу. "Верный старый

Джим!" -- сказала она и с легким смешком, словно издеваясь надо

мной, выбежала из комнаты.

И вот с этого времени Сара возненавидела меня всей душой,

а она такая женщина, которая умеет ненавидеть. Я был дурак, что

позволил ей остаться у нас, -- пьяный дурак, но я ни слова не

сказал Мэри, потому что это ее огорчило бы. Все шло почти как

прежде, но через некоторое время я начал замечать, что Мэри как

будто изменилась. Она всегда была такой доверчивой и

простодушной, а теперь стала странная и подозрительная и все

допытывалась, где я бываю, и что делаю, и от кого получаю

письма, и что у меня в карманах, прочие такие глупости. С

каждым днем она становилась все чуднее и раздражительнее, и мы

то и дело ссорились из-за пустяков. Я не знал, что и думать.

Сара теперь избегала меня, но с Мэри они были просто

неразлучны. Сейчас-то я понимаю, как она интриговала и

настраивала мою жену против меня, но в то время я был слеп, как

крот. Потом я снова запил, но этого бы не было, если бы Мэри

оставалась прежней. Теперь у нее появилась причина чувствовать

ко мне отвращение, и пропасть между нами стала увеличиваться. А

потом появился этот Алек Фэрберн, и все покатилось к чертям.

Сперва он пришел в мой дом из-за Сары, но скоро стал

ходить уже к нам, -- он умел расположить к себе человека и без

труда всюду заводил друзей. Лихой был малый, развязный, такой

щеголеватый, кудрявый; объехал полсвета и умел рассказать о

том, что повидал. Я не спорю, в компании он был парень что надо

и для матроса на редкость учтив: видно, было время, когда он

больше торчал на мостике, чем на баке. Он то и дело забегал к

нам, и за весь этот месяц мне ни разу не пришло в голову, что

его мягкость и обходительность могут довести до беды. Наконец

кое-что показалось мне подозрительным, и с той поры я уже не

знал покоя.

Это была просто мелочь. Я неожиданно вошел в гостиную и,

переступая через порог, заметил радость на лице жены. Но когда

она увидела, кто идет, оживление исчезло с ее лица, и она

отвернулась с разочарованным видом. Этого было для меня

достаточно. Мои шаги она могла спутать только с шагами Алека

Фэрберна. Попадись он мне тогда, я бы его убил на месте, потому

что я всегда теряю голову, когда выхожу из себя. Мэри увидела

дьявольский огонь в моих глазах, бросилась ко мне, схватила

меня за рукав и кричит: "Не надо, Джим, не надо!" "Где Сара?"

-- спросил я. "На кухне", -- ответила она. "Сара, -- сказал я,

входя в кухню, -- чтоб ноги этого человека здесь больше не

было". "Почему?" -- спросила она. "Потому что я так сказал".

"Вот как! -- сказала она. -- Если мои друзья недостаточно

хороши для этого дома, тогда и я для него недостаточно хороша".

"Ты можешь делать что хочешь, -- сказал я, -- но если Фэрберн

покажется здесь снова, я пришлю тебе его ухо в подарок".

Наверное, мое лицо испугало ее, потому что она не ответила ни

слова и в тот же вечер от нас уехала.

Я не знаю, от одной ли злости она делала все это или

думала поссорить меня с женой, подбивая ее на измену. Во всяком

случае, она сняла дом через две улицы от нас и стала сдавать

комнаты морякам. Фэрберн обычно жил там, и Мэри ходила туда

пить чай со своей сестрой и с ним. Часто она там бывала или

нет, я не знаю, но однажды я выследил ее, и, когда я ломился в

дверь, Фэрберн удрал, как подлый трус, перепрыгнув через заднюю

стену сада. Я пригрозил жене, что убью ее, если еще раз увижу

их вместе, и повел ее домой, а она всхлипывала, дрожала и

бледная была, как бумага. Между нами теперь не оставалось уже и

следа любви. Я видел, что она ненавидит меня и боится, и, когда

от этой мысли я снова принимался пить, она вдобавок презирала

меня.

Тем временем Сара убедилась, что в Ливерпуле ей не

заработать на жизнь, и уехала, как я понял, к своей сестре в

Кройдон, а у нас дома все продолжалось по-старому. И вот

наступила последняя неделя когда случилась эта беда и пришла

моя погибель.

Дело было так. Мы ушли на "Майском дне" в семидневный

рейс, но большая бочка с грузом отвязалась и пробила переборку,

так что нам пришлось вернуться в порт на двенадцать часов. Я

сошел на берег и отправился домой, думая, каким сюрпризом это

будет для моей жены, и надеясь, что, может, она обрадуется,

увидев меня так скоро. С этой мыслью я повернул на нашу улицу,

и тут мимо меня проехал кэб, в котором сидела она рядом с

Фэрберном; оба они болтали, и смеялись и даже не думали обо

мне, а я стоял и глядел на них с тротуара.

Правду вам говорю, даю слово, с той минуты я был сам не

свой, и как вспомню -- все это кажется мне туманным сном.

Последнее время я много пил и от всего вместе совсем свихнулся.

В голове моей и сейчас что-то стучит, как клепальный молоток,

но в то утро у меня в ушах шумела и гудела целая Ниагара.

Я погнался за кэбом. В руке у меня была тяжелая дубовая

палка, и говорю вам: я сразу потерял голову. Но пока я бежал, я

решил быть похитрее и немного отстал, чтобы видеть их, но

самому не попадаться им на глаза. Вскоре они остановились у

вокзала. Возле кассы была большая толпа, так что я подошел к

ним совсем близко, но они меня не видели. Они взяли билеты до

Нью-Брайтона. Я тоже, только сел на три вагона дальше. Когда мы

приехали, они пошли по набережной, а я -- в какой-нибудь сотне

ярдов следом за ними. Наконец я увидел, что они берут лодку и

собираются ехать кататься, потому что день был очень жаркий, и

они, конечно, решили, что на воде будет прохладнее.

Теперь их словно отдали мне в руки. Стояла легкая дымка, и

видимость не превышала нескольких сот ярдов. Я тоже взял лодку

и поплыл за ними. Я смутно видел их впереди, но они шли почти с

такой же скоростью, как я, и успели, должно быть, отъехать от

берега на добрую милю, прежде чем я догнал их. Дымка окружала

нас, словно завеса. О Господи, я не забуду, какие у них стали

лица, когда они увидели, кто был в лодке, которая к ним

приближалась. Она вскрикнула не своим голосом. А он стал

ругаться, как сумасшедший, и тыкать в меня веслом: должно быть,

в моих глазах он увидел смерть. Я увернулся и нанес ему удар

палкой -- голова его раскололась, как яйцо. Ее я, может быть, и

пощадил бы, несмотря на все мое безумие, но она обвила его

руками, заплакала и стала звать его "Алек". Я ударил еще раз, и

она упала рядом с ним. Я был как дикий зверь, почуявший кровь.

Если бы Сара была там, клянусь Богом, и она бы пошла за ними. Я

вытащил нож и... ну ладно, хватит. Мне доставляло какую-то

жестокую радость думать, что почувствует Сара, когда получит

это и увидит, чего она добилась. Потом я привязал тела к лодке,

проломил доску и подождал, пока они не утонули. Я был уверен,

что хозяин лодки подумает, будто они заблудились в тумане и их

унесло в море. Я привел себя в порядок, причалил к берегу,

вернулся на свой корабль, и ни одна душа не подозревала о

случившемся. Ночью я приготовил посылку для Сары Кушинг, а на

другой день отправил ее из Белфаста.

Теперь вы знаете всю правду. Вы можете повесить меня или

сделать со мной что хотите, но не сможете наказать меня так,

как я уже наказан. Стоит мне закрыть глаза, и я вижу эти два

лица -- они все смотрят на меня, как смотрели тогда, когда моя

лодка выплыла из тумана. Я убил их быстро, а они убивают меня

медленно; еще одна такая ночь, и к утру я либо сойду с ума,

либо умру. Вы не посадите меня в одиночку, сэр? Умоляю вас, не

делайте этого, и пусть с вами обойдутся в ваш последний день

так же, как вы сейчас обойдетесь со мной".

-- Что же это значит, Уотсон? -- мрачно спросил Холмс,

откладывая бумагу. -- Каков смысл этого круга несчастий,

насилия и ужаса? Должен же быть какой-то смысл, иначе

получается, что нашим миром управляет случай, а это немыслимо.

Так каков же смысл? Вот он, вечный вопрос, на который

человеческий разум до сих пор не может дать ответа.

Примечания

1 Фокус, выдумка (франц.).

2 Гордон, Чарльз Джордж (1833 -- 1885) -- английский

генерал. В начале 1884 года был послан английским

правительством для подавления махдистского освободительного

восстания в Судане и в январе 1885 года был убит при взятии

повстанцами Хартума.

3 Бичер, Генри Уорд (1813 -- 1887) -- американский

священник, брат Г. Бичер-Стоу -- автора "Хижины дяди Тома".

Сторонник женского равноправия, противник рабства. В 1863 году

приезжал в Англию с циклом лекций об освобождении негров.

4 Пригород Лондона.

Львиная грива

Удивительно, что одна из самых сложных и необычайных

задач, с которыми я когда-либо встречался в течение моей долгой

жизни сыщика, встала передо мной, когда я уже удалился от дел;

все разыгралось чуть ли не на моих глазах. Случилось это после

того, как я поселился в своей маленькой Суссекской вилле и

целиком погрузился в мир и тишину природы, о которых так мечтал

в течение долгих лет, проведенных в туманном, мрачном Лондоне.

В описываемый период добряк Уотсон почти совершенно исчез с

моего горизонта. Он лишь изредка навещал меня по воскресеньям,

так что на этот раз мне приходится быть собственным

историографом. Не то как бы он расписал столь редкостное

происшествие и все трудности, из которых я вышел победителем!

Увы, мне придется попросту и без затей, своими словами

рассказать о каждом моем шаге на сложном пути раскрытия тайны

Львиной Гривы.

Моя вилла расположена на южном склоне возвышенности Даунз,

с которой открывается широкий вид на Ла-Манш. В этом месте

берег представляет собой стену из меловых утесов; спуститься к

воде можно по единственной длинной извилистой тропке, крутой и

скользкой. Внизу тропка обрывается у пляжа шириной примерно в

сто ярдов, покрытого галькой и голышом и не заливаемого водой

даже в часы прилива. Однако в нескольких местах имеются

заливчики и выемки, представляющие великолепные бассейны для

плавания и с каждым приливом заполняющиеся свежей водой. Этот

чудесный берег тянется на несколько миль в обе стороны и

прерывается только в одном месте небольшой бухтой, по берегу

которой расположена деревня Фулворт.

Дом мой стоит на отшибе, и в моем маленьком владении

хозяйничаем только я с моей экономкой да пчелы. В полумиле

отсюда находится знаменитая школа Гарольда Стэкхерста,

занимающая довольно обширный дом, в котором размещены человек

двадцать учеников, готовящихся к различным специальностям, и

небольшой штат педагогов. Сам Стэкхерст, в свое время

знаменитый чемпион по гребле, -- широко эрудированный ученый. С

того времени, как я поселился на побережье, нас с ним связывали

самые дружеские отношения, настолько близкие, что мы по вечерам

заходили друг к другу, не нуждаясь в особом приглашении.

В конце июля 1907 года был сильный шторм, ветер дул с

юго-запада, и прибой докатывался до самого подножия меловых

утесов, а когда начинался отлив, на берегу оставались большие

лагуны. В то утро, с которого я начну свой рассказ, ветер стих,

и все в природе дышало чистотой и свежестью. Работать в такой

чудесный день не было никаких сил, и я вышел перед завтраком

побродить и подышать изумительным воздухом. Я шел по дорожке,

ведущей к крутому спуску на пляж. Вдруг меня кто-то окликнул,

и, обернувшись, я увидел Гарольда Стэкхерста, весело машущего

мне рукой.

-- Что за утро, мистер Холмс! Так я и знал, что встречу

вас.

-- Я вижу, вы собрались купаться.

-- Опять взялись за старые фокусы, -- засмеялся он,

похлопывая по своему набитому карману. -- Макферсон уже вышел

спозаранку, я, наверное, встречу его здесь.

Фицрой Макферсон -- видный, рослый молодой человек --

преподавал в школе естественные науки. Он страдал пороком

сердца вследствие перенесенного ревматизма; но, будучи

природным атлетом, отличался в любой спортивной игре, если

только она не требовала от него чрезмерных физических усилий.

Купался он и зимой и летом, а так как я и сам завзятый

купальщик, то мы часто встречались с ним на берегу.

В описываемую минуту мы увидели самого Макферсона. Его

голова показалась из-за края обрыва, у которого кончалась

тропка. Через мгновение он появился во весь рост, пошатываясь,

как пьяный. Затем вскинул руки и со страшным воплем упал ничком

на землю. Мы со Стэкхерстом бросились к нему -- он был от нас

ярдах в пятидесяти -- и перевернем его на спину. Наш друг был

по всем признакам при последнем издыхании. Ничего иного не

могли означать остекленевшие, ввалившиеся глаза и посиневшее

лицо. На одну секунду в его глазах мелькнуло сознание, он

исступленно силился предостеречь нас. Он что-то невнятно,

судорожно прокричал, но я расслышал в его вопле всего два

слова: "львиная грива". Эти слова ничего мне не говорили, но

ослышаться я не мог. В то же мгновение Макферсон приподнялся,

вскинул руки и упал на бок. Он был мертв.

Мой спутник остолбенел от неожиданного страшного зрелища;

у меня же, разумеется, все чувства мгновенно обострились, и не

зря: я сразу понял, что мы оказались свидетелями какого-то

совершенно необычайного происшествия. Макферсон был в одних

брюках и в накинутом на голое тело макинтоше, а на ногах у него

были незашнурованные парусиновые туфли. Когда он упал, пальто

соскользнуло, обнажив торс. Мы онемели от удивления. Его спина

была располосована темно-багровыми рубцами, словно его

исхлестали плетью из тонкой проволоки. Макферсон был, видимо,

замучен и убит каким-то необычайно гибким инструментом, потому

что длинные, резкие рубцы закруглялись со спины и захватывали

плечи и ребра. По подбородку текла кровь из прикушенной от

невыносимой боли нижней губы.

Я опустился на колени, а Стэкхерст, стоя, склонился над

трупом, когда на нас упала чья-то тень, и, оглянувшись, мы

увидели, что к нам подошел Ян Мэрдок. Мэрдок преподавал в школе

математику; это был высокий, худощавый брюнет, настолько

нелюдимый и замкнутый, что не было человека, который мог бы

назвать себя его другом. Казалось, он витал в отвлеченных

сферах иррациональных чисел и конических сечений, мало чем

интересуясь в повседневной жизни. Он слыл среди учеников

чудаком и мог бы легко оказаться посмешищем, не будь в его

жилах примеси какой-то чужеземной крови, проявлявшейся не

только в черных, как уголь, глазах и смуглой коже, но и во

вспышках ярости, которые нельзя было назван иначе, как дикими.

Однажды на него набросилась собачонка Макферсона; Мэрдок

схватил ее и вышвырнул в окно, разбив зеркальное стекло; за

такое поведение Стэкхерст, конечно, не преминул бы его уволить,

не дорожи он им как отличным преподавателем. Такова

характеристика странного, сложного человека, подошедшего к нам

в эту минуту. Казалось, он был вполне искренне потрясен видом

мертвого тела, хота случай с собачонкой вряд ли мог

свидетельствовать о большой симпатии между ним и покойником.

-- Бедняга! Бедняга! Не могу ли я что-нибудь сделать? Чем

мне помочь вам?

-- Вы были с ним? Не расскажете ли вы, что здесь

произошло?

-- Нет, нет, я поздно встал сегодня. И еще не купался. Я

только иду из школы. Чем я могу быть вам полезен?

-- Бегите скорее в Фулворт и немедленно известите полицию.

Не сказав ни слова, Мэрдок поспешно направился в Фулворт,

а я тотчас же принялся изучать место происшествия, в то время

как потрясенный Стэкхерст остался у тела. Первым моим делом

было, конечно, убедиться, нет ли еще кого-нибудь на пляже. С

обрыва, откуда спускалась тропка, берег, видимый на всем

протяжении, казался совершенно безлюдным, если не считать

двух-трех темных фигур, шагавших вдалеке по направлению к

Фулворту. Закончив осмотр берега, я начал медленно спускаться

по тропке. Почва здесь была с примесью глины и мягкого мергеля,

и то тут, то там мне попадались следы одного и того же

человека, идущие и под гору и в гору. Никто больше по тропке в

это утро не спускался. В одном месте я заметил отпечаток ладони

с расположенными вверх по тропе пальцами. Это могло значить

только, что несчастный Макферсон упал, поднимаясь в гору. Я

заметил также круглые впадины, позволявшие предположить, что он

несколько раз падал на колени. Внизу, где тропка обрывалась,

была довольно большая лагуна, образованная отступившим

приливом. На берегу этой лагуны Макферсон разделся: тут же, на

камне, лежало его полотенце. Оно было аккуратно сложено и

оказалось сухим, так что, судя по всему, Макферсон не успел

окунуться. Кружа во всех направлениях по твердой гальке, я

обнаружил на пляже несколько песчаных проплешин со следами

парусиновых туфель и голых ступней Макферсона. Последнее

наблюдение показывало, что он должен был вот-вот броситься в

воду, а сухое полотенце говорило, что он этого сделать не

успел.

Тут-то и коренилась загадка всего происшествия -- самого

необычайного из всех, с которыми я когда-либо сталкивался.

Человек пробыл на пляже самое большее четверть часа. В этом не

могло быть сомнения, потому что Стэкхерст шел вслед за ним от

самой школы. Человек собрался купаться и уже разделся, о чем

свидетельствовали следы голых ступней. Затем внезапно он снова

натянул на себя макинтош, не успев окунуться или, во всяком

случае, не вытеревшись. Он не смог выполнить свое намерение и

выкупаться потому, что был каким-то необъяснимым и

нечеловеческим способом исхлестан и истерзан так, что до крови

прикусил от невыносимой боли губу и у него еле достало сил,

чтобы отползти от воды и умереть. Кто был виновником этого

зверского убийства? Правда, у подножия утесов были небольшие

гроты и пещеры, но они были хорошо освещены низко стоявшим

утренним солнцем и не могли служить убежищем. Кроме того, как я

уже сказал, вдалеке на берегу виднелось несколько темных фигур.

Они были слишком далеко, чтобы их можно было заподозрить в

прикосновенности к преступлению, и к тому же их отделяла от

Макферсона широкая, подходившая к самому подножию обрыва

лагуна, в которой он собирался купаться. Недалеко в море

виднелись две-три рыбачьи лодки. Я мог хорошо разглядеть

сидевших в них людей. Итак, мне открывалось несколько путей

расследования дела, но ни один из них не сулил успеха.

Когда я в конце концов вернулся к трупу, я увидел, что

вокруг него собралась группа случайных прохожих. Тут же

находился, конечно, и Стэкхерст и только что подоспевший Ян

Мэрдок в сопровождении сельского констебля Андерсона --

толстяка с рыжими усами, низкорослой суссекской породы,

наделенной под неповоротливой, угрюмой внешностью незаурядным

здравым смыслом. Он выслушал нас, записал наши показания, потом

отозвал меня в сторону.

-- Я был бы признателен вам за совет, мистер Холмс. Одному

мне с этим сложным делом не справиться, а если я что напутаю,

мне влетит от Льюиса.

Я посоветовал ему, во-первых, послать за своим

непосредственным начальником, во-вторых, до прибытия начальства

не переносит ни тела, ни вещей и, по возможности, не топтаться

зря у трупа, чтобы не путать следов. Сам я тем временем обыскал

карманы покойного. Я нашел в них носовой платок, большой

перочинный нож и маленький бумажник. Из бумажника выскользнул

листок бумаги, который я раздернул и вручил констеблю. На

листке небрежным женским почерком было написано: "Не

беспокойся, жди меня. Моди". Судя по всему, это была любовная

записка, но в ней не указывалось ни время, ни место свидания.

Констебль вложил записку обратно в бумажник и вместе с прочими

вещами водворил в карман макинтоша. Затем, поскольку никаких

новых улик не обнаруживалось, я пошел домой завтракать,

предварительно распорядившись о тщательном обследовании

подножия утесов.

Часа через два ко мне зашел Стэкхерст и сказал, что тело

перенесено в школу, где будет производиться дознание. Он

сообщил мне несколько весьма важных и знаменательных фактов.

Как я и ожидал, в пещерках под обрывом ничего не нашли, но

Стэкхерст просмотрел бумаги в столе Макферсона и среди них

обнаружил несколько писем, свидетельствующих о взаимной

склонности между покойным и некой мисс Мод Беллами из Фулворта.

Таким образом стало известно, кто писал записку, найденную в

кармане Макферсона.

-- Письма у полиции, -- пояснил Стэкхерст, -- я не смог

принести их. Они, несомненно, свидетельствуют о серьезном

романе. Но я не вижу оснований связывать эти отношения со

страшным происшествием, если не считать того, что дама

назначила ему свидание.

-- Вряд ли, однако, свидание было назначено на берегу, где

все вы обычно купаетесь, -- заметил я.

-- Да, это чистая случайность, что Макферсона не

сопровождали несколько учеников.

-- Такая ли уж случайность?

-- Их задержал Ян Мэрдок, -- сказал Стэкхерст. -- Он

настоял на проведении перед завтраком занятий по алгебре.

Бедный малый, он страшно подавлен случившимся!

-- Хотя, сколько мне известно, они не были особенно

дружны.

-- Да, первое время, но вот уже год или больше того, как

Мэрдок сошелся с Макферсоном, насколько он вообще только

способен с кем-нибудь сойтись. Он не очень-то общителен по

природе.

-- Так я и думал. Я припоминаю ваш рассказ о том, как он

расправился с собачонкой покойного.

-- Ну, это -- дело прошлое.

-- Но такой поступок мог, пожалуй, вызвать мстительные

чувства.

-- Нет, нет, я уверен в их искренней дружбе.

-- Ну что ж, тогда перейдем к сердечным делам. Знакомы ли

вы с дамой?

-- Ее знают все. Она славится своей красотой по всей нашей

округе, она писаная красавица, Холмс, кого ни спроси. Я знал,

что она нравится Макферсону, но не предполагал, что дело зашло

так далеко, как это явствует из писем.

-- Кто же она?

-- Дочь старого Тома Беллами, владельца всех прогулочных

лодок и купален в Фулворте. Начал он с простого рыбака, а

теперь он человек с положением. В деле ему помогает его сын

Уильям.

-- Не сходить ли нам в Фулворт повидать их?

-- Под каким предлогом?

-- О, предлог легко найти. Не мог же в конце концов наш

несчастный друг покончить с собой, прибегнув к такому страшному

способу самоубийства! Ведь плеть, которой он исстеган, должна

была находиться в чьей-то руке, если допустить, что убийство

совершено с помощью плети. Круг знакомых Макферсона в этом

малолюдном месте, конечно, невелик. Давайте займемся всеми его

знакомыми, и, досконально изучив их, мы наверное, нащупаем

мотив преступления, а это, в свою очередь, поможет нам найти

преступника.

Что могло бы быть для нас приятнее прогулки по холмам,

заросшим душистым чебрецом, не будь мы так потрясены страшной

трагедией, разыгравшейся на наших глазах! Деревня Фулворт

расположена в небольшой впадине, полукругом опоясывающей бухту.

За рядом старых домишек, вверх по склону, построено несколько

современных домов. К одному из таких домов и повел меня

Стэкхерст.

-- Вот и "Гавань", как называет свой участок Беллами. Вон

тот дом, с угловой башенкой и с черепичной крышей. Неплохо для

человека, начавшего с ничего... Посмотрите-ка! Это еще что

такое?

Садовая калитка "Гавани" открылась, и из нее вышел

человек. Трудно было бы не признать в его высокой, угловатой

фигуре математика Яна Мэрдока. Через минуту мы столкнулись с

ним на дороге.

-- Хэлло! -- окликнул его Стэкхерст.

Мэрдок кивнул, искоса глянул на нас проницательными

темными глазами и хотел было пройти мимо, но директор школы

задержал его.

-- Что вы здесь делали? -- спросил он.

. Мэрдок вспыхнул.

-- Сэр, я подчинен вам в вашей школе. Но мне кажется, я не

обязан давать вам отчет в своих личных делах.

После всего пережитого нервы Стэкхерста были натянуты, как

струна. При других обстоятельствах он бы сдержался. Теперь же

он вышел из себя.

-- Ваш ответ, мистер Мэрдок, в настоящих условиях --

чистейшая дерзость.

-- Не меньшей дерзостью кажется мне ваш вопрос.

-- Мне уже не в первый раз приходится терпеть ваши

грубости. Сегодняшняя ваша выходка будет последней. Я попрошу

вас подыскать себе другое место, и как можно скорее.

-- Это вполне соответствует моим желаниям. Сегодня я

потерял единственного человека, который как-то скрашивал мне

существование у вас в школе.

И Мэрдок решительно зашагал по дороге, а Стэкхерст яростно

глядел ему вслед.

-- Какой трудный, какой невыносимый человек! -- воскликнул

он.

Меня больше всего поразило, что мистер Ян Мэрдок

воспользовался первым же подвернувшимся предлогом, чтобы

сбежать с места преступления. Зародившиеся во мне догадки, до

сих пор смутные и неопределенные, становились отчетливее.

"Может быть, знакомство с семейством Беллами прольет свет на

это дело?" -- подумал я. Стэкхерст успокоился, и мы направились

к дому.

Мистер Беллами оказался мужчиной средних лет, с

огненно-рыжей бородой. Вид у него был очень взволнованный, лицо

пылало не меньше бороды.

-- Увольте, сэр, я не желаю знать никаких подробностей. И

мой сын, -- он указал на богатырского сложения молодого

человека, с тяжелым, угрюмым лицом, -- совершенно согласен со

мной, что поведение мистера Макферсона компрометировало Мод.

Да, сэр, он ни разу не произнес слова "брак", хотя была

переписка, были свидания и много всякого другого, чего никто из

нас не одобрял. У Мод нет матери, и мы ее единственные

защитники. Мы решили...

Это словоизвержение было внезапно прервано появлением

самой девушки. Никто не стал бы отрицать, что она могла,

Dp>послужить украшением любого общества. И кто бы подумал, что

столь редкостной красоты цветок вырастет на такой почве и в

подобной атмосфере! Я мало увлекался женщинами, ибо сердце мое

всегда было в подчинении у головы, но, глядя на прекрасные

тонкие черты, на нежный, свежий цвет лица, типичный для этих

краев, я понимал, что ни один молодой человек, увидев ее, не

мог бы остаться равнодушным. Такова была девушка, которая

теперь стояла перед Гарольдом Стэкхерстом, открыто и решительно

глядя ему в глаза.

-- Я уже знаю, что Фицрой скончался, -- сказала она. -- Не

бойтесь, я в состоянии выслушать любые подробности.

-- Тот ваш джентльмен уже все рассказал нам, -- пояснил

отец.

-- У вас нет никаких оснований замешивать в эту историю

мою сестру, -- пробурчал молодой человек.

-- Это -- мое дело, Уильям, -- сказала сестра, метнув на

него горячий, уничтожающий взгляд. -- Будь добр, позволь мне

вести себя, как я сочту нужным. Ясно, что совершено страшное

преступление. Если я смогу помочь раскрыть убийцу, я хотя бы

исполню этим свой долг перед умершим.

Она выслушала краткое сообщение моего спутника сдержанно,

с сосредоточенным вниманием, тем доказав, что наряду с красотой

она обладала сильным характером. Мод Беллами навсегда

запомнится мне как одна из самых красивых и самых достойных

женщин. Она, по-видимому, уже знала меня в лицо, потому что

сразу же обратилась ко мне.

-- Привлеките их к ответу, мистер Холмс, -- сказала она.

-- Кто бы ни был убийца, все мои симпатии и моя помощь на вашей

стороне.

Мне показалось, что при этих словах она с вызовом

посмотрела на отца и брата.

-- Благодарю вас, -- сказал я. -- Я очень ценю в таких

делах женскую интуицию. Но вы сказали "их". Вы думаете, что в

этом деле повинен не один человек?

-- Я достаточно хорошо знала мистера Макферсона, чтобы

утверждать, что он был человеком мужественным и сильным. Один

на один с ним никто бы не справился.

--. Не могу ли я сказать вам несколько слов с глазу на

глаз?

-- Говорю тебе. Мод, не вмешивайся ты в эти дела! --

раздраженно крикнул отец.

Она беспомощно взглянула на меня.

-- Как же мне быть?

-- Теперь дело все равно получит огласку, -- сказал я, --

так что никакой беды не будет, если мы поговорим с вами при

всех. Я предпочел бы, конечно, разговор наедине, но раз вашему

отцу это неугодно, он может принять участие в нашей беседе.

И я рассказал ей о записке, найденной в кармане покойника.

-- Она, конечно, будет фигурировать на дознании. Могу я

попросить вас дать объяснения по поводу этой записки?

-- У меня нет причин wo-либо скрывать, -- ответила

девушка. -- Мы были женихом и невестой и собирались пожениться,

но мы не оглашали нашей помолвки из-за дяди Фицроя: он старый,

по слухам, смертельно болен, и он мог бы лишить Фицроя

наследства, женись он против его воли. Никаких других причин

скрываться у нас не было.

-- Ты могла бы сказать нам об этом раньше, -- проворчал

Беллами.

-- Я бы так и сделала, отец, если бы видела с вашей

стороны доброжелательное отношение.

-- Я не хочу, чтобы моя дочь связывалась с людьми другого

круга!

-- Из-за этого вашего предубеждения против Фицроя и я не

могла ничего вам рассказать. Что же касается моей записки, то

она была ответом вот на это... -- И она, пошарив в кармане

платья, протянула мне смятую бумажку.

"Любимая (гласила записка)!

Я буду на обычном месте на берегу тотчас после захода

солнца, во вторник. Это -- единственное время, когда я смогу

выбраться.

Ф. М".

-- Сегодня вторник, и я предполагала встретиться с ним

сегодня вечером.

Я рассматривал письмо.

-- Послано не по почте. Каким образом вы его получили?

-- Я предпочла бы не отвечать на этот вопрос. Каким

образом я получила письмо, право же, не имеет никакого

отношения к делу. А про все, что связано с вашим

расследованием, я вам охотно расскажу.

И она сдержала слово, но ее показания не смогли натолкнуть

нас на чей-либо след. Она не допускала мысли, что у ее жениха

были тайные враги, однако признала, что пламенных поклонников у

нее было несколько.

-- Не принадлежит ли к их числу мистер Ян Мэрдок?

Она покраснела и как будто смутилась.

-- Так мне казалось одно время. Но когда он узнал о наших

отношениях с Фицроем, его чувства изменились.

Мои подозрения относительно этого человека принимали все

более определенный характер. Надо было ознакомиться с его

прошлым, надо было негласно обыскать его комнату. Стэкхерст

будет мне в этом содействовать, потому что у него зародились те

же подозрения. Мы вернулись от Беллами в надежде, что держим в

руках хотя бы один конец этого запутанного клубка.

Прошла неделя. Дознание не привело ни к чему и было

приостановлено впредь до нахождения новых улик. Стэкхерст навел

негласные справки о своем подчиненном, в комнате Мэрдока был

произведен поверхностный обыск, не давший никакого результата.

Я лично еще раз шаг за шагом -- на деле и в уме -- проследил

все этапы трагического события, но ни к какому выводу не

пришел. Во всей моей практике читатель не запомнит случая,

когда я так остро ощущал бы свое бессилие. Даже воображение не

могло подсказать мне разгадку тайны. Но тут вскоре произошел

случай с собакой.

Первая услышала об этом моя старая экономка благодаря

своеобразному беспроволочному телеграфу, с помощью которого эти

люди получают информацию о всех происшествиях в округе.

-- Что за грустная история, сэр, с этой собакой мистера

Макферсона! -- сказала как-то вечером моя экономка.

Я не люблю поощрять подобную болтовню, но на этот раз ее

слова пробудили мой интерес.

-- Что же такое случилось с собакой мистера Макферсона?

-- Подохла, сэр. Подохла с тоски по хозяину.

-- Откуда вы это знаете?

-- Как же не знать, когда все только об этом и говорят.

Собака страшно тосковала, целую неделю ничего в рот не брала. А

сегодня два молодых джентльмена из школы нашли ее мертвой

внизу, на берегу, на том самом месте, где случилось несчастье с

ее хозяином.

"На том самом месте"! Эти слова словно врезались в мой

мозг. Во мне родилось какое-то смутное предчувствие, что гибель

собаки поможет распутать дело. То, что собака подохла,

следовало, конечно, объяснить преданностью и верностью всей

собачьей породы. Но "на том самом, месте"? Почему этот

пустынный берег играет такую зловещую роль? Возможно ли, чтобы

и собака пала жертвой какой-то кровной мести? Возможно ли?..

Догадка была смутной, но она начинала принимать все более

определенные формы. Через несколько минут я шел по дороге к

школе. Я застал Стэкхерста в его кабинете. По моей просьбе он

послал за Сэдбери и Блаунтом -- двумя учениками, нашедшими

собаку.

-- Да, она лежала на самом краю лагуны, --- подтвердил

один из них. -- Она, по-видимому, пошла по следам своего

умершего хозяина.

.Я осмотрел труп маленького преданного создания из породы

эрдель-терьеров, лежавший на подстилке в холле. Он одеревенел,

застыл, глаза были выпучены, конечности скрючены. Все его

очертания выдавали страшную муку.

Из школы я прошел вниз к лагуне. Солнце зашло, и на воде,

тускло мерцавшей, как свинцовый лист, лежала черная тень

большого утеса. Место было безлюдно; кругом не было ни признака

жизни, если не считать двух чаек, с резкими криками кружившихся

надо мной. В меркнущем свете дня я смутно различал маленькие

следы собачьих лап на песке вокруг того самого камня, на

котором лежало тогда полотенце ее хозяина. Я долго стоял в

глубокой задумчивости, в то время как вокруг становилось все

темнее и темнее. В голове моей вихрем проносились мысли. Так

бывает в кошмарном сне, когда вы ищете какую-то страшно нужную

вещь и вы знаете, что она где-то здесь рядом, а она все-таки

остается неуловимой и недоступной. Именно такое чувство

охватило меня, когда я в тот вечер стоял в одиночестве на

роковом берегу. Потом я наконец повернулся и медленно пошел

домой.

Я как раз успел подняться по тропке на самый верх обрыва,

когда меня вдруг, как молния, пронзило воспоминание о том, что

я так страстно и тщетно искал1 Если только Уотсон писал не

понапрасну, вам должно быть известно, читатель, что я

располагаю большим запасом современных научных познаний,

приобретенных вполне бессистемно и вместе с тем служащих мне

большим подспорьем в работе. Память моя похожа на кладовку,

битком набитую таким количеством всяческих свертков и вещей,

что я и сам с трудом представляю себе ее содержимое. Я

чувствовал, что там должно быть что-то, касающееся этого дела.

Сначала это чувство было смутно, но в конце концов я начал

догадываться, чем оно подсказано. Это было невероятно,

чудовищно, и все-таки это открывало какие-то перспективы. И я

должен был окончательно проверить свои догадки.

В моем домике есть огромный чердак, заваленный книгами. В

этой-то завали я и барахтался и плавал целый час, пока не

вынырнул с небольшим томиком шоколадного цвета с серебряным

обрезом. Я быстро разыскал главу, содержание которой мне смутно

запомнилось. Да, что говорить, моя догадка была

неправдоподобной, фантастичной, но я уже не мог успокоиться,

пока не выясню, насколько она основательна. Было уже поздно,

когда я лег спать, с нетерпением предвкушая завтрашнюю работу.

Но работа эта наткнулась на досадное препятствие. Только я

проглотил утреннюю чашку чая и хотел отправиться на берег, как

ко мне пожаловал инспектор Бардл из Суссекского полицейского

управления -- коренастый мужчина с задумчивыми, как у вола,

глазами, которые сейчас смотрели на меня с самым недоуменным

выражением.

-- Мне известен ваш огромный опыт, сэр, -- начал он. -- Я,

конечно, пришел совершенно неофициально, и о моем визите никто

знать не обязан. Но я что-то запутался в деле с Макферсоном.

Просто не знаю, арестовать мне его или нет.

-- Вы имеете в виду мистера Яна Мэрдока?

-- Да, сэр. Ведь больше и подумать не на кого. Здешнее

безлюдье -- огромное преимущество. Мы имеем возможность

ограничить наши поиски. Если это сделал не он, то кто же еще?

-- Что вы имеете против него?

Бардл, как выяснилось, шел по моим стопам. Тут был и

характер Мэрдока и тайна, которая, казалось, окружала этого

человека. И его несдержанность, проявившаяся в случае с

собачонкой. И ссоры его с Макферсоном в прошлом, и вполне

основательные догадки об их соперничестве в отношении к мисс

Беллами. Он перебрал все мои аргументы, но ничего нового не

сказал, кроме того, что Мэрдок как будто готовится к отъезду.

-- Каково будет мое положение, если я дам ему улизнуть при

наличии всех этих улик? -- Флегматичный толстяк был глубоко

встревожен.

-- Подумайте-ка, инспектор, в чем основной промах ваших

рассуждений, -- сказал ему я. -- Он, конечно, сможет без труда

доказать свое алиби в утро убийства. Он был со своими учениками

вплоть до последней минуты и подошел к нам почти тотчас после

появления Макферсона. Потом имейте в виду, что он один, своими

руками, не мог бы так расправиться с человеком, не менее

сильным, чем он сам. И, наконец, вопрос упирается в орудие,

которым было совершено убийство.

-- Что же это могло быть. как не плеть или какой-то гибкий

кнут?

-- Вы видели раны?

-- Да, видел. И доктор тоже.

-- А я рассматривал их очень тщательно в лупу. И обнаружил

некоторые особенности.

-- Какие же, мистер Холмс?

Я подошел к своему письменному столу и достал увеличенный

снимок.

-- Вот мой метод в таких случаях, -- пояснил я.

-- Что говорить, мистер Холмс, вы вникаете в каждую

мелочь.

-- Я не был бы Холмсом, если бы работал иначе. А теперь

давайте посмотрим вот этот рубец, который опоясывает правое

плечо. Вам ничего не бросается в глаза?

-- Да нет.

-- А вместе с тем совершенно очевидно, что рубец неровный.

Вот тут -- более глубокое кровоизлияние, здесь вот -- вторая

такая же точка. Такие же места видны и на втором рубце, ниже.

Что это значит?

-- Понятия не имею. А вы догадываетесь?

-- Может быть, догадываюсь. А может быть, и нет. Скоро я

смогу подробнее высказаться по этому поводу. Разгадка причины

этих кровоизлияний должна кратчайшим путем подвести нас к

раскрытию виновника убийства.

-- Мои слова, конечно, могут показаться нелепыми, --

сказал полицейский, -- но если бы на спину Макферсона была

брошена докрасна раскаленная проволочная сетка, то эти более

глубоко пораженные точки появились бы в местах пересечения

проволок.

-- Сравнение необычайно меткое. Можно также предположить

применение жесткой плетки-девятихвостки с небольшими узлами на

каждом ремне.

-- Честное слово, мистер Холмс, мне кажется, вы близки к

истине.

-- А может быть, мистер Бардл, раны были нанесены еще

каким-нибудь способом. Как бы то ни было, всех ваших догадок

недостаточно для ареста. Кроме того, мы должны помнить о

последних словах покойника -- "львиная грива".

-- Я подумал, не хотел ли он назвать имя...

-- И я думал о том же. Если бы второе слово звучало хоть

сколько-нибудь похоже на "Мэрдок" -- но нет. Я уверен, что он

выкрикнул слово "грива".

-- Нет ли у вас других предположений, мистер Холмс?

-- Может, и есть. Но я не хочу их обсуждать, пока у меня

не будет более веских доказательств.

-- А когда они у вас будут?

-- Через час, возможно, и раньше.

Инспектор почесал подбородок, недоверчиво поглядев на

меня.

-- Хотел бы я разгадать ваши мысли, мистер Холмс. Может

быть, ваши догадки связаны с теми рыбачьими лодками?

-- О нет, они были слишком далеко.

-- Ну, тогда это, может быть, Беллами и его дылда-сын? Они

здорово недолюбливали Макферсона. Не могли они убить его?

-- Да нет же; вы ничего у меня не выпытаете, пока я не

готов, -- сказал я, улыбаясь.

-- А теперь, инспектор, нам обоим пора вернуться к нашим

обязанностям. Не могли бы вы зайти ко мне часов в двенадцать?..

Но тут нас прервали, и это было началом конца дела об

убийстве Макферсона.

Наружная дверь распахнулась, в передней послышались

спотыкающиеся шаги, и в комнату ввалился Ян Мэрдок. Он был

бледен, растрепан, костюм его был в страшнейшем беспорядке; он

целился костлявыми пальцами за стулья, чтобы только удержаться

на ногах!

-- Виски! Виски! -- прохрипел он и со стоном рухнул на

диван.

Он был не один. Вслед за ним вбежал Стэкхерст, без шляпы,

тяжелю дыша, почти в таком же состоянии невменяемости, как и

его спутник.

-- Скорее, скорее, виски! -- кричал он. -- Мэрдок чуть

жив. Я еле дотащил его сюда. По пути он дважды терял сознание.

Полкружки спиртного оказали поразительное действие. Мэрдок

приподнялся на локте и сбросил с плеч пиджак.

-- Ради Бога, -- прокричал он, -- масла, опиума, морфия!

Чего угодно, лишь бы прекратить эту адскую боль!

Мы с инспектором невольно вскрикнули от изумления. Плечо

Мэрдока было располосовано такими же красными, воспаленными,

перекрещивающимися рубцами, как и тело Фицроя Макферсона.

Невыносимые боли пронизывали, по-видимому, всю грудную

клетку несчастного; дыхание его то и дело прерывалось, лицо

чернело, и он судорожно хватался рукой за сердце, а со лба

скатывались крупные капли пота. Он мог в любую минуту умереть.

Но мы вливали ему в рот виски, и с каждым глотком он оживал.

Тампоны из ваты, смоченной в прованском масле, казалось,

смягчали боль от страшных ран. В конце концов его голова тяжело

упала на подушку. Измученное тело припало к последнему

источнику жизненных сил. Был ли то сон или беспамятство, но, во

всяком случае, он избавился от боли.

Расспрашивать его было немыслимо, но как только мы

убедились в том, что жизнь его вне опасности, Стэкхерст

повернулся ко мне.

-- Господи Боже мой, Холмс, -- воскликнул он, -- что же

это такое? Что это такое?

-- Где вы его подобрали?

-- Внизу, на берегу. В точности в том же самом месте, где

пострадал несчастный Макферсон. Будь у Мэрдока такое же слабое

сердце, ему бы тоже не выжить. Пока я вел его к вам, мне

несколько раз казалось, что он отходит. До школы было слишком

далеко, поэтому я и приволок его сюда.

-- Вы видели его на берегу?

-- Я шел по краю обрыва, когда услышал его крик. Он стоял

у самой воды, шатаясь, как пьяный. Я сбежал вниз, набросил на

него какую-то одежду и втащил наверх. Холмс, умоляю вас,

сделайте все, что в ваших силах, не пощадите трудов, чтобы

избавить от проклятия наши места, иначе жить здесь будет

невозможно. Неужели вы, со всей вашей мировой славой, не можете

нам помочь?

-- Кажется, могу, Стэкхерст. Пойдемте-ка со мной! И вы,

инспектор, тоже! Посмотрим, не удастся ли нам предать убийцу в

руки правосудия.

Предоставив погруженного в беспамятство Мэрдока заботам

моей экономки, мы втроем направились к роковой лагуне. На

гравии лежал ворох одежды, брошенной пострадавшим. Я медленно

шел у самой воды, а мои спутники следовали гуськом за мной.

Лагуна была совсем мелкая, и только под обрывом, где залив

сильнее врезался в сушу, глубина воды достигала четырех-пяти

футов. Именно сюда, к этому великолепному, прозрачному и

чистому, как кристалл, зеленому водоему, конечно, и собирались

пловцы. У самого подножия обрыва вдоль лагуны тянулся ряд

камней; я пробирался по этим камням, внимательно всматриваясь в

воду. Когда я подошел к самому глубокому месту, мне удалось

наконец обнаружить то, что я искал.

-- Цианея! -- вскричал я с торжеством. -- Цианея! Вот она,

львиная грива!

Странное существо, на которое я указывал, и в самом деле

напоминало спутанный клубок, выдранный из гривы льва. На

каменном выступе под водой на глубине каких-нибудь трех футов

лежало странное волосатое чудовище, колышущееся и трепещущее; в

его желтых космах блестели серебряные пряди. Все оно

пульсировало, медленно и тяжело растягиваясь и сокращаясь.

-- Достаточно она натворила бед! -- вскричал я. -- Настал

ее последний час. Стэкхерст, помогите мне! Пора прикончить

убийцу!

Над выступом, где притаилось чудовище, лежал огромный

валун: мы со Стэкхерстом навалились на него и столкнули в воду,

подняв целый фонтан брызг. Когда волнение на воде улеглось, мы

увидели, что валун лег куда следовало. Выглядывавшая из-под

него и судорожно трепещущая желтая перепонка свидетельствовала

о том, что мы попали в цель. Густая маслянистая пена сочилась

из-под камня, мутя воду и медленно поднимаясь на поверхность.

-- Потрясающе! -- воскликнул инспектор. -- Но что же это

было, мистер Холмс? Я родился и вырос в этих краях и никогда не

видывал ничего подобного. Такого в Суссексе не водится.

-- К счастью для Суссекса, -- заметил я. -- Ее,

по-видимому, занесло сюда юго-западным шквалом. Приглашаю вас

обоих ко мне, и я покажу вам, как описал встречу с этим

чудовищем человек, однажды столкнувшийся с ним в открытом море

и надолго запомнивший этот случай.

Когда мы вернулись в мой кабинет, мы нашли Мэрдока

настолько оправившимся, что он был в состоянии сесть. Он все

еще не мог прийти в себя от пережитого потрясения и то и дело

содрогался от приступов боли. В несвязных словах он рассказал

нам, что понятия не имеет о том, что с ним произошло, что он

помнит только, как почувствовал нестерпимую боль и как у него

еле хватило сил выползти на берег.

-- Вот книжка, -- сказал я, показывая шоколадного цвета

томик, заронивший во мне догадку о виновнике происшествия,

которое иначе могло бы остаться для нас окутанным вечной

тайной. Заглавие книжки -- "Встречи на суше и на море", ее

автор -- исследователь Дж. Дж. Вуд. Он сам чуть не погиб от

соприкосновения с этой морской тварью, так что ему можно

верить. Полное латинское название ее Cyanea capillata. Она

столь же смертоносна, как кобра, а раны, нанесенные ею,

болезненнее укусов этой змеи. Разрешите мне вкратце прочесть

вам ее описание:

"Если купальщик заметит рыхлую круглую массу из рыжих

перепонок и волокон, напоминающих львиную гриву с пропущенными

полосками серебряной бумаги, мы рекомендуем ему быть начеку,

ибо перед ним одно из самых опасных морских чудовищ -- Cyanea

capillata". Можно ли точнее описать нашу роковую находку?

-- Дальше автор рассказывает о собственной встрече с одним

из этих чудищ, когда он купался у Кентского побережья. Он

установил, что эта тварь распускает тонкие, почти невидимые

нити на расстояние в пятьдесят футов, и всякий, кто попадает в

пределы досягаемости этих ядовитых нитей, подвергается

смертельной опасности. Даже на таком расстоянии встреча с этим

животным чуть не стоила Вуду жизни. "Ее бесчисленные тончайшие

щупальца оставляют на коже огненно-багровые полосы, которые при

ближайшем рассмотрении состоят из мельчайших точек или

крапинок, словно от укола раскаленной иглой, проникающей до

самого нерва". Как пишет автор, местные болевые ощущения далеко

не исчерпывают этой страшной пытки. "Я свалился с ног от боли в

груди, пронизавшей меня, словно пуля. У меня почти исчез пульс,

а вместе с тем я ощутил шесть-семь сердечных спазм, как будто

вся кровь моя стремилась пробиться вон из груди".

Вуд был поражен почти насмерть, хотя он столкнулся с

чудовищем в морских волнах, а не в узенькой спокойной лагуне.

Он пишет, что еле узнал сам себя, настолько лицо его было

бескровно, искажено и изборождено морщинами. Он выпил залпом

целую бутылку виски, и только это, по-видимому, его и спасло.

Вручаю эту книжку вам, инспектор, и можете не сомневаться в

том, что здесь дано точное описание всей трагедии, пережитой

несчастным Макферсоном.

-- И чуть было не обесчестившей меня, -- заметил Мэрдок с

кривой усмешкой. -- Я не обвиняю вас, инспектор, ни вас, мистер

Холмс, -- ваши подозрения были естественны. Я чувствовал, что

меня вот-вот должны арестовать, и своим оправданием я обязан

только тому, что разделил судьбу моего бедного друга.

-- Нет, нет, мистер Мэрдок. Я уже догадывался, в чем дело,

и если бы меня не задержали сегодня утром дома, мне, возможно,

удалось бы избавить вас от страшного переживания.

-- Но как же вы могли догадаться, мистер Холмс?

-- Я всеядный читатель и обладаю необычайной памятью на

всякие мелочи. Слова "львиная грива" не давали мне покоя. Я

знал, что где-то уже встречал их в совершенно неожиданном для

меня контексте. Вы могли убедиться, что они в точности

характеризуют внешний вид этой твари. Я не сомневаюсь, что она

всплыла на поверхность, и Макферсон ее ясно увидел, потому что

никакими другими словами он не мог предостеречь нас от

животного, оказавшегося виновником его гибели.

-- Итак, я, во всяком случае, обелен, -- сказал Мэрдок, с

трудом вставая с дивана. -- Я тоже должен в нескольких словах

объяснить вам кое-что, ибо мне известно, какие справки вы

наводили. Я действительно любил Мод Беллами, но с той минуты,

как она избрала Макферсона, моим единственным желанием стало

содействовать их счастью. Я сошел с их пути и удовлетворялся

ролью посредника. Они часто доверяли мне передачу писем: и я же

поторопился сообщить Мод о смерти нашего друга именно потому,

что любил ее и мне не хотелось, чтобы она была извещена

человеком чужим и бездушным. Она не хотела говорить вам, сэр, о

наших отношениях, боясь, что вы их истолкуете неправильно и не

в мою пользу. А теперь я прошу вас отпустить меня в школу, мне

хочется скорее добраться до постели.

Стэкхерст протянул ему руку.

-- У всех нас нервы расшатаны, -- сказал он. -- Простите,

Мэрдок. Впредь мы будем относиться друг к другу с большим

доверием и пониманием.

Они ушли под руку, как добрые друзья. Инспектор остался и

молча вперил в меня свои воловьи глаза.

-- Здорово сработано! -- вскричал он. -- Что говорить, я

читал про вас, но никогда не верил. Это же чудо!

Я покачал головой. Принять такие дифирамбы значило бы

унизить собственное достоинство.

-- Вначале я проявил медлительность, непростительную

медлительность, -- сказал я. -- Будь тело обнаружено в воде, я

догадался бы скорее. Меня подвело полотенце. Бедному малому не

пришлось вытереться, а я из-за этого решил, что он не успел и

окунуться. Поэтому мне, конечно, не пришло в голову, что он

подвергся нападению в воде. В этом пункте я и дал маху. Ну что

ж, инспектор, мне часто приходилось подтрунивать над вашим

братом -- полицией, зато теперь Cyanea capillata отомстила мне

за Скотленд-Ярд.

  "Медные буки"

-- Человек, который любит искусство ради искусства, --

заговорил Шерлок Холмс, отбрасывая в сторону страницу с

объявлениями из "Дейли телеграф", -- самое большое удовольствие

зачастую черпает из наименее значительных и ярких его

проявлений. Отрадно заметить, что вы, Уотсон, хорошо усвоили

эту истину при изложении наших скромных подвигов, которые по

доброте своей вы решились увековечить и, вынужден

констатировать, порой пытаетесь приукрашивать, уделяете

внимание не столько громким делам и сенсационным процессам, в

коих я имел честь принимать участие, сколько случаям самим по

себе незначительным, но зато предоставляющим большие

возможности для дедуктивных методов мышления и логического

синтеза, что особенно меня интересует.

-- Тем не менее, -- улыбнулся я, -- не смею утверждать,

что в моих записках вовсе отсутствует стремление к

сенсационности.

-- Возможно, вы и ошибаетесь, -- продолжал он, подхватив

щипцами тлеющий уголек и раскуривая длинную трубку вишневого

дерева, которая заменяла глиняную в те дни, когда он был

настроен скорее спорить, нежели размышлять, -- возможно, вы и

ошибаетесь, стараясь приукрасить и оживить ваши записки вместо

того, чтобы ограничиться сухим анализом причин и следствий,

который единственно может вызывать интерес в том или ином деле.

-- Мне кажется, в своих записках я отдаю вам должное, --

несколько холодно возразил я, ибо меня раздражало самомнение

моего друга, которое, как я неоднократно убеждался, было весьма

приметной чертой в его своеобразном характере.

-- Нет, это не эгоизм и не тщеславие, -- сказал он,

отвечая по привычке скорее моим мыслям, чем моим словам. --

Если я прошу отдать должное моему искусству, то это не имеет

никакого отношения ко мне лично, оно -- вне меня. Преступление

-- вещь повседневная. Логика -- редкая. Именно на логике, а не

преступлении вам и следовало бы сосредоточиться. А у вас курс

серьезных лекций превратился в сборник занимательных рассказов.

Было холодное утро начала весны; покончив с завтраком, мы

сидели возле ярко пылавшего камина в нашей квартире на

Бейкер-стрит. Густой туман повис между рядами сумрачных домов,

и лишь окна напротив тусклыми, расплывшимися пятнами маячили в

темно-желтой мгле. У нас горел свет, и блики его играли на

белой скатерти и на посуде -- со стола еще не убирали. Все утро

Шерлок Холмс молчал, сосредоточенно просматривая газетные

объявления, пока наконец, по-видимому, отказавшись от поисков и

пребывая не в лучшем из настроений, не принялся читать мне

нравоучения по поводу моих литературных занятий.

-- В то же время, -- после паузы продолжал он, попыхивая

своей длинной трубкой и задумчиво глядя в огонь, -- вас вряд ли

можно обвинить в стремлении к сенсационности, ибо большинство

тех случаев, к которым вы столь любезно проявили интерес, вовсе

не представляет собой преступления. Незначительное происшествие

с королем Богемии, когда я пытался оказать ему помощь, странный

случай с Мэри Сазерлэнд, история человека с рассеченной губой и

случай со знатными холостяком -- все это не может стать

предметом судебного разбирательства. Боюсь, однако, что,

избегая сенсационности, вы оказались в плену тривиальности.

-- Может, в конце концов так и случилось, -- ответил я, --

но методы, о которых я рассказываю, своеобразны и не лишены

новизны.

-- Мой дорогой, какое дело публике, великой, но лишенной

наблюдательности публике, едва ли способной по зубам узнать

ткача или по большому пальцу левой руки -- наборщика, до

тончайших оттенков анализа и дедукции? И тем не менее, даже

если вы банальны, я вас не виню, ибо дни великих дел сочтены.

Человек, или по крайней мере преступник, утратил

предприимчивость и самобытность. Что же касается моей скромной

практики, то я, похоже, превращаюсь в агента по розыску

утерянных карандашей и наставника молодых леди из пансиона для

благородных девиц. Наконец-то я разобрался, на что гожусь. А

полученное мною утром письмо означает, что мне пора приступить

к новой деятельности. Прочтите его. -- И он протянул мне

помятый листок.

Письмо было отправлено из Монтегю-плейс накануне вечером.

"Дорогой мистер Холмс!

Мне очень хочется посоветоваться с вами по поводу

предложения занять место гувернантки. Если разрешите, я зайду к

вам завтра в половине одиннадцатого.

С уважением

Вайолет Хантер".

-- Вы знаете эту молодую леди? -- спросил я.

-- Нет.

-- Сейчас половина одиннадцатого.

-- Да, а вот, не сомневаюсь, она звонит.

-- Это дело может оказаться более интересным, нежели вы

предполагаете. Вспомните случай с голубым карбункулом, который

сначала вы сочли просто недоразумением, а потом он потребовал

серьезного расследования. Так может получиться и на этот раз.

-- Что ж, будем надеяться! Наши сомнения очень скоро

рассеются, ибо вот и особа, о которой идет речь.

Дверь отворилась, и в комнату вошла молодая женщина. Она

была просто, но аккуратно одета, лицо у нее было смышленое,

живое, все в веснушках, как яичко ржанки, а энергичность,

которая чувствовалась в ее движениях, свидетельствовала о том,

что ей самой приходится пробивать себе дорогу в жизни.

-- Ради Бога извините за беспокойство, -- сказала она,

когда мой друг поднялся ей навстречу, -- но со мной произошло

нечто настолько необычное, что я решила просить у вас совета. У

меня нет ни родителей, ни родственников, к которым я могла бы

обратиться.

-- Прошу садиться, мисс Хантер. Буду счастлив помочь вам,

чем могу.

Я понял, что речь и манеры клиентки произвели на Холмса

благоприятное впечатление: Он испытующе оглядел ее с ног до

головы, а затем, прикрыв глаза и сложив вместе кончики пальцев,

приготовился слушать.

-- В течение пяти лет я была гувернанткой в семье

полковника Спенса Манроу, но два месяца назад полковник получил

назначение в Канаду и забрал с собой в Галифакс и детей. Я

осталась без работы. Я давала объявления, сама ходила по

объявлениям, но все безуспешно. Наконец та небольшая сумма

денег, что мне удалось скопить, начала иссякать, и я просто ума

не приложу, что делать.

В Вест-Энде есть агентство по найму "Вестэуэй" -- его все

знают, -- и я взяла за правило заходить туда раз в неделю в

поисках чего-либо подходящего. Вестэуэй -- фамилия владельца

этого агентства, в действительности же все дела вершит некая

мисс Стопер. Она сидит у себя в кабинете, женщины, которые ищут

работу, ожидают в приемной; их поочередно вызывают в кабинет, и

она заглядывая в свой гроссбух, предлагает им те или иные

вакансии.

По обыкновению и меня пригласили в кабинет, когда я зашла

туда на прошлой неделе, но на этот раз мисс Стопер была не

одна. Рядом с ней сидел толстый, претолстый человек с улыбчивым

лицом и большим подбородком, тяжелыми складками спускавшимся на

грудь, и сквозь очки внимательно разглядывал просительниц.

Стоило лишь мне войти, как он подскочил на месте и обернулся к

мисс Стопер.

-- Подходит, -- воскликнул он. -- Лучшего и желать нельзя.

Грандиозно! Грандиозно!

Он, по-видимому, был в восторге и от удовольствия потирал

руки. На него приятно было смотреть: таким добродушным он

казался.

-- Ищете место, мисс? -- спросил он.

-- Да, сэр.

-- Гувернантки?

-- Да, сэр.

-- А сколько вы хотите получать?

-- Полковник Спенс Манроу, у которого я служила, платил

мне четыре фунта в месяц.

-- Вот это да! Самая что ни на есть настоящая

эксплуатация! -- вскричал он, яростно размахивая пухлыми

кулаками. -- Разве можно предлагать столь ничтожную сумму леди,

наделенной такой внешностью и такими достоинствами?

-- Мои достоинства, сэр, могут оказаться менее

привлекательными, нежели вы полагаете, -- сказала я. -- Немного

французский, немного немецкий, музыка и рисование...

-- Вот это да! -- снова вскричал он. -- Значит и говорить

не о чем. Кратко, в двух словах, вопрос вот в чем: обладаете ли

вы манерами настоящей леди? Если нет, то вы нам не подходите,

ибо речь идет о воспитании ребенка, который в один прекрасный

день может сыграть значительную роль в истории Англии. Если да,

то разве имеет джентльмен право предложить вам сумму,

выраженную менее, чем трехзначной цифрой? У меня, сударыня, вы

будете получать для начала сто фунтов в год.

Вы, конечно, представляете, мистер Холмс, что подобное

предложение показалось мне просто невероятным -- я ведь

осталась совсем без средств. Однако джентльмен, прочитав

недоверие на моем лице, вынул бумажник и достал оттуда деньги.

-- В моих обычаях также ссужать юным леди половину

жалованья вперед, -- сказал он, улыбаясь на самый приятный

манер, так что глаза его превратились в две сияющие щелочки

среди белых складок лица, -- дабы они могли оплатить мелкие

расходы во время путешествия и приобрести нужный гардероб.

"Никогда еще я не встречала более очаровательного и

внимательного человека", -- подумалось мне. Ведь у меня уже

появились кое-какие долги, аванс был очень кстати, и все-таки

было что-то странное в этом деле, и, прежде чем дать согласие,

я попыталась разузнать об этом человеке побольше.

-- А где вы живете, сэр? -- спросила я.

-- В Хемпшире. Чудная сельская местность. "Медные буки", в

пяти милях от Уинчестера. Место прекрасное, моя дорогая юная

леди, и дом восхитительный -- старинный загородный дом.

-- А мои обязанности, сэр? Хотелось бы знать, в чем они

состоят.

-- Один ребенок, очаровательный маленький проказник, ему

только что исполнилось шесть лет. Если бы вы видели, как он

бьет комнатной туфлей тараканов! Шлеп! Шлеп! Шлеп! Не успеешь и

глазом моргнуть, а трех как не бывало.

Расхохотавшись, он откинулся на спинку стула, и глаза его

снова превратились в щелочки.

Меня несколько удивил характер детских забав, но отец

смеялся -- я решила, что он шутит.

-- Значит, мои обязанности -- присматривать за ребенком?

-- спросила я.

-- Нет-нет, не только присматривать, не только, моя

дорогая юная леди! -- вскричал он. -- Вам придется также -- я

уверен, вы и протестовать не будете, -- выполнять кое-какие

поручения моей жены при условии, разумеется, если эти поручения

не будут унижать вашего достоинства. Немного, не правда ли?

-- Буду рада оказаться вам полезной.

-- Вот именно. Ну, например, речь пойдет о платье. Мы,

знаете ли, люди чудаковатые, но сердце у нас доброе. Если мы

попросим вас надеть платье, которое мы дадим, вы ведь не будете

возражать против нашей маленькой прихоти, а?

-- Нет, -- ответила я в крайнем удивлении.

-- Или сесть там, где нам захочется? Это ведь не покажется

вам обидным?

-- Да нет...

-- Или остричь волосы перед приездом к нам?

Я едва поверила своим ушам. Вы видите, мистер Холмс, у

меня густые волосы с особым каштановым отливом. Их считают

красивыми. Зачем мне ни с того ни с сего жертвовать ими?

-- Нет, это невозможно, -- ответила я.

Он жадно глядел на меня своими глазками, и я заметила, что

лицо у него помрачнело.

-- Но это -- обязательное условие, -- сказал он. --

Маленькая прихоть моей жены, а дамским капризам, как вам

известно, сударыня, следует потакать. Значит, вам не угодно

остричь волосы?

-- Нет, сэр, не могу, -- твердо ответила я.

-- Что ж... Значит вопрос решен. Жаль, жаль, во всех

остальных отношениях вы нам вполне подходите. Мисс Стопер, в

таком случае мне придется познакомиться с другими юными леди.

Заведующая агентством все это время сидела, просматривая

свои бумаги и не проронив ни слова, но теперь она глянула на

меня с таким раздражением, что я поняла: из-за меня она

потеряла немалое комиссионное вознаграждение.

-- Вы хотите остаться в наши списках? -- спросила она.

-- Если можно, мисс Стопер.

-- Мне это представляется бесполезным, поскольку вы

отказались от очень интересного предложения, -- резко заметила

она. -- Не будем же мы из кожи лезть вон, чтобы подобрать для

вас такое место. Всего хорошего, мисс Хантер.

Она позвонила в колокольчик, и мальчик проводил меня

обратно в приемную.

Вернувшись домой -- в буфете у меня было пусто, а на столе

-- лишь новые счета, -- я спросила себя, не поступила ли я

неосмотрительно. Что из того, что у этих людей есть какие-то

причуды и они хотят, чтобы исполнялись самые неожиданные их

капризы? Они ведь готовы платить за это. Много ли в Англии

гувернанток, получающих сотню в год? Кроме того, какой прок от

моих волос? Некоторым даже идет короткая стрижка, может, пойдет

и мне? На следующий день я подумала, что совершила ошибку, а

еще через день перестала в этом сомневаться. Я уже собиралась,

подавив чувство гордости, пойти снова в агентство, чтобы

узнать, не занято ли еще это место, как вдруг получаю письмо от

этого самого джентльмена. Вот оно, мистер Холмс, я прочту его.

"Медные буки", близ Винчестера.

Дорогая мисс Хантер!

Мисс Стопер любезно согласилась дать мне ваш адрес, и я

пишу вам из дома, желая осведомиться, не переменили ли вы свое

решение. Моя жена очень хочет, чтобы вы приехали к нам, -- я

описал ей вас, и вы ей страшно понравились. Мы готовы платить

вам десять фунтов в месяц, то есть сто двадцать в год в

качестве компенсации за те неудобства, которые могут причинить

наши требования. Да они не так уж и суровы. Моя жена очень

любит цвет электрик, и ей хотелось бы, чтобы вы надевали платье

такого цвета по утрам. Вам совершенно незачем тратиться на

подобную вещь, поскольку у нас есть платье моей дорогой дочери

Алисы (ныне пребывающей в Филадельфии), думаю, оно будет вам

впору. Полагаю, что и просьбу занять определенное место в

комнате или выполнить какое-либо иное поручение вы не сочтете

чересчур обременительной. Что же касается ваших волос, то

их действительно очень жаль: даже во время нашей краткой беседы

я успел заметить, как они хороши, но тем не менее я вынужден

настаивать на этом условии. Надеюсь, что прибавка к жалованью

вознаградит вас за эту жертву. Обязанности в отношении ребенка

весьма несложны. Пожалуйста, приезжайте, я встречу вас в

Винчестере. Сообщите каким поездом вы прибудете. Искренне ваш

Джефро Рукасл".

Вот какое письмо я получила, мистер Холмс, и твердо решила

принять предложение. Однако, прежде чем сделать окончательный

шаг, мне хотелось бы услышать ваше мнение.

-- Что ж, мисс Хантер, коли вы решились, значит, дело

сделано, -- улыбнулся Холмс.

-- А вы не советуете?

-- Признаюсь, место это не из тех, что я пожелал бы для

своей сестры.

-- А что все-таки под этим кроется, мистер Холмс?

-- Не знаю. Может, у вас есть какие-либо соображения?

-- Я думаю, что мистер Рукасл -- добрый, мягкосердечный

человек. А его жена, наверное, немного сумасшедшая. Вот он и

старается держать это в тайне, опасаясь, как бы ее не забрали в

дом для умалишенных, и потворствует ее причудам, чтобы с ней не

случился припадок.

-- Может быть, может быть. На сегодняшний день это самое

вероятное предположение. Тем не менее место это вовсе не для

молодой леди.

-- Но деньги, мистер Холмс, деньги!

-- Да, конечно, жалованье хорошее, даже слишком хорошее.

Вот это меня и тревожит. Почему они дают сто двадцать фунтов,

когда легко найти человека и за сорок? Значит, есть какая-то

веская причина.

-- Вот я и подумала, что, если расскажу вам все

обстоятельства дела, вы позволите мне в случае необходимости

обратиться к вам за помощью. Я буду чувствовать себя гораздо

спокойнее, зная, что у меня есть заступник.

-- Можете вполне на меня рассчитывать. Уверяю вас, ваша

маленькая проблема обещает оказаться наиболее интересной за

последние месяцы. В деталях определенно есть нечто

оригинальное. Если у вас появятся какие-либо подозрения или

возникнет опасность...

-- Опасность? Какая опасность?

-- Если бы опасность можно было предвидеть, то ее не нужно

было бы страшиться, -- с самым серьезным видом пояснил Холмс.

-- Во всяком случае, в любое время дня и ночи шлите телеграмму,

и я приду вам на помощь.

-- Тогда все в порядке. -- Выражение озабоченности исчезло

с ее лица, она проворно поднялась. -- Сейчас же напишу мистеру

Рукаслу, вечером остригу мои бедные волосы и завтра отправлюсь

в Винчестер.

Скупо поблагодарив Холмса и попрощавшись, она поспешно

ушла.

-- Во всяком случае, -- сказал я, прислушиваясь к ее

быстрым, твердым шагам на лестнице, -- она производит

впечатление человека, умеющего за себя постоять.

-- Ей придется это сделать, -- мрачно заметил Холмс. -- Не

сомневаюсь, через несколько дней мы получим от нее известие.

Предсказание моего друга, как всегда, сбылось. Прошла

неделя, в течение которой я неоднократно возвращался мыслями к

нашей посетительнице, задумываясь над тем, в какие дебри

человеческих отношений может завести жизнь эту одинокую

женщину. Большое жалованье, странные условия, легкие

обязанности -- во всем этом было что-то неестественное, хотя я

абсолютно был не в состоянии решить, причуда это или какой-то

замысел, филантроп этот человек или негодяй. Что касается

Холмса, то он подолгу сидел, нахмурив лоб и рассеянно глядя

вдаль, но когда я принимался его расспрашивать, он лишь махал в

ответ рукой.

-- Ничего не знаю, ничего! -- раздраженно восклицал он. --

Когда под рукой нет глины, из чего лепить кирпичи?

Телеграмма, которую мы получили, прибыла поздно вечером,

когда я уже собирался лечь спать, а Холмс приступил к опытам,

за которыми частенько проводил ночи напролет. Когда я уходил к

себе, он стоял, наклонившись над ретортой и пробирками; утром,

спустившись к завтраку, я застал его в том же положении. Он

открыл желтый конверт и, пробежав взглядом листок, передал его

мне.

-- Посмотрите расписание поездов, -- сказал он и

повернулся к своим колбам.

Текст телеграммы был кратким и настойчивым:

"Прошу быть гостинице "Черный лебедь" Винчестере завтра

полдень. Приезжайте! Не знаю, что делать. Хантер".

-- Поедете со мной? -- спросил Холмс, на секунду отрываясь

от своих колб.

-- С удовольствием.

-- Тогда посмотрите расписание.

-- Есть поезд в половине десятого, -- сказал я, изучая

справочник. -- Он прибывает в Винчестер в одиннадцать тридцать.

-- Прекрасно. Тогда, пожалуй, я отложу анализ ацетона,

завтра утром нам может понадобиться максимум энергии.

В одиннадцать утра на следующий день мы уже были на пути к

древней столице Англии. Холмс всю дорогу не отрывался от газет,

но после того как мы переехали границу Хампшира, он отбросил их

принялся смотреть в окно. Стоял прекрасный весенний день,

бледно-голубое небо было испещрено маленькими кудрявыми

облаками, которые плыли с запада на восток. Солнце светило

ярко, и в воздухе царило веселье и бодрость. На протяжении

всего пути, вплоть до холмов Олдершота, среди яркой весенней

листвы проглядывали красные и серые крыши ферм.

-- До чего приятно на них смотреть! -- воскликнул я с

энтузиазмом человека, вырвавшегося из туманов Бейкер-стрит.

Но Холмс мрачно покачал головой.

-- Знаете, Уотсон, -- сказал он, -- беда такого мышления,

как у меня, в том, что я воспринимаю окружающее очень

субъективно. Вот вы смотрите на эти рассеянные вдоль дороги

дома и восхищаетесь их красотой. А я, когда вижу их, думаю

только о том, как они уединенны и как безнаказанно здесь можно

совершить преступление.

-- О Господи! -- воскликнул я. -- Кому бы в голову пришло

связывать эти милые сердцу старые домики с преступлением?

-- Они внушают мне страх. Я уверен, Уотсон, -- и

уверенность эта проистекает из опыта, -- что в самых

отвратительных трущобах Лондона не свершается столько страшных

грехов, сколько в этой восхитительной и веселой сельской

местности.

-- Вас прямо страшно слушать.

-- И причина этому совершенно очевидна. То, чего не в

состоянии совершить закон, в городе делает общественное мнение.

В самой жалкой трущобе крик ребенка, которого бьют, или драка,

которую затеял пьяница, тотчас же вызовет участие или гнев

соседей, и правосудие близко, так что единое слово жалобы

приводит его механизм в движение. Значит, от преступления до

скамьи подсудимых -- всего один шаг, А теперь взгляните на эти

уединенные дома -- каждый из них отстоит от соседнего на добрую

милю, они населены в большинстве своем невежественным

бедняками, которые мало что смыслят в законодательстве.

Представьте, какие дьявольски жестокие помыслы и

безнравственность тайком процветают здесь из года в год. Если

бы эта дама, что обратилась к нам за помощью, поселилась в

Винчестере, я не боялся бы за нее. Расстояние в пять миль от

города -- вот где опасность! И все-таки ясно, что опасность

угрожает не ей лично.

-- Понятно. Если она может приехать в Винчестер встретить

нас, значит, она в состоянии вообще уехать.

-- Совершенно справедливо. Ее свобода передвижения не

ограничена.

-- В чем же тогда дело? Вы нашли какое-нибудь объяснение?

-- Я придумал семь разных версий, и каждая из них

опирается на известные нам факты. Но какая из них правильная,

покажут новые сведения, которые, не сомневаюсь, нас ждут. А вот

и купол собора, скоро мы узнаем, что же хочет сообщить нам мисс

Хантер.

"Черный лебедь" оказался уважаемой в городе гостиницей на

Хайд-стрит, совсем близко от станции, там мы и нашли молодую

женщину. Она сидела в гостиной, на столе нас ждал завтрак.

-- Я рада, что вы приехали, -- серьезно сказала она. --

Большое спасибо. Я в самом деле не знаю, что делать. Мне

страшно нужен ваш совет.

-- Расскажите же, что случилось.

-- Сейчас расскажу, я должна спешить, потому что обещала

мистеру Рукаслу вернуться к трем. Он разрешил мне съездить в

город нынче утром, хотя ему, конечно, неведомо зачем.

-- Изложите все по порядку. -- Холмс вытянул свои длинные

ноги в сторону камина и приготовился слушать.

Прежде всего должна сказать, что, в общем, мистер и миссис

Рукасл встретили меня довольно приветливо. Ради справедливости

об этом следует упомянуть. Но понять их я не могу, и это не

дает мне покоя.

-- Что именно?

-- Их поведение. Однако все по порядку. Когда я приехала,

мистер Рукасл встретил меня на станции и повез в своем экипаже

в "Медные буки". Поместье, как он и говорил, чудесно

расположено, но вовсе не отличается красотой: большой

квадратный дом, побеленный известкой, весь в пятнах и подтеках

от дождя и сырости. С трех сторон его окружает лес, а с фасада

-- луг, который опускается к дороге на Саутгемптон, что

проходит примерно ярдах в ста от парадного крыльца. Участок

перед домом принадлежит мистеру Рукаслу, а леса вокруг --

собственность лорда Саутертона. Прямо перед домом растет

несколько медных буков, отсюда и название усадьбы.

Мой хозяин, сама любезность, встретил меня на станции и в

тот же вечер познакомил со своей женой и сыном. Наша с вами

догадка, мистер Холмс, оказалась неверной: миссис Рукасл не

сумасшедшая. Молчаливая бледная женщина, она намного моложе

своего мужа, на вид ей не больше тридцати, в то время как ему

дашь все сорок пять. Из разговоров я поняла, что они женаты лет

семь, что он остался вдовцом и что от первой жены у него одна

дочь -- та самая, которая в Филадельфии. Мистер Рукасл по

секрету сообщил мне, что уехала она из-за того, что испытывала

какую-то непонятную антипатию к мачехе. Поскольку дочери никак

не менее двадцати лет, то я вполне представляю, как неловко она

чувствовала себя рядом с молодой женой отца.

Миссис Рукасл показалась мне внутренне столь же бесцветным

существом, сколь и внешне. Она не произвела на меня никакого

впечатления. Пустое место. И сразу заметна ее страстная

преданность мужу и сыну. Светло-серые глаза постоянно блуждают

от одного к другому, подмечая их малейшее желание и по

возможности предупреждая его. Мистер Рукасл тоже в присущей ему

грубовато-добродушной манере неплохо к ней относится, и в целом

они производят впечатление благополучной пары. Но у женщины

есть какая-то тайна. Она часто погружается в глубокую

задумчивость, и лицо ее становится печальным. Не раз я

заставала ее в слезах. Порой мне кажется, что причиной этому --

ребенок, ибо мне еще ни разу не доводилось видеть такое

испорченное и злобное маленькое существо. Для своего возраста

он мал, зато у него несоразмерно большая голова. Он то

подвержен припадкам дикой ярости, то пребывает в состоянии

мрачной угрюмости. Причинять боль любому слабому созданию --

вот единственное его развлечение, и он выказывает недюжинный

талант в ловле мышей, птиц и насекомых. Но о нем незачем

распространяться, мистер Холмс, он не имеет отношения к нашей

истории.

-- Мне нужны все подробности, -- сказал Холмс, --

представляются они вам относящимися к делу или нет.

-- Постараюсь ничего не пропустить. Что мне сразу не

понравилось в этом доме, так это внешность и поведение слуг. Их

всего двое, муж и жена. Толлер, так зовут слугу, -- грубый,

неотесанный человек с серой гривой и седыми бакенбардами, от

него постоянно несет спиртным. Я дважды видела его совершенно

пьяным, но мистер Рукасл, по-моему, не обращает на это

внимания. Жена Толлера -- высокая сильная женщина с сердитым

лицом, она так же молчалива, как миссис Рукасл, но гораздо

менее любезна. Удивительно неприятная пара! К счастью, большую

часть времени я провожу в детской и в моей собственной комнате,

они расположены рядом.

В первые дни после моего приезда в "Медные буки" все шло

спокойно. На третий день сразу после завтрака миссис Рукасл

что-то шепнула своему мужу.

-- Мы очень обязаны вам, мисс Хантер, -- поворачиваясь ко

мне, сказал он, -- за снисходительность к нашим капризам, вы

ведь даже остригли волосы. Право же, это ничуть не испортило

вашу внешность. А теперь посмотрим, как вам идет цвет электрик.

У себя на кровати вы найдете платье, и мы будем очень

благодарны, если вы согласитесь его надеть.

Платье, которое лежало у меня в комнате, весьма

своеобразного оттенка синего цвета, сшито было из хорошей

шерсти, но, сразу заметно, уже ношенное. Сидело оно

безукоризненно, как будто его шили специально для меня. Когда я

вошла, мистер и миссис Рукасл выразили восхищение, но мне их

восторг показался несколько наигранным. Мы находились в

гостиной, которая тянется по всему фасаду дома, с тремя

огромными окнами, доходящими до самого пола. Возле среднего

окна спинкой к нему стоял стул. Меня усадили на этот стул, а

мистер Рукасл принялся ходить взад и вперед по комнате и

рассказывать смешные истории. Вы представить себе не можете,

как комично он рассказывал, и я хохотала до изнеможения. Миссис

Рукасл чувство юмора, очевидно, чуждо, она сидела, сложив на

коленях руки, с грустным и озабоченным выражением на лице, так

ни разу и не улыбнувшись. Примерно через час мистер Рукасл

вдруг объявил, что пора приступать к повседневным обязанностям

и что я могу переодеться и пойти в детскую к маленькому

Эдуарду.

Два дня спустя при совершенно таких же обстоятельствах вся

эта сцена повторилась. Снова я должна была переодеться, сесть у

окна и хохотать над теми забавными историями, неисчислимым

запасом которых обладал мой хозяин. И рассказчиком он был

неподражаемым. Затем он дал мне какой-то роман в желтой обложке

и, подвинув мой стул так, чтобы моя тень не падала на страницу,

попросил почитать ему вслух. Я читала минут десять, начав

где-то в середине главы, а потом он вдруг перебил меня, не дав

закончить фразы, и велел пойти переодеться.

Вы, конечно, понимаете, мистер Холмс, как меня удивил этот

спектакль. Я заметила, что они настойчиво усаживали меня, чтобы

я оказалась спиной к окну, поэтому я решила во что бы то ни

стало узнать, что происходит на улице. Сначала это не

представлялось возможным, но потом мне пришла в голову

счастливая мысль: у меня был осколок ручного зеркальца, и я

спрятала его в носовой платок. В следующий раз, в самый разгар

веселья, я приложила носовой платок к глазам и, чуть-чуть

приспособившись, сумела рассмотреть все, что находилось позади.

Признаться, я была разочарована. Там не было ничего.

По крайней мере так было на первый взгляд. Но,

присмотревшись, я заметила на Саутгемптонской дороге невысокого

бородатого человека в сером костюме. Он смотрел в нашу сторону.

Дорога эта очень оживленная, на ней всегда полно народу. Но

этот человек стоял, опершись на ограду, и пристально

вглядывался в дом. Я опустила платок и увидела, что миссис

Рукасл испытующе смотрит на меня. Она ничего не сказала, но, я

уверена, поняла, что у меня зеркало и я видела, кто стоит перед

домом. Она тотчас же поднялась.

-- Джефри, -- сказал она, -- на дороге стоит какой-то

мужчина и самым непозволительным образом разглядывает мисс

Хантер.

-- Может быть, ваш знакомый, мисс Хантер? -- спросил он.

-- Нет. Я никого здесь не знаю.

-- Подумайте, какая наглость! Пожалуйста, повернитесь и

помашите ему, чтобы он ушел.

-- А не лучше ли просто не обращать внимания?

-- Нет, нет, не то он все время будет здесь слоняться.

Пожалуйста, повернитесь и помашите ему.

Я сделала, как меня просили, и в ту же секунду миссис

Рукасл опустила занавеску. Это произошло неделю назад, с тех

пор я не сидела у окна, не надевала синего платья и человека на

дороге тоже не видела.

-- Прошу вас, продолжайте, -- сказал Холмс. -- Все это

очень интересно.

-- Боюсь, мой рассказ довольно бессвязен. Не знаю, много

ли общего между всеми этими событиями. Так вот, в первый же

день моего приезда в "Медные буки" мистер Рукасл подвел меня к

маленькому флигелю позади дома. Когда мы приблизились, я

услышала звяканье цепи: внутри находилось какое-то большое

животное.

-- Загляните-ка сюда, -- сказал мистер Рукасл, указывая на

щель между досками. -- Ну, разве это не красавец?

Я заглянула и увидела два горящих во тьме глаза и смутное

очертание какого-то животного. Я вздрогнула.

-- Не бойтесь, -- засмеялся мой хозяин. -- Это мой дог

Карло. Я называю его моим, но в действительности только старик

Толлер осмеливается подойти к нему, чтобы опустить с цепи на

ночь, и да поможет Бог тому, в кого он вонзит свои клыки. Ни

под каким видом не переступайте порога дома ночью, ибо тогда

вам суждено распроститься с жизнью.

Предупредил он меня не зря. На третью ночь я случайно

выглянула из окна спальни примерно часа в два. Стояла

прекрасная лунная ночь, и лужайка перед домом вся сверкала

серебром. Я стояла, захваченная мирной красотой пейзажа, как

вдруг заметила, что в тени буков кто-то движется. Таинственное

существо вышло на лужайку, и я увидела огромного, величиной с

теленка, дога рыжевато-коричневой масти, с отвислым подгрудком,

черной мордой и могучими мослами. Он медленно пересек лужайку и

исчез в темноте на противоположной стороне. При виде этого

страшного немого стража сердце у меня замерло так, как никогда

не случалось при появлении грабителя.

А вот еще одно происшествие, о котором мне тоже хочется

вам рассказать. Вы знаете, что я остригла волосы еще до отъезда

из Лондона и отрезанную косу спрятала на дно чемодана. Однажды

вечером, уложив мальчика спать, я принялась раскладывать свои

вещи. В комнате стоит старый комод, два верхних ящика его

открыты, и там ничего не было, но нижний заперт. Я положила

свое белье в верхние ящики, места не хватило, и я, естественно,

была недовольна тем, что нижний ящик заперт. Я решила, что его

заперли по недоразумению, поэтому, достав ключи, я попыталась

его открыть. Подошел первый же ключ, ящик открылся. Там лежала

только одна вещь. И как вы думаете, что именно? Моя коса!

Я взяла ее и как следует рассмотрела. Такой же особый

цвет, как у меня, такие же густые волосы. Но затем я

сообразила, что это не мои волосы. Как они могли очутиться в

запертом ящике комода? Дрожащими руками я раскрыла свой

чемодан, выбросила из него вещи и на дне его увидела свою косу.

Я положила две косы рядом, уверяю вас, они были совершенно

одинаковыми. Ну, разве это не удивительно? Я была в полнейшем

недоумении. Я положила чужую косу обратно в ящик и ничего не

сказала об этом Рукаслам: я поступила дурно, чувствовала я,

открыв запертый ящик.

Вы, мистер Холмс, наверное, заметили, что я наблюдательна,

поэтому мне не составило труда освоиться с расположением комнат

и коридоров в доме. Одно крыло его, по-видимому, было нежилым.

Дверь, которая вела туда, находилась напротив комнат Толлеров,

но была заперта. Однажды, поднимаясь по лестнице, я увидела,

как оттуда с ключами в руках выходил мистер Рукасл. Лицо его в

этот момент было совсем не таким, как всегда. Щеки его горели,

лоб морщинился от гнева, а на висках набухли вены. Не взглянув

на меня и не сказав ни слова, он запер дверь и поспешил вниз.

Это событие пробудило мое любопытство. Отправившись на

прогулку с ребенком, я пошла туда, откуда хорошо видны окна той

части дома. Окон было четыре, все они выходили на одну сторону,

три просто грязные, а четвертое еще и загорожено ставнями. Там,

по-видимому, никто не жил. Пока я ходила взад и вперед по саду,

ко мне вышел снова веселый и жизнерадостный мистер Рукасл.

-- Не сочтите за грубость, моя дорогая юная леди, --

обратился ко мне он, -- что я прошел мимо вас, не сказав ни

слова привета. Я был очень озабочен своими делами.

Я уверила его, что ничуть не обиделась.

-- Между прочим, -- сказала я, -- у вас наверху,

по-видимому, никто не живет, потому что одно окно даже

загорожено ставнями.

-- Я увлекаюсь фотографией, -- ответил он, -- и устроил

там темную комнату. Но до чего вы наблюдательны, моя дорогая

юная леди! Кто бы мог подумать!

Так вот, мистер Холмс, как только я поняла, что от меня

что-то скрывают, я загорелась желанием проникнуть в эти

комнаты. Это было не просто любопытство, хоть и оно мне не

чуждо. Это было чувство долга и уверенности, что если я туда

проникну, я совершу добрый поступок. Говорят, что у женщин есть

какое-то особое чутье. Быть может, именно оно поддерживало эту

уверенность. Во всяком случае, я настойчиво искала возможность

проникнуть за запретную дверь.

Возможность эта представилась только вчера. Должна сказать

вам, что кроме мистера Рукасла в пустые комнаты зачем-то

входили Толлер и его жена, а один раз я даже видела, как Толлер

вынес оттуда большой черный мешок. Последние дни он много пьет

и вчера вечером был совсем пьян. Поднявшись наверх, я заметила,

что ключ от двери торчит в замке. Мистер и миссис Рукасл

находились внизу, ребенок был с ними, поэтому я решила

воспользоваться предоставившейся мне возможностью. Тихо

повернув ключ, я отворила дверь и проскользнула внутрь.

Передо мной был небольшой коридор с голыми стенами и пол,

не застланный ковром. В конце коридор сворачивал налево. За

углом шли подряд три двери, первая и третья отворены и вели в

пустые комнаты, запыленные и мрачные. В первой комнате было два

окна, а во второй -- одно, такое грязное, что сквозь него

еле-еле проникал вечерний свет. Средняя дверь была закрыта и

заложена снаружи широкой перекладиной от железной кровати; один

конец перекладины был продет во вделанное в стену кольцо, а

другой привязан толстой веревкой. Ключа в двери не оказалось.

Эта забаррикадированная дверь вполне соответствовала закрытому

ставнями окну, но по свету, что пробивался из-под нее, я

поняла, что в комнате не совсем темно. По-видимому, свет

проникал туда из люка, ведущего на чердак. Я стояла в коридоре,

глядя на страшную дверь и раздумывая, что может таиться за нею,

как вдруг услышала внутри шаги и увидела, как на узкую полоску

тусклого света, проникающего из-под двери, то надвигалась

какая-то тень, то удалялась от нее. Безумный страх охватил

меня, мистер Холмс. Напряженные нервы не выдержали, я

повернулась и бросилась бежать -- так, будто сзади меня хватала

какая-то страшная рука. Я промчалась по коридору, выбежала на

площадку и очутилась прямо в объятиях мистера Рукасла.

-- Значит, -- улыбаясь, сказал он, -- это были вы. Я так и

подумал, когда увидел, что дверь открыта.

-- Ох, как я перепугалась! -- пролепетала я.

-- Моя дорогая юная леди! Что же так напугало вас, моя

дорогая юная леди?

Вы и представить себе не можете, как ласково и

успокаювающе он это говорил.

Но голос его был чересчур добрым. Он переигрывал. Я снова

была начеку.

-- По глупости я забрела в нежилое крыло, -- объяснила я.

-- Но там так пусто и такой мрак, что я испугалась и убежала.

Ох, как там страшно!

-- И это все? -- спросил он, зорко вглядываясь в меня.

-- Что же еще? -- воскликнула я.

-- Как вы думаете, почему я запер эту дверь?

-- Откуда же мне знать?

-- Чтобы посторонние не совали туда свой нос. Понятно?

Он продолжал улыбаться самой любезной улыбкой.

-- Уверяю вас, если бы я знала...

-- Что ж, теперь знайте. И если вы хоть раз снова

переступите этот порог... -- при этих словах улыбка его

превратилась в гневную гримасу, словно дьявол глянул на меня

своим свирепым оком, -- я отдам вас на растерзание моему псу.

Я была так напугана, что не помню, как поступила в ту

минуту. Наверное, я метнулась мимо него в свою комнату.

Очнулась я, дрожа всем телом, уже у себя на постели. И тогда я

подумала про вас, мистер Холмс. Я больше не могла там

находиться, мне нужно было посоветоваться с вами. Этот дом,

этот человек, его жена, его слуги, даже ребенок -- все внушало

мне страх. Если бы только вызвать вас сюда, тогда все было бы в

порядке. Конечно, я могла бы бежать оттуда, но меня терзало

любопытство, не менее сильное, чем страх. И я решила послать

вам телеграмму. Я надела пальто и шляпу, сходила на почту, что

в полу-миле от нас, и затем, испытывая некоторое облегчение,

пошла назад. У самого дома мне пришла в голову мысль, не

спустили ли они собаку, но тут же я вспомнила, что Толлер

напился до бесчувствия, а без него никто не сумеет спустить с

цепи эту злобную тварь. Я благополучно проскользнула внутрь и

полночи не спала, радуясь, что увижу вас. Сегодня утром я без

труда получила разрешение съездить в Винчестер. Правда, мне

нужно вернуться к трем часам, так как мистер и миссис Рукасл

едут к кому-то в гости, поэтому я весь вечер должна быть с

ребенком. Теперь вам известны, мистер Холмс, все мои

приключения, и я была бы очень рада, если бы вы объяснили мне,

что все это значит, и прежде всего научили, как я должна

поступить.

Холмс и я, затаив дыхание, слушали этот удивительный

рассказ. Мой друг встал и, засунув руки в карманы, принялся

ходить взад и вперед по комнате. Лицо его было чрезвычайно

серьезным.

-- Толлер все еще пьян? -- спросил он.

-- Да. Его жена утром говорила миссис Рукасл, что ничего

не может с ним сделать.

-- Хорошо. Так вы говорите, что Рукаслов нынче весь вечер

не будет дома?

-- Да.

-- В доме есть какой-нибудь погреб, который закрывается на

хороший, крепкий замок?

-- Да, винный погреб.

-- Мисс Хантер, вы вели себя очень отважно и разумно.

Сумеете ли вы совершить еще один смелый поступок? Я бы не

обратился с подобной просьбой, если бы не считал вас женщиной

незаурядной.

-- Попробую. А что я должна сделать?

-- Мы, мой друг и я, приедем в "Медные буки" в семь часов.

К этому времени Рукаслы уедут, а Толлер, надеюсь не проспится.

Остается мисс Толлер. Если вы сумеете под каким-нибудь

предлогом послать ее в погреб, а потом запереть там, вы

облегчите нашу задачу.

-- Я это сделаю.

-- Прекрасно! Тогда нам удастся поподробнее расследовать

эту историю, у которой только одно объяснение. Вас пригласили

туда сыграть роль некоей молодой особы, которую они заточили в

комнате наверху. Тут нет никаких сомнений. Кто она? Я уверен,

что дочь мистера Рукасла, Алиса, которая, если я не

запамятовал, уехала в Америку. Выбор пал на вас, вы похожи на

нее ростом, фигурой и цветом волос. Во время болезни ей,

наверное, остригли волосы, поэтому пришлось принести в жертву и

ваши. Вы случайно нашли ее косу. Человек на дороге -- это ее

друг или жених, а так как вы похожи на нее -- на вас было ее

платье, -- то видя, что вы смеетесь и даже машете, чтобы он

ушел, он решил, что мисс Рукасл счастлива и более в нем не

нуждается. Собаку спускали по ночам для того, чтобы помешать

его попыткам увидеться с Алисой. Все это совершенно ясно. Самое

существенное в этом деле -- это ребенок.

-- Он-то какое отношение имеет ко всей этой истории? --

воскликнул я.

-- Мой дорогой Уотсон, вы врач и должны знать, что

поступки ребенка можно понять, изучив нрав его родителей. И

наоборот. Я часто определял характер родителей, изучив нрав их

детей. Этот ребенок аномален в своей жестокости, он

наслаждается ею, и унаследовал ли он ее от своего улыбчивого

отца или от матери, эта черта одинаково опасна для той девушки,

что находится в их власти.

-- Вы совершенно правы, мистер Холмс! -- вскричала наша

клиентка. -- Мне приходят на память тысячи мелочей, которые

свидетельствуют о том, как вы правы. О, давайте не будем терять

ни минуты, поможем этой бедняжке.

-- Надо быть осторожными, потому что мы имеем дело с очень

хитрым человеком. До вечера мы ничего не можем предпринять. В

семь мы будем у вас и сумеем разгадать эту тайну.

Мы сдержали слово и ровно в семь, оставив нашу двуколку у

придорожного трактира, явились в "Медные буки". Даже если бы

мисс Хантер с улыбкой на лице и не ждала нас на пороге, мы все

равно узнали бы дом, увидев деревья с темными листьями,

сверкающими, как начищенная медь, в лучах заходящего солнца.

-- Удалось? -- только и спросил Холмс.

Откуда-то снизу доносился глухой стук.

-- Это миссис Толлер в погребе, -- объяснила мисс Xантер.

-- А ее муж храпит в кухне на полу. Вот ключи, кажется такие

же, как у мистера Рукасла.

-- Умница! -- восхищенно вскричал Холмс. -- А теперь

ведите нас, через несколько минут преступление будет раскрыто.

Мы поднялись по лестнице, отперли дверь, прошли по

коридору и очутились перед дверью, о которой рассказывала нам

мисс Хантер. Холмс перерезал веревку и снял перекладину. Затем

он хотел отпереть дверь, но ни один ключ не подходил к замку.

Изнутри не доносилось ни звука, и Холмс нахмурился.

-- Надеюсь, мы не опоздали, -- сказал он. -- Мне кажется,

мисс Хантер, нам лучше войти туда без вас. Ну-ка, Уотсон,

нажмите на дверь влечем, не удастся ли нам открыть ее силой.

Старая, обшарпанная дверь тотчас же уступила нашим

объединенным усилиям, и мы ворвались в комнату. Она была пуста.

В ней не было ничего, кроме маленькой жесткой постели, стола и

корзины с бельем. Люк на чердак был распахнут, пленница бежала.

-- Здесь что-то произошло, -- сказал Холмс. -- Этот

красавчик, очевидно, догадался о намерениях мисс Хантер и

уволок свою жертву.

-- Но каким образом?

-- Через люк. Сейчас посмотрим, как он это сделал. -- Он

влез на стол. -- Правильно, вот и обрывок веревочной лестницы,

привязанной к карнизу. Вот как он это сделал.

-- Но это невозможно, -- возразила мисс Хантер. -- Когда

Рукаслы уезжали, никакой лестницы не было.

-- Он вернулся и проделал все, что надо. Говорю вам, это

умный и опасный человек. Я не удивлюсь, если услышу на лестнице

его шаги. Уотсон, вам лучше приготовить свой пистолет.

Едва он произнес эти слова, как на пороге появился очень

полный, крупный мужчина с толстой палкой в руках. Мисс Хантер

вскрикнула и прижалась к стене, но Шерлок Холмс решительно

встал между ними.

-- Негодяй! -- сказал он. -- Куда вы дели свою дочь?

Толстяк обежал глазами комнату и затем бросил взгляд на

люк.

-- Это я у вас должен спросить! -- закричал он. -- Воры!

Шпионы и воры! Я поймал вас! Вы в моей власти! Я вам покажу! --

Он повернулся и бросился вниз по лестнице.

-- Он пошел за собакой! -- воскликнула мисс Хантер.

-- У меня есть пистолет, -- сказал я.

-- Надо закрыть парадную дверь, -- распорядился Холмс, и

мы втроем побежали вниз.

Едва мы спустились, как раздался собачий лай, а затем

ужасных вопль, сопровождаемый жутким рычанием. Из соседней

двери, спотыкаясь, выскочил пожилой мужчина с красным лицом и

дрожащими руками.

-- Боже мой! -- вскричал он. -- Кто-то спустил собаку. Ее

не кормили целых два дня. Быстрее, не то будет поздно!

Мы с Холмсом выбежали из дома и вслед за Толлером

завернули за угол. Огромный зверь с черной мордой терзал за

горло Рукасла, а тот корчился на земле и кричал. Подбежав к

собаке, я выстрелив; она упала, но белые ее клыки так и

остались в жирных складках шеи. С большим трудом мы оторвали

собаку от Рукасла и понесли его, еще живого, но жестоко

искалеченного, в дом. Мы положили его на диван в гостиной,

послали протрезвевшего Толлера за его женой, а я попытался по

мере сил и возможностей облегчить положение раненого. Мы все

стояли вокруг него, когда дверь отворилась и в комнату вошла

высокая худая женщина.

-- Миссис Толлер! -- воскликнула мисс Хантер.

-- Да, мисс, это я. Мистер Рукасл отпер погреб, когда

вернулся, а потом уж пошел наверх к вам. Как жаль, мисс, что вы

не рассказали мне о своих намерениях. Я бы убедила вас, что вы

стараетесь напрасно.

-- Так! -- воскликнул Холмс, пристально глядя на нее. --

Значит, мисс Толлер известно об этом деле больше, чем кому-либо

другому.

-- Да, сэр, и я готова рассказать, что знаю.

-- Тогда, пожалуйста, садитесь, и мы послушаем, некоторые

детали, признаюсь, я еще не совсем уяснил.

-- Постараюсь прояснить их, -- сказала она. -- Я бы

сделала это и раньше, если бы сумела выбраться из погреба. Коли

вмешается полиция, прошу вас помнить, что я была на вашей

стороне и помогла мисс Алисе.

У мисс Алисы не было счастья с тех пор, как ее отец

женился вторично. На нее не обращали внимания, с ней не

считались. Но совсем плохо стало, когда у своей подруги она

познакомилась с молодым мистером Фаулером. Насколько мне

известно, у мисс Алисы по завещанию были собственные деньги, но

уж такой робкой и терпеливой она была, что и словом не

заикнулась про них, а просто передала все в руки мистера

Рукасла. Он знал, что в отношении денег ему беспокоиться не о

чем. Однако перспектива замужества, когда супруг может

потребовать все, что принадлежит ему по закону, заставила его

призадуматься и решить, что пора действовать. Он хотел, чтобы

она подписала бумагу о том, что он имеет право распоряжаться

деньгами, независимо от того, выйдет она замуж или нет. Она

отказалась это сделать, но он не отставал до тех пор, пока у

нее не сделалось воспаление мозга, и шесть недель она

находилась между жизнью и смертью. Потом она поправилась, но

стала как тень, а ее прекрасные волосы пришлось остричь.

Правда, молодого человека это ничуть не смутило -- он

по-прежнему оставался ей предан, как и полагается порядочному

человеку.

-- Ваш рассказ значительно прояснил дело, -- заметил

Холмс. -- Остальное я, пожалуй, в состоянии домыслить сам.

Значит, мистер Рукасл применил систему насильственной изоляции?

-- Да, сэр.

-- И привез миссис Хантер из Лондона, чтобы избавиться от

настойчивости мистера Фаулера?

-- Именно так, сэр.

-- Но мистер Фаулер, будучи человеком упрямым, как и

подобает настоящему моряку, осадил дом, а встретившись с вами,

сумел звоном монет и другими способами убедить вас, что у вас с

ним общие интересы.

-- Мистер Фаулер умеет уговаривать, человек он щедрый, --

безмятежно отозвалась миссис Толлер..

-- Ему удалось сделать так, что ваш почтенный супруг не

испытывал недостатка в спиртном и чтобы на тот случай, когда

ваш хозяин уедет из дома, лестница была наготове.

-- Именно так, сэр, все и произошло.

-- Премного вам обязан, миссис Толлер, за то, что вы

разъяснили нам кое-какие непонятные вещи, -- сказал Холмс. -- А

вот и здешний доктор и с ним миссис Рукасл! Мне думается,

Уотсон, нам пора взять мисс Хантер с собой в Винчестер, так как

наш locus standi1 представляется сейчас довольно

сомнительным.Так была раскрыта тайна страшного дома с медными

буками у парадного крыльца. Мистер Рукасл остался жив, но

превратился в полного инвалида, и существование его теперь

целиком зависит от забот преданной жены. Они по-прежнему живут

вместе со старыми слугами, которым, наверное, так много

известно из прошлой жизни мистера Рукасла, что у него нет сил с

ними расстаться. Мистер Фаулер и мисс Рукасл обвенчались в

Саутгемптоне на следующий же день после побега, и сейчас он

правительственный чиновник на острове святого Маврикия. Что же

касается мисс Вайолет Хантер, то мой друг Холмс, к крайнему

моему неудовольствию, больше не проявлял к ней никакого

интереса, поскольку она перестала быть центром занимающей его

проблемы, и сейчас она трудится на посту директора частной

школы в Уолсоле, делая это, не сомневаюсь, весьма успешно.

Примечания

1 Положение (лат.)Артур Конан Дойл

     Морской договор

Июль того года, когда я женился, памятен мне по трем

интересным делам. Я имел честь присутствовать при их

расследовании. В моих дневниках они называются: "Второе пятно",

"Морской договор" и "Усталый капитан". Первое из этих дел

связано с интересами высокопоставленных лиц, в нем замешаны

самые знатные семейства королевства, так что долгие годы было

невозможно предать его гласности. Но именно оно наиболее ясно

иллюстрирует аналитический метод Холмса, который произвел

глубочайшее впечатление на всех, кто принимал участие в

расследовании. У меня до сих пор хранится почти дословная

запись беседы, во время которой Холмс рассказал все, что

доподлинно произошло, месье Дюбюку из парижской полиции и Фрицу

фон Вальдбауму, известному специалисту из Данцига, которые

потратили немало энергии, распутывая нити, оказавшиеся

второстепенными. Но только когда наступит новый век, рас-

сказать этот случай можно будет безо всякого ущерба 1 для

кого бы то ни было. А сейчас мне хотелось бы рассказать историю

с морским договором. Это дело в свое время тоже имело

государственное значение, и в нем есть несколько моментов,

придающих ему совершенно уникальный характер.

Еще в школьные годы я сдружился с Перси Фелпсом, который

был почти что моим ровесником, но опередил меня на два класса.

У него были блестящие способности -- он получал почти все

школьные премии и за выдающиеся успехи был удостоен стипендии,

которая позволила ему добиться триумфа и в Кембридже. Помнится,

у него были большие родственные связи. Еще в ^ школе мы знали,

что брат его матери лорд Холдхэрст -- крупный деятель

консервативной партии. Но тогда это знатное родство приносило

ему мало пользы; напротив, было очень забавно вывалять его в

пыли на спортивной площадке или ударить ракеткой ниже спины.

Другое дело, когда он ступил на путь самостоятельной жизни.

Краем уха я слышал, что благодаря своим способностям ' и

влиянию дяди он получил хорошее место в министерстве

иностранных дел. Но затем я совершенно забыл о нем, пока не

получил следующего письма:

Брайарбрэ, Уокинг.

Дорогой Уотсон, я не сомневаюсь, что вы помните

"Головастика" Фелпса, который учился в пятом классе, когда вы

бы- ; ли в третьем. Возможно даже. вы слышали, что благодаря

влиянию моего дяди я получил хорошую должность в министерстве

иностранных дел и был в доверии и чести, пока. на меня не

обрушилось ужасное несчастье, погубившее мою карьеру.

Нет надобности писать обо всех подробностях этого

кошмарного происшествия. Если вы снизойдете до моей просьбы,

мне все равно придется вам рассказать все от начала до конца.

Я только что оправился от нервной горячки, которая длилась

два месяца, и я все еще слаб. Не могли бы вы навестить меня

вместе с вашим другом, мистером Холмсом? Мне бы хотелось

услышать его мнение об этом деле, хотя авторитетные лица

утверждают, что ничего больше поделать нельзя. Пожалуйста,

приезжайте с ним как. можно скорее. Пока я живу в этом. ужасном

неведении, мне каждая минута кажется часом.

Объясните ему, что если я не обратится к нему прежде, то

не потому, что я не ценил его таланта, а потому, что, с тех пор

лак на меня обрушился этот удар, я все время находился в

беспамятстве. Теперь сознание вернулось ко мне, хотя я и. не

слишком уверенно чувствую себя, так как боюсь рецидива. Я еще

так слаб, что могу, как вы видите, только диктовать. Прошу

вас, приходите вместе с вашим другом.

Ваш школьный товарищ Перси Фелпс.

Что-то в его письме тронуло меня, было что-то жалостное в

его повторяющихся просьбах привезти Холмса. Попроси он

что-нибудь неисполнимое, я и тогда постарался бы все для него

сделать, но я знал, как Холмс любит свое искусство, знал, что

он всегда готов прийти на помощь тому, кто в нем нуждается. Моя

жена согласилась со мной, что нельзя терять ни минуты, и вот я

тотчас после завтрака оказался еще раз в моей старой квартире

на Бейкер-стрит.

Холмс сидел в халате за приставным столом и усердно

занимался какими-то химическими исследованиями. Над голубоватым

пламенем бунзеновской горелки в большой изогнутой реторте

неистово кипела какая-то жидкость, дистиллированные капли

которой падали в двухлитровую мензурку. Когда я вошел, мой друг

даже не поднял головы, и я, видя, что он занят важным делом,

сел в кресло и принялся ждать.

Он окунал стеклянную пипетку то в одну бутылку, то в

другую, набирая по нескольку капель жидкости из каждой, и

наконец перенес пробирку со смесью на письменный стол. В правой

руке он держал полоску лакмусовой бумаги.

-- Вы пришли в самый ответственный момент, Уотсон, --

сказал Холмс. -- Если эта бумага останется синей, все хорошо.

Если она станет красной, то это будет стоить человеку жизни.

Он окунул полоску в пробирку, и она мгновенно окрасилась в

ровный грязновато-алый цвет.

-- Гм, я так и думал! -- воскликнул он. -- Уотсон, я буду

к вашим услугам через минуту. Табак вы найдете в персидской

туфле.

Он повернулся к столу и написал несколько телеграмм,

которые тут же вручил мальчику-слуге. Затем сел на стул,

стоявший против моего кресла, поднял колени и, сцепив длинные

пальцы, обхватил руками худые, длинные ноги.

-- Самое обыкновенное убийство, -- сказал он. --

Догадываюсь, что вы принесли кое-что получше. Вы вестник

преступлений, Уотсон. Что у вас?

Я дал ему письмо, которое он прочел самым внимательным

образом.

-- В нем сообщается не слишком много, верно? -- заметил

он, отдавая письмо. -- Почти ничего. -- И все же почерк

интересный. -- Но это не его почерк. -- Верно. Писала женщина!

-- Да нет, это мужской почерк!

-- Нет, писала женщина, и притом обладающая редким

характером. Видите ли, знать в начале расследования, что ваш

клиент, к счастью или на свою беду, тесно общается с

незаурядной личностью, -- это уже много. Если вы готовы, то мы

тотчас отправимся в Уокинг и встретимся с этим попавшим в беду

дипломатом и с дамой, которой он диктует свои письма.

На Ватерлоо мы удачно сели на ранний поезд и меньше чем

через час оказались среди хвойных лесов и вересковых зарослей

Уокинга. Усадьба Брайарбрэ находилась в нескольких минутах ходу

от станции. Мы послали свои визитные карточки, и нас провели в

гостиную, обставленную элегантной мебелью, куда через несколько

минут вошел довольно полный человек, принявший нас очень

радушно. Ему было уже лет за тридцать пять, но из-за очень

румяных щек и веселых глаз он производил впечатление пухлого,

озорного мальчугана.

-- Я рад, что вы приехали, -- сказал он, экспансивно

.пожимая наши руки. -- Перси все утро спрашивает о вас.

Бедняга, он цепляется за любую соломинку. Его отец с матерью

просили меня встретить вас, потому что им больно даже

упоминание об этом деле.

-- Мы пока еще ничего не знаем, -- заметил Холмс. -- Как я

догадываюсь, вы не член этой семьи.

Наш новый знакомый удивился, но, посмотрев вниз,

рассмеялся. -- Вы, разумеется, увидели монограмму "Дж. Г." у

меня на брелоке, -- сказал он. -- А я уже было поразился вашей

проницательности. Я Джозеф Гаррисон, н так как Перси собирается

жениться на моей сестре Энни, то буду его родственником по

крайней мере со стороны жены. Сестру мою вы увидите в его

комнате -- последние два месяца она нянчит его, как ребенка.

Пожалуй, нам лучше пройти к нему тотчас: он ждет вас с

нетерпением.

Комната, в которую нас провели, была на том же этаже, что

и гостиная. Это была полугостиная-полуспаль-ня, в ней было

много цветов. Теплый летний воздух, напоенный садовыми

ароматами, вливался в раскрытое окно, у которого на кушетке

лежал очень бледный и изможденный молодой человек.

Когда мы вошли, сидевшая рядом с ним женщина встала.

-- Я пойду. Перси? -- спросила она. Он схватил ее за руку,

чтобы удержать. -- Здравствуйте, Уотсон, -- сказал он сердечно.

-- Вы отпустили усы -- я бы ни за что не узнал вас, да и меня

узнать мудрено. А это, наверно, ваш знаменитый друг -- мистер

Шерлок Холмс?

Я коротко представил Холмса, и мы оба сели. Толстый

молодой человек вышел, но его сестра осталась с больным,

который не выпускал ее руки. Это была женщина примечательной

внешности -- с красивым смугловатым цветом лица, большими

черными миндалевидными глазами и копной иссиня-черных волос, но

для своего небольшого роста она была, пожалуй, несколько

полновата. По контрасту с ее яркими красками бледное лицо ее

жениха казалось еще более осунувшимся, изможденным.

-- Я нс хочу, чтобы вы теряли время, -- сказал он,

приподнявшись на кушетке, -- и сразу перейду к делу. Я был

счастливым и преуспевающим человеком, мистер Холмс. Уже

готовилась моя свадьба, как вдруг ужасная беда разрушила все

мои жизненные планы.

Уотсон, наверно, говорил вам, что я служил в министерстве

иностранных дел и благодаря влиянию моего дяди, лорда

Холдхэрста, быстро получил ответственную должность. Когда

дядюшка стал министром иностранных дел в нынешнем

правительстве, он стал давать мне ответственные поручения, и,

так как я выполнял их с неизменным успехом, он в конце концов

совершенно уверился в моих способностях н дипломатическом

такте.

Примерно десять недель назад, а точнее, двадцать третьего

мая, он вызвал меня к себе в кабинет н, похвалив за старание,

сказал, что хочет поручить мне новое ответственное дело.

"Вот это, -- сказал он, беря серый свиток бумаги со стола,

-- -оригинал тайного договора между Англией и Италией, сведения

о котором уже просочились, к сожалению, в печать. Чрезвычайно

важно, чтобы в дальнейшем никакой утечки информации не было.

Французское или русское посольства заплатили бы огромные

деньги, чтобы узнать содержание этого документа. Я бы предпочел

не вынимать его из ящика моего письменного стола, если бы не

было настоятельной необходимостью снять с него копию. В вашем

кабинете есть сейф?" "Да, сэр".

"Тогда возьмите договор и заприте его в сейфе. Я дам

указание, чтобы вам разрешили остаться, когда все уйдут, и вы

сможете снять копию, не спеша и не боясь, что за вами будут

подглядывать. Когда вы все кончите, заприте и оригинал и копию

в сейф и завтра утром вручите их мне лично". Я взял документ

и...

-- Простите, -- перебил его Холмс, -- вы были один во

время разговора? -- Совершенно один. -- В большой комнате? --

Футов тридцать на тридцать. -- Посередине ее? -- Да, примерно.

-- И говорили тихо?

-- Дядя всегда говорит очень тихо. А я почти ничего не

говорил.

-- Спасибо, -- сказал Холмс, закрывая глаза. --

Пожалуйста, продолжайте.

-- Я сделал точно так, как он мне велел, и подождал, пока

уйдут клерки. Один из клерков, работавших со мной г одной

комнате, Чарльз Горо, не управился вовремя со (всей работой, и

поэтому я решил сходить пообедать. Когда я вернулся, он уже

ушел. Мне не терпелось по-скорее закончить работу: я знал, что

Джозеф -- мистер Гаррисон, которого вы только что видели, -- в

городе и что он поедет в Уокинг одиннадцатичасовым поездом. И я

тоже хотел поспеть на этот поезд.

С первого же взгляда я понял, что дядя нисколько не

преувеличил значения договора. Не вдаваясь в подробности, могу

сказать, что им определялась позиция Великобритании по

отношению к Тройственному союзу и предопределялась будущая

политика нашей страны па тот случай, если французский флот по

своей боевой мощи превзойдет в Средиземном море итальянский

флот. В договоре трактовались вопросы, имеющие отношение только

к военно-морским делам. В конце стояли подписи высоких

договаривающихся сторон. Я пробежал глазами договор и стал

переписывать его.

Это был пространный документ, написанный на французском

языке и насчитывающий двадцать шесть статей. Я писал очень

быстро, но к девяти часам одолел всего лишь девять статей и уже

потерял надежду попасть на поезд. Я хотел спать и плохо

соображал, потому что плотно пообедал, да и сказывался целый

день работы. Чашка кофе взбодрила бы меня. Швейцар у нас

дежурит всю ночь в маленькой комнате возле лестницы и обычно

варит на спиртовке кофе для тех сотрудников, которые остаются

работать в неурочное время. И я звонком вызвал его.

К моему удивлению, на звонок пришла высокая, плотная,

пожилая женщина в фартуке. Это была жена швейцара, работающая у

нас уборщицей, и я попросил ее сварить кофе.

Переписав еще две статьи, я почувствовал, что совсем

засыпаю, встал и прошелся по комнате, чтобы размять ноги. Кофе

мне еще не принесли, и я решил узнать, в чем там дело. Открыв

дверь, я вышел в коридор. Из комнаты, где я работал, можно

пройти к выходу только плохо освещенным коридором. Он кончается

изогнутой лестницей, спускающейся в вестибюль, где находится к

комнатка швейцара. Посередине лестницы есть площадка, от

которой под прямым углом отходит еще один коридор. По нему,

минуя небольшую лестницу, можно пройти к боковому входу,

которым пользуются слуги и клерки, когда они идут со стороны

Чарльз-стрит и хотят сократить путь. Вот примерный план

помещения:

-- Спасибо. Я внимательно слушаю вас, -- сказал Шерлок

Холмс.

-- Вот что очень важно. Я спустился по лестнице в

вестибюль, где нашел швейцара, который крепко спал. На

спиртовке, брызгая водой на пол, бешено кипел чайник. Я

протянул было руку, чтобы разбудить швейцара, который все еще

крепко спал, как вдруг над его головой громко зазвонил звонок.

Швейцар, вздрогнув, проснулся.

"Это вы, мистер Фелпс!" -- сказал он, смущенно глядя на

меня.

"Я сошел вниз, чтобы узнать, готов ли кофе". "Я варил кофе

и уснул, сэр, -- сказал он, взглянул на меня и уставился на все

еще раскачивающийся звонок. Лицо его выражало крайнее

изумление. -- Сэр, если вы здесь, то кто же тогда звонил?" --

спросил он.

"Звонил? -- переспросил я. -- Что вы имели в виду? Что это

значит?"

"Этот звонок из той комнаты, где вы работаете". Мое сердце

словно сжала ледяная рука. Значит, сейчас кто-то есть в

комнате, где лежит на столе мой драгоценный договор. Что было

духу я понесся вверх по лестнице, по коридору. В коридоре не

было никого, мистер Холмс. Не было никого и в комнате. Все

лежало на своих местах, кроме доверенного мне документа, -- он

исчез со стола. Копия была на столе, а оригинал пропал.

Холмс откинулся на спинку стула и потер руки. Я видел, что

дело это захватило его.

-- Скажите, пожалуйста, а что вы сделали потом? -- спросил

он.

-- Я мигом сообразил, что похититель, по-видимому,

поднялся наверх, войдя в дом с переулка. Я бы, наверно,

встретился с ним, если бы он шел другим путем.

-- А вы убеждены, что он не прятался все это время в

комнате или в коридоре, который, по вашим словам, был плохо

освещен?

-- Это совершенно исключено. В комнате или коридоре не

спрячется и мышь. Там просто негде прятаться. -- Благодарю вас.

Пожалуйста, продолжайте. -- Швейцар, увидев по моему

побледневшему лицу, что случилась какая-то беда, тоже поднялся

наверх. Мы оба бросились вон из комнаты, побежали по коридору,

а затем по крутой лесенке, которая вела на Чарльз-стрит. Дверь

внизу была закрыта, но не заперта. Мы распахнули ее н выбежали

на улицу. Я отчетливо помню, что со стороны соседней церкви

донеслось три удара колоколов. Было без четверти десять.

-- Это очень важно, -- сказал Холмс, записав что-то на

манжете сорочки.

-- Вечер был очень темный, шел мелкий теплый дождик. На

Чарльз-стрит не было никого, на Уайтхолл, как всегда, движение

продолжалось самое бойкое. В чем были, без головных уборов, мы

побежали по тротуару и нашли на углу полицейского.

"Совершена кража, -- задыхаясь, сказал я. -- Из

министерства иностранных дел украден чрезвычайно важный

документ. Здесь кто-нибудь проходил?"

"Я стою здесь уже четверть часа, сэр, -- ответил

полицейский, -- за все это время прошел только один человек --

высокая пожилая женщина, закутанная в шаль".

"А, это моя жена, -- сказал швейцар. -- А кто-нибудь еще

не проходил?" "Никто".

"Значит, вор, наверно, пошел в другую сторону", -- сказал

швейцар и потянул меня за рукав.

Но его попытка увести меня отсюда только усилила возникшее

у меня подозрение. "Куда пошла женщина?" -- -спросил я. "Не

знаю, сэр. Я только заметил, как она прошла мимо, но причин

следить за ней у меня не было. Кажется, она торопилась". "Как

давно это было?" "Несколько минут назад". "Сколько? Пять?" "Ну,

не больше пяти".

"Мы напрасно тратим время, сэр, а сейчас дорога каждая

минуту, -- уговаривал меня швейцар. -- Поверьте мне, моя

старуха никакого отношения к этому не имеет. Пойдемте скорее в

другую сторону от входной двери. И если вы не пойдете, то я

пойду один".

С этими словами он бросился в противоположную сторону. Но

я догнал его и схватил за рукав. "Где вы живете?" -- спросил я.

"В Брикстоне. Айви-лейн, 16, -- ответил он, -- но вы на

ложном следу, мистер Фелпс. Пойдем лучше в ту сторону улицы и

посмотрим, нет ли там чего!"

Терять было нечего. Вместе с полицейским мы поспешили в

противоположную сторону и вышли на улицу, где было большое

движение и масса прохожих. Но все они в этот сырой вечер только

и мечтали поскорее добраться до крова. Не нашлось ни одного

праздношатающегося, который бы мог сказать нам, кто здесь

проходил. Потом мы вернулись в здание, поискали на лестнице и в

коридоре, но ничего не нашли. Пол в коридоре покрыт кремовым

линолеумом, на котором заметен всякий след. Мы тщательно

осмотрели его, но не обнаружили никаких следов. -- Дождь шел

весь вечер? -- Примерно с ^семи.

-- Как же в таком случае женщина, заходившая в комнату

около девяти, не наследила своими грязными башмаками?

-- Я рад, что вы обратили внимание на это обстоятельство.

То же самое пришло в голову и мне. Но оказалось, что уборщицы

обычно снимают башмаки в швейцарской и надевают матерчатые

туфли.

-- Понятно. Значит, хотя на улице в тот вечер шел дождь,

никаких следов не оказалось? Дело принимает чрезвычайно

интересный оборот. Что вы сделали затем? -- Мы осмотрели и

комнату. Потайной двери там быть не могло, а от окон до земли

добрых футов тридцать. Оба окна защелкнуты изнутри. На полу

ковер, так что люк исключается, а потолок обыкновенный,

беленый. Кладу голову на отсечение, что украсть документ могли,

только войдя в дверь. -- А через камин?

-- Камина нет. Только печка. Шнур от звонка висит справа

от моего стола. Значит, тот, кто звонил, стоял по правую руку.

Но зачем понадобилось преступнику звонить? Это неразрешимая

загадка.

-- Происшествие, разумеется, необычайное. Но что вы делали

дальше? Вы осмотрели комнату, я полагаю, чтобы убедиться, не

оставил ли незваный гость каких-нибудь следов своего пребывания

-- окурков, например, потерянной перчатки, шпильки или другого

пустяка? -- Ничего не было. -- А как насчет запахов? -- Об этом

мы не подумали.

-- Запах табака оказал бы нам величайшую услугу при

расследовании.

-- - Я сам не курю и поэтому заметил бы табачный запах.

Нет. Зацепиться там было совершенно не за что. Одно только

существенно -- жена швейцара миссис Танджи спешно покинула

здание. Сам швейцар объяснил, что его жена всегда в это время

уходит домой. Мы с полицейским решили, что лучше всего было бы

немедленно арестовать женщину, чтобы она не успела избавиться

от документа, если, конечно, похитила его она.

Мы тут же дали знать в Скотленд-Ярд, и оттуда тотчас

прибыл сыщик мистер Форбс, энергично взявшийся за дело. Наняв

кеб, мы через полчаса уже стучались в дверь дома, где жил

швейцар. Нам отворила девушка, оказавшаяся старшей дочерью

миссис Танджи. Ее мать еще не вернулась, и нас провели в

комнату.

Минут десять спустя раздался стук. И тут мы совершили

серьезный промах, в котором я виню только себя. Вместо того

чтобы открыть дверь самим, мы позволили сделать это девушке. Мы

услышали, как она сказала: "Мама, тебя ждут двое мужчин", -- и

тотчас услышали в коридоре быстрый топот. Форбс распахнул

дверь, и мы оба бросились за женщиной в заднюю комнату или

кухню. Она вбежала туда первая и вызывающе взглянула на нас, но

потом вдруг, узнав меня, от изумления даже переменилась в лице.

"Да это же мистер Фелпс из министерства!" -- воскликнула

она.

"А вы за кого нас приняли? Почему бросились бежать от

нас?" -- спросил мой спутник.

"Я думала, пришли описывать имущество, -- сказала она. --

Мы задолжали лавочнику".

"Придумано не так уж ловко, -- парировал Форбс. -- У нас

есть причины подозревать вас в краже важного документа из

министерства иностранных дел. И я думаю, что вы бросились в

кухню, чтобы спрятать его. Вы должны поехать с нами в

Скотленд-Ярд, где вас обыщут".

Напрасно она протестовала и сопротивлялась. Подъехал кеб,

и мы все трое сели в него. Но перед тем мы все-таки осмотрели

кухню и особенно очаг, предположив, что она успела сжечь бумаги

за то короткое время, пока была в кухне одна. Однако ни пепла,

ни обрывков мы не нашли. Приехав в Скотленд-Ярд, мы сразу

передали ее в руки одной из сотрудниц. Я ждал ее доклада,

сгорая от нетерпения. Но никакого документа не нашли.

Тут только я понял весь ужас моего положения. До сих пор я

действовал и, действуя, забывался. Я был совершенно уверен, что

договор найдется немедленно, и не смел даже думать о том, какие

последствия меня ожидают, если этого не случится. Но теперь,

когда розыски окончились, я мог подумать о своем положении. Оно

было поистине ужасно! Уотсон вам скажет, что в школе я был

нервным, чувствительным ребенком. Я подумал о дяде и его

коллегах по кабинету министров, о позоре, который я навлек на

него, на себя, на всех, кто был связан со мной. А что, если я

стал жертвой какого-то невероятного случая? Никакая случайность

не допустима, когда на карту становятся дипломатические

интересы. Я потерпел крах, постыдный, безнадежный крах. Не

помню, что я потом делал. Наверно, со мной была истерика.

Смутно припоминаю столпившихся вокруг и старающихся утешить

меня служащих Скотланд-Ярда. Один из них поехал со мной до

Ватерлоо и посадил меня в поезд на Уокинг. Наверно, он проводил

бы меня до самого дома, если бы не подвернулся доктор Ферьер,

живущий по соседству от нас и ехавший тем же поездом. Доктор

любезно взял на себя заботу обо мне, и как раз вовремя, потому

что на станции у меня начался припадок, и мы еще

не добрались до дому, как я превратился в

буйнопомешанного.

Можете представить себе, что здесь было, когда после

звонка доктора все поднялись с постелей и увидели меня в таком

состоянии. Бедняжка Энни, сидящая здесь, и моя мать были в

отчаянии. Доктор Ферьер рассказал родным то, что ему сообщил на

вокзале сыщик, и только подлил масла в огонь. Всем было ясно,

что я заболел надолго, а посему Джозефа выпроводили из этой

веселой комнаты и обратили ее в больничную палату. Здесь я и

провалялся более девяти недель в полном беспамятстве и бреду.

Если бы не мисс Гаррисон и не заботы доктора, я бы еще и сейчас

не был способен здраво рассуждать. Энни ходила за мной днем, а

ночью дежурила сиделка, так как в приступе безумия я мог

сделать что угодно. Постепенно сознание мое прояснилось, но

память ко мне вернулась только три дня назад. Порой мне хочется

вовсе лишиться ее. В первую очередь я попросил телеграфировать

мистеру Форбсу, который расследует дело. Он приехал и заверил

меня, что делается все возможное, хотя на след преступника еще

не напали. Швейцара и его жену проверили самым тщательным

образом и ничего не обнаружили. Тогда полиция стала подозревать

Горо, который, как вы помните, оставался в тот вечер работать

дольше других. Подозрение могла вызвать только его французская

фамилия и тот факт, что он тогда задержался в министерстве; но

я приступил к работе лишь после его ухода, а он сам и его семья

-- предки Горо были гугенотами -- по своим симпатиям и образу

жизни такие же англичане, как вы и я. Как бы там ни было,

инкриминировать ему ничего не могли, и пришлось отказаться и от

этой версии. Вы, мистер Холмс, -- моя последняя надежда. Если

вы не спасете меня, моя честь и мое положение -- все погибло

безвозвратно.

Устав от длинного рассказа, больной опустился на подушки,

а его сиделка налила ему в стакан какую-то успокаивающую

микстуру. Холмс сидел, запрокинув голову и закрыв глаза, и

молчал. Стороннему человеку показалось бы, что им овладело

безразличие, но я-то знал, что эта его поза означает

напряженнейшую работу мысли.

-- Ваш рассказ был настолько исчерпывающим, -- сказал он

наконец, -- что мне почти нечего спрашивать.

Но один вопрос, имеющий первостепенное значение, я вам

все-таки задам. Говорили вы кому-нибудь о том, что получили

специальное задание? -- Никому. -- Хотя бы вот... мисс

Гаррисон? -- Нет. Я не был в Уокинге после того, как мне дали

это задание.

-- И ни с кем из ваших вы тогда случайно не виделись? --

Ни с кем.

-- Кто-нибудь из них знает, где расположена ваша комната в

министерстве? -- О да, у меня там бывали все. -- Конечно, этот

последний вопрос излишен, если вы никому ничего не говорили. --

Никому ничего. -- Что вы знаете о швейцаре? -- Ничего, кроме

того, что он отставной солдат. -- Какого полка?

-- Я слышал, как будто... Коулдстрим-Гардз. -- Спасибо. Я

не сомневаюсь, что узнаю подробности у Форбса. Следователи

Скотланд-Ярда отлично умеют собирать факты, но не всегда умеют

объяснить их. Ах, какая прелестная роза!

Холмс прошел мимо кушетки к открытому окну, приподнял

опустившийся стебель розы и полюбовался тончайшими оттенками

розового и зеленого. Эта сторона его характера мне еще не была

знакома -- я до сих Пор ни разу не видел, чтобы он проявлял

интерес к живой природе.

-- Нигде так не нужна дедукция, как в религии, -- сказал

он, прислонившись к ставням. -- Логик может поднять ее до

уровня точной науки. Мне кажется, что caoeil верой в

божественное провидение мы обязаны цветам. Все остальное --

наши способности, наши желания, наша пища -- необходимо нам в

первую очередь для существования. Но роза дана нам сверх всего.

Запах и цвет розы украшают жизнь, а не являются условием ее

существования. Только божественное провидение может быть

источником прекрасного. Вот почему я и говорю: пока есть цветы,

человек может надеяться. Перси Фелпс и его невеста с удивлением

слушали

разглагольствования Холмса, и на их лицах появилось

разочарование. Держа розу в пальцах, он замечтался. Это

продолжалось несколько минут, пока голос молодой женщины не

заставил его очнуться.

-- Вы уже видите, как можно решить эту загадку? --

резковато сказала она.

-- О, загадку! -- откликнулся он, опускаясь с небес на

землю. -- Было бы нелепо отрицать, что дело это весьма трудное

и запутанное, но я обещаю заняться им серьезно и держать вас в

курсе дела. -- У вас уже есть какая-нибудь версия? -- У меня их

есть уже семь, но я, разумеется, должен все проверить, прежде

чем высказать их вслух. -- Вы кого-нибудь подозреваете? -- Я

подозреваю себя... -- Что?

-- В том, что делаю слишком поспешные выводы. -- В таком

случае поезжайте в Лондон и проверьте их.

-- Вы дали прекрасный совет, мисс Гаррисон, -- вставая,

сказал Холмс. -- Думаю, Уотсон, это лучшее, что мы можем

предпринять. Не позволяйте себе тешиться слишком радужными

надеждами, мистер Фелпс. Дело очень запутанное.

-- Я места себе не найду, пока снова не увижу вас, --

взмолился дипломат.

-- Хорошо, я приеду завтра тем же поездом, хотя более чем

вероятно, что не сообщу вам ничего нового.

-- Благослови вас бог за ваше обещание приехать, -- сказал

наш клиент. -- Я знаю теперь, что дело в надежных руках, и это

придает мне силы. Кстати, я получил письмо от лорда Холдхэрста.

-- Так. Что он пишет?

-- Он холоден, но не резок. Думаю, что он щадит меня

только из-за моего состояния. Он пишет, что дело чрезвычайно

серьезное, но что в отношении моего будущего ничего не будет

предприниматься -- он, конечно, имеет в виду увольнение, --

пока я не встану на ноги и не получу возможности исправить

положение.

-- Ну, это все очень разумно и деликатно, -- сказал Холмс.

-- Пойдемте, Уотсон, у нас в городе работы на целый день.

Мистер Джозеф Гаррисон отвез нас на станцию, и вскоре мы

уже мчались в портсмутском поезде. Холмс глубоко задумался и не

проронил ни слова, пока мы не проехали узловой станции Клэпем.

-- Очень интересно подъезжать к Лондону по высокому месту

и смотреть на дома внизу.

Я подумал, что он шутит, потому что вид был совсем

непривлекательный, но он тут же пояснил:

-- Посмотрите вон на те большие дома, громоздящиеся над

шиферными крышами, как кирпичные острова в свинцово-сером море.

-- Это казенные школы.

-- Маяки, друг мой! Бакены будущего! Коробочки с сотнями

светлых маленьких семян в каждой. Из них вырастет просвещенная

Англия будущего. Кажется, этот Фелпс не пьет? -- Думаю, что

нет.

-- И я так тоже думаю. Но мы обязаны предусмотреть все.

Бедняга увяз по уши, а вытащим ли мы его из этой трясины -- еще

вопрос. Что вы думаете о мисс Гаррисон?

-- Девушка с сильным характером. -- И к тому же неплохой

человек, если я не ошибаюсь. Они с братом -- единственные дети

фабриканта железных изделий, живущего где-то на севере, в

Нортумбер-ленде. Фелпс обручился с ней этой зимой, во время

своего путешествия, и она в сопровождении брата приехала

познакомиться с родными жениха. Затем произошла катастрофа, и

она осталась, чтобы ухаживать за возлюбленным. Ее брат Джозеф,

найдя, что тут довольно неплохо, остался тоже. Я уже, как

видите, навел кое-какие справки. И сегодня нам придется

заниматься этим весь день.

-- Мои пациенты... -- начал было я. -- О, если вы

находите, что ваши дела интереснее моих... -- сердито перебил

меня Холмс.

-- Я хотел сказать, что мои пациенты проживут без меня

денек-другой, тем более что в это время года болеют мало.

-- Превосходно, -- сказал он, снова приходя в хорошее

настроение. -- В таком случае займемся этой историей вдвоем.

Думается мне, что в первую очередь нам надо повидать Форбса.

Вероятно, он может рассказать нам много интересного. Тогда нам

будет легче решить, с какой стороны браться за дело. -- Вы

сказали, что у вас уже есть версия. -- Даже несколько, но

только дальнейшее расследование может показать, что они стоят.

Труднее всего раскрыть преступление, совершенное без всякой

цели. Это преступление не бесцельное. Кому оно выгодно? Либо

французскому послу, либо русскому послу, либо тому, кто может

продать документ одному из этих послов, либо, наконец, лорду

Холдхэрсту. -- Лорду Холдхэрсту?!

-- Можно же представить себе государственного деятеля в

таком положении, когда он не пожалеет, если некий документ

будет случайно уничтожен.

-- Но только не лорд Холдхэрст. У этого государственного

деятеля безупречная репутация.

-- А все-таки мы не можем позволить себе пренебречь и

такой версией. Сегодня мы навестим благородного лорда и

послушаем, что он нам скажет. Между прочим, расследование уже

идет полным ходом. -- Уже?

-- Да, я послал до станции Уокинг телеграммы в вечерние

лондонские газеты. Это объявление появится сразу во всех

газетах.

Он дал мне листок, вырванный из записной книжки. Там было

написано карандашом:

"10 фунтов стерлингов вознаграждения всякому, кто сообщит

номер кеба, с которого седок сошел на Чарльз-стрит возле

подъезда министерства иностранных дел без четверти десять

вечера 23 мая. Обращаться по адресу: Бейкер-стрит, 221-б".

-- Вы уверены, что похититель приехал в кебе? -- Если и не

в кебе, то вреда никакого не будет. Но если верить мистеру

Фелпсу, что ни в комнате, ни в коридоре спрятаться нельзя,

значит, человек должен был прийти с улицы. Если он пришел с

улицы в такой дождливый вечер и не оставил мокрых следов на

линолеуме, который тут же тщательно осмотрели, более чем

вероятно, что он приехал в кебе. Да, я думаю, можно смело

предположить, что он приехал в кебе. -- Это выглядит

правдоподобно.

-- Такова одна из версий, о которых я говорил. Возможно,

она приведет к чему-нибудь. Потом, разумеется, надо выяснить,

почему зазвенел звонок, -- это самая приметная деталь. Что это:

бравада похитителя? Или кто-то хотел помешать преступнику? Или

просто случайность?

Холмс замолчал и снова стал напряженно думать, и мне,

знакомому со всеми его настроениями, показалось, что мысли его

вдруг устремились по новому руслу.

Мы были на городском вокзале в двадцать минут четвертого

и, наскоро закусив в буфете, сразу отправились в Скотленд-Ярд.

Холмс уже телеграфировал Форбсу, н он нас ждал. Это был

коротышка с решительным, но отнюдь не дружелюбным выражением

лисьей физиономии. Он принял нас очень холодно, особенно когда

узнал, по какому делу мы пришли.

-- Я уже слышал о ваших методах, мистер Холмс, -- сказал

он с кислым видом. -- Вы пользуетесь всей информацией, какую

может предоставить в ваше распоряжение полиция, легко находите

преступника и лишаете наших сыщиков заслуженных Лавров.

-- Напротив, -- возразил Холмс, -- из последних пятидесяти

трех преступлений, мною раскрытых, только о четырех стало

известно, что это сделал я, а остальные же сорок девять на

счету полиции. Я не виню вас за то, что вы не знаете этого: вы

еще молоды и неопытны, но если вы хотите преуспеть в своей

новой должности, вы станете работать со мной, а не против меня.

-- Я был бы рад, если бы вы мне дали несколько советов по

этому делу, -- сказал сыщик, сменив гнев на милость. -- Мне

пока еще нечем похвастаться. -- Что вы предприняли?

-- Мы следили за Танджи, швейцаром. Он ушел в отставку из

гвардии с хорошей характеристикой, никаких компрометирующих

данных у нас о нем нет, но у жены его дурная слава. Думается

мне, она знает больше, чем это кажется. -- За ней вы следили?

-- Мы подставили к ней одну из наших сотрудниц. Миссис

Танджи пьет, наша сотрудница провела с ней два вечера, но

ничего не могла вытянуть из нее.

-- Кажется, к ним наведывались судебные исполнители?

-- Да, но им заплатили. -- А откуда взялись деньги?

-- Здесь все в порядке. Швейцар как раз получил пенсию.

Нет никаких признаков, что у них стали водиться деньги.

-- Как она объяснила, что в тот вечер на звонок мистера

Фелпса поднялась она?

-- Она сказала, что муж очень устал и она хотела помочь

ему.

-- Что ж, это согласуется с тем, что немного позже его

нашли спящим на стуле. Значит, против них нет никаких улик,

разве что у женщины плохая репутация. Вы спросили, почему она

так спешила в тот вечер? Ее поспешность привлекла внимание

постового полицейского.

-- Она задержалась против обычного и хотела поскорее

добраться домой.

-- Вы указали ей на то, что вы с мистером Фелпсом, выйдя

из министерства по крайней мере минут на двадцать позже нее,

добрались до ее дома раньше?

-- Она объясняет это разницей в скорости омнибуса и кеба.

-- А сказала она, почему, придя домой, она бегом бросилась

в кухню?

-- У нее там были приготовлены деньги для судебных

исполнителей.

-- У нее, я вижу, есть ответ на любой вопрос. А спросили

вы ее, не встретила ли она кого-нибудь на Чарльз-стрит, когда

выходила из министерства? -- Она не видела никого, кроме

постового. -- Допросили вы ее тщательно. А что еще вы сделали?

-- Следили все эти десять недель за клерком Горо, но

безрезультатно. Против него нет никаких улик... -- Что еще?

-- Вот н все... и ни следов, ни улик. -- Вы думали над

тем, почему звонил звонок? -- Должен признаться, что я в полном

недоумении. Кто бы он ни был, но у этого человека железные

нервы... ^зять и самому поднять тревогу!

-- Да, очень странный поступок. Большое спасибо за

сведения. Если я найду преступника, я дам вам знать. Пойдем,

Уотсон!,

-- Куда теперь? -- спросил я, когда мы вышли из кабинета.

-- Теперь мы пойдем и побеседуем с лордом Холдхэрстом,

членом кабинета министров и будущим премьером Англии.

К счастью, лорд Холдхэрст был еще в своем служебном

кабинете. Холмс послал свою визитную карточку, и нас тотчас

привели к нему. Государственный деятель принял нас со

старомодной учтивостью, которой он отличался, и усадил в

роскошные удобные кресла, стоящие по обе стороны камина. Он

стоял перед нами на ковре, высокий, худощавый, с резкими

чертами одухотворенного лица, с вьющимися, рано тронутыми

сединой волосами. Живое воплощение так редко встречающегося

истинного благородства.

-- Ваше имя мне очень хорошо знакомо, мистер Холмс, --

улыбаясь, сказал он. -- И, разумеется, я не буду притворяться,

что не знаю о цели вашего визита. Только одно происшествие,

случившееся в этом учреждении, могло привлечь ваше внимание.

Могу ли я спросить, чьи интересы вы представляете? -- Мистера

Перси Фелпса, -- ответил Холмс. -- О, моего несчастного

племянника! Вы понимаете, что из-за нашего родства мне гораздо

труднее защищать его. Боюсь, что это происшествие скажется

губительно на его карьере.

-- А если документ будет найден? -- Тогда, разумеется, все

будет иначе. -- Позвольте задать вам несколько вопросов, лорд

Холдхэрст.

-- Я буду рад дать вам любые сведения, которыми я

располагаю.

-- В этом кабинете вы дали указание переписать документ? -

Да.

-- Следовательно, вас вряд ли могли подслушать? -- Это

исключается.

-- Говорили вы кому-нибудь, что хотите отдать договор для

переписки? -- Не говорил. -- Вы уверены в этом? -- Совершенно

уверен.

-- Но если ни вы, ни мистер Фелпс никому ничего не

говорили, то, значит, похититель оказался в комнате клерков

совершенно случайно. Он увидел документ и решил воспользоваться

счастливым случаем. Государственный деятель улыбнулся. -- Это

уже вне моей компетенции, -- сказал он. Холмс минуту помолчал.

-- Есть еще одно важное обстоятельство, которое я хотел бы

обсудить с вами, -- сказал Холмс. -- Насколько я понимаю, вы

опасаетесь очень серьезных последствий, если станет известно

содержание договора. По выразительному лицу министра пробежала

тень. -- Да, очень серьезных. -- Сейчас уже заметно что-нибудь?

-- Пока нет.

-- Если бы договор попал в руки, скажем, французского или

русского министерства иностранных дел, вы бы узнали об этом?

-- Мне следовало бы знать, -- поморщившись, сказал лорд

Холдхэрст.

-- Но прошло уже десять недель, а ничего еще не произошло.

Значит, есть основания полагать, что по какой-то причине

договор еще не попал к тому, кто в нем заинтересован.

Лорд Холдхэрст пожал плечами. -- Вряд ли можно полагать,

мистер Холмс, что похититель унес договор, чтобы вставить его в

рамку и повесить на стену,

-- Может быть, он ждет, чтобы ему предложили побольше.

-- Еще немного -- и он вообще ничего не получит. Через

несколько месяцев договор уже ни для кого не будет секретом.

-- Это очень важно, -- сказал Холмс. -- Разумеется, можно

еще предположить, что похититель внезапно заболел...

-- Нервной горячкой, например? -- спросил министр, бросив

на Холмса быстрый взгляд.

-- Я этого не говорил, -- невозмутимо сказал Холмс. -- А

теперь, лорд Холдхэрст, позвольте откланяться, мы и так отняли

у вас столько драгоценного времени. -- - Желаю успеха в вашем

расследовании, кто бы ни

оказался преступником, -- сказан учтиво министр, и мы,

откланявшись, вышли.

-- Прекрасный человек, -- сказал Холмс, когда мы оказались

на Уайтхолл. -- Но и ему знакома жизненная борьба. Он далеко не

богат, а у него много расходов. Вы, разумеется, заметили, что

его ботинки побывали в починке? Но я больше не стану, Уотсон,

отвлекать вас от ваших прямых обязанностей. Сегодня мне больше

нечего делать, разве что пойти и узнать, кто откликнулся на мое

объявление о кебе. Но я был бы вам весьма признателен, если бы

вы завтра поехали со мной в Уокинг тем же поездом, что и

сегодня.

Мы встретились на следующее утро, как договорились, и

поехали в Уокинг. Холмс сказал, что на объявление никто не

откликнулся и ничего нового по делу нет. При этом лицо у него

стало совершенно бесстрастным, как у краснокожего, и я никак не

мог определить по его виду, доволен ли он ходом расследования

или нет. Помнится, он завел разговор о бертильоновской^ системе

измерений и бурно восхищался этим французским ученым.

Наш клиент все еще находился под надзором своей заботливой

сиделки, но вид у него был уже лучше. Когда мы вошли, он без

труда встал с кушетки и приветствовал нас.

-- Какие новости? -- нетерпеливо спросил он. -- Как я и

думал, пока никаких, -- сказал Холмс. -- Я встретился с

Форбсом, потом с вашим дядей и начал расследование сразу по

нескольким каналам, которые, возможно, и приведут к

чему-нибудь. -- Значит, ваш интерес к делу еще не остыл? --

Конечно, нет!

-- Благослови вас бог за эти слова! -- воскликнула мисс

Гаррисон. -- Если мы будем мужественны и терпеливы, правда

непременно откроется.

-- А у нас новостей побольше, чем у вас, -- сказал Фелпс,

снова садясь на кушетку.

' Бертильон, Альфонс (1853 -- 1914) -- французский

антрополог и криминалист, предложивший систему судебной

идентификации личности. Способ Бертильона включал одиннадцать

измерений (черепа, среднего пальца, мизинца, носа), словесный

портрет, фотографию, обозначение цвета радужной оболочки глаза,

цвета и формы волос в описании особых примет.

-- Я ожидал этого.

-- Да, ночью у нас было происшествие, и, кажется, весьма

серьезное. -- Он нахмурился, и в его глазах мелькнул страх. --

Знаете, я уже начинаю подозревать, что стал нечаянной жертвой

чудовищного заговора и что заговорщики посягают не только на

мою честь, но и на мою жизнь!

-- Ого! -- воскликнул Холмс.

-- Это кажется невероятным, потому что, как я раньше

считал, у меня нет в целом мире ни одного врага. Но прошлой

ночью я убедился в обратном. -- Продолжайте, пожалуйста. -- К

вашему сведению, я прошлую ночь впервые провел без сиделки. Мне

стало гораздо лучше, и я думал, что смогу обойтись без нее. В

комнате горел ночник. Часа в два ночи я забылся тревожным сном,

как вдруг меня разбудил негромкий шорох, похожий на то, как

скребется мышь. Некоторое время я лежал прислушиваясь. Мышь,

решил я, но тут шум усилился, и вдруг со стороны окна донесся

резкий металлический скрежет. Я сразу догадался, в чем дело.

Слабый шум производился инструментом, который кто-то старался

просунуть в щель между оконными створками, а скрежет --

отодвигаемым шпингалетом.

Потом наступила примерно десятиминутная пауза -- словно

человек хотел убедиться, не проснулся ли я от шума. Затем я

услышал легкое поскрипывание, и окно стало медленно

раскрываться. Я не выдержал -- нервы у меня теперь не те.

Соскочил с постели и распахнул ставни. Под окном на корточках

сидел какой-то человек. На нем было что-то вроде плаща,

скрывавшего и нижнюю часть лица. В одном только я уверен: рука

его сжимала какое-то оружие. Мне показалось, что это длинный

нож. Я отчетливо видел, как блеснул металл, когда человек

бросился бежать.

-- Очень интересно, -- сказал Холмс. -- И что же вы

сделали?

-- Если бы я не был так слаб, я бы выскочил в раскрытое

окно и побежал за ним. Но я мог только позвонить и поднял на

ноги весь дом. Сделать это удалось не сразу: звонок звенит на

кухне, а все слуги снят наверху. На мой крик сверху прибежал

Джозеф, он и разбудил

остальных. На клумбе под окном Джозеф с конюхом нашли

следы, но земля была настолько сухая, что дальше, в траве,

следы затерялись. Но на деревянном заборе, отделяющем сад от

дороги, осталась отметина -- ее нашли Джозеф с конюхом, --

кто-то перелезал через забор и надломил доску. Я еще ничего не

говорил местным полицейским, потому что хотел сперва выслушать

ваше мнение.

Рассказ нашего клиента произвел на Шерлока Холмса сильное

впечатление. Он вскочил со стула и, не скрывая волнения, стал

быстро ходить по комнате.

-- Беда никогда не приходит одна, -- сказал Фелпс,

улыбаясь, хотя было видно, что происшествие его потрясло.

-- К вам -- во всяком случае, -- сказал Холмс. -- Не могли

бы вы обойти со мной вокруг дома?

-- Погреться немного на солнышке мне бы не повредило.

Джозеф тоже пойдет. -- И я, -- сказала мисс Гаррисон. -- Боюсь,

что вам лучше остаться здесь, -- покачал головой Холмс. --

Сидите в этой комнате и никуда не отлучайтесь.

Девушка с недовольным видом села. Ее брат, однако, пошел с

нами. Мы все четверо обогнули газон и приблизились к окну

комнаты молодого дипломата. На клумбе, как он и говорил, были

следы, но безнадежно затоптанные. Холмс склонился над ними, тут

же выпрямился и пожал плечами.

-- Ну, здесь немногое можно увидеть, -- сказал он. --

Давайте вернемся к дому н поглядим, почему взломщик выбрал

именно эту комнату. Мне кажется, большие окна гостином и

столовой должны были показаться ему более привлекательными.

-- Их лучше видно с дороги, -- предположил мистер Джозеф

Гаррисон.

-- Да, разумеется. А эта дверь куда ведет? Он мог бы ее

попытаться взломать.

-- Это вход для лавочников. На ночь она запирается. -- А/p>

раньше когда-нибудь случалось подобное? -- Никогда, -- ответил

наш клиент. -- У вас есть столовое серебро или еще что-нибудь,

что может привлечь грабителя? -- В доме нет ничего ценного.

Засунув руки в карманы. Холмс с необычным для него

беспечным видом завернул за угол.

-- Кстати, -- обратился он к Джозефу Гаррисону, -- вы,

помнится, обнаружили место, где вор сломал забор. Пойдемте

туда, посмотрим.

Молодой человек привел нас к забору, -- у одной тесины

верхушка была надломлена, и кусок ее торчал. Холмс совсем

отломал ее и с сомнением осмотрел.

-- Думаете, это сделано вчера вечером? Судя по излому,

здесь лезли уже давно. -- Может быть.

-- И по другую сторону забора нет никаких следов, не

видно, чтобы кто-то прыгал. Нет, нам здесь делать нечего.

Пойдемте-ка обратно в спальню и поговорим.

Перси Фелпс шел очень медленно, опираясь на руку своего

будущего шурина. Холмс быстро пересек газон, и мы оказались у

открытого окна гораздо раньше, чем они.

~ Мисс Гаррисон, -- очень серьезно сказал Холмс, -- вы

должны оставаться на этом месте в течение всего дня. Ни в коем

случае не уходите отсюда. Это необычайно важно.

-- Я, разумеется, сделаю так, как вы хотите, мистер Холмс,

-- сказала удивленно девушка.

-- Когда пойдете спать, заприте дверь этой комнаты снаружи

и возьмите ключ с собой. Обещаете? -- А как же Перси? -- Он

поедет с нами в Лондон. -- А я должна остаться здесь?

-- Ради его блага. Этим вы окажете ему большую услугу!

Обещайте мне! Хорошо?

Едва девушка успела кивнуть, как вошли ее жених с братом.

-- Что ты загрустила, Энни? -- спросил ее брат. -- Ступай

на солнышко.

-- Нет, Джозеф, не хочу. У меня немного болит голова, а в

этой комнате так прохладно и тихо.

-- Что вы теперь намереваетесь делать, мистер Холмс? --

спросил наш клиент.

-- Видите ли, расследуя это небольшое дело, мы не должны

упускать из виду главную цель. И вы бы мне очень помогли, если

бы поехали со мной в Лондон.

-- Мы едем сейчас же? -- И как можно скорей. Скажем, через

час. -- Я чувствую себя довольно хорошо, но будет, ли от меня

какой-нибудь толк? -- Самый большой.

-- Наверно, вы захотите, чтобы я остался ночевать в

Лондоне?

-- Именно это я и хотел предложить вам. -- Значит, если

мой ночной приятель вздумает посетить меня еще раз, он

обнаружит, что клетка пуста. Все мы в полном вашем

распоряжении, мистер Холмс. Вы только должны дать нам точные

инструкции, что делать. Вероятно, вы хотите, чтобы Джозеф

поехал с нами и приглядывал за мной?

-- Это необязательно. Мой друг Уотсон, как вы знаете, --

врач, и он позаботится о вас. С вашего позволения, мы поедим и

втроем отправимся в город.

Мы так и сделали, а мисс Гаррисон, согласно уговору с

Холмсом, под каким-то предлогом осталась в спальне. Я не

представлял себе, какова цель этих маневров моего друга, разве

что он хотел разлучить зачем-то девушку с Фелпсом, который,

оживившись от прилива сил и возможности действовать, завтракал

вместе с нами в столовой. Однако у Холмса в запасе был еще

более поразительный сюрприз: дойдя с нами до станции и проводив

нас до вагона, он спокойно объявил, что не собирается уезжать

из Уокинга.

-- Мне еще тут надо кое-что выяснить, я приеду позже, --

сказал он. -- Ваше отсутствие, мистер Фелпс, будет мне

своеобразной подмогой. Уотсон, вы меня очень обяжете, если по

приезде в Лондон тотчас отправитесь с нашим другом на

Бейкер-стрит и будете ждать меня там. К счастью, вы старые

школьные товарищи -- вам будет о чем поговорить. Мистер Фелпс

пусть расположится на ночь в моей спальне. Я буду к завтраку --

поезд приходит на вокзал Ватерлоо в восемь.

-- А как же с нашим расследованием в Лондоне? -- уныло

спросил Фелпс.

-- Мы займемся этим завтра. Мне кажется, что мое

присутствие необходимо сейчас именно здесь.

-- Скажите в Брайарбрэ, что я надеюсь вернуться завтра к

вечеру! -- крикнул Фелпс, когда поезд тронулся.

-- Я вряд ли вернусь в Брайарбрэ, -- ответил Холмс и

весело помахал вслед поезду, уносившему нас в Лондон.

По пути мы с Фелпсом долго обсуждали этот неожиданный

маневр Холмса, но так и не могли ничего понять.

-- Наверно, он хочет выяснить кое-что в связи с

сегодняшним ночным происшествием. Был ли это действительно

взломщик? Лично я не верю, что это был обыкновенный вор. -- А

кто же это, по-вашему?

-- Можете считать, что это следствие нервной горячки, но у

меня такое чувство, будто вокруг меня плетется какая-то сложная

политическая интрига, заговорщики покушаются на мою жизнь. Хотя

зачем это им, я, хоть убейте, не понимаю. Можно подумать, что у

меня мания величия, так нелепо мое предположение. Но скажите:

зачем было вору взламывать окно спальни, где совершенно нечем

поживиться, и зачем ему такой длинный нож? -- А может, это

простая отмычка? -- О нет! Это был нож. Я отчетливо видел, как

блестело лезвие.

-- Но скажите ради бога, кто может питать к вам такую

вражду? -- Если бы я знал!

-- Если то же думает Холмс, то тогда понятно, почему он

остался. Предположим, что ваша догадка правильная. Тогда Холмс

сегодня ночью выследит покушавшегося на вас человека, а это

значительно облегчит поиски морского договора. Ведь нелепо

предполагать, что у вас есть сразу два врага -- один ворует у

вас документ, а другой покушается на вашу жизнь.

-- Но мистер Холмс сказал, что он не собирается

возвращаться в Брайарбрэ.

-- Я знаю его не первый день, -- сказал я. -- Холмс

никогда ничего не делает, не имея веских оснований. И мы

заговорили о другом.

Но день для меня выдался утомительный. Фелпс еще не совсем

оправился после своей болезни, обрушившееся на него несчастье

сделало его нервным и раздражительным. Тщетно я старался

развлечь его рассказами об Афганистане, Индии, занимал его

разговорами о последних политических новостях, делал все, чтобы

развеять его хандру.

Он то и дело возвращался к своему пропавшему договору,

высказывал предположения, что бы такое мог делать сейчас Холмс,

какие шаги предпринимает лорд Холдхэрст, гадал, что нового мы

узнаем завтра утром. Словом, к концу дня на него было жалко

смотреть, так он себя измучил.

-- Вы очень верите в Холмса? -- то и дело спрашивал он.

-- Он на моих глазах распутал не одно сложное дело. -- Но

такого сложного у него еще не бывало? -- Бывали и посложнее.

-- Но тогда не ставились на карту государственные

интересы?

-- Этого я не знаю. Но мне достоверно известно, что

услугами Шерлока Холмса для расследования очень важных дел

пользовались три королевских дома Европы.

-- Вы-то знаете его хорошо, Уотсон. Но для меня он

совершенно непостижимый человек, и я ума не приложу, как ему

удастся найти разгадку этого дела. Вы считаете, что на него

можно надеяться? Вы думаете, что он уверен в успешном

разрешении этого дела? -- Он мне ничего не сказал. -- Это

плохой признак.

-- Напротив. Я давно заметил, что, потеряв след, Холмс

обычно говорит об этом. А вот когда он вышел на след, но еще не

совсем уверен, что след ведет его правильно, он становится

особенно сдержанным. Ну, полноте, дорогой мой, не терзайте

себя, этим делу не поможешь. Идите лучше спать -- утро вечера

мудренее.

Наконец мне удалось уговорить Фелпса, и он лег, но я не

думаю, чтобы он спал в ту ночь, -- в таком он был возбуждении.

Его настроение передалось и мне, и я ворочался в постели до

глубокой ночи, вдумываясь в это странное дело, сочиняя сотни

версий, одну невероятнее другой. Почему Холмс остался в

Уокинге? Почему он попросил мисс Гаррисон не уходить из

"больничной палаты" весь день? Почему он так старался скрыть от

обитателей Брайарбрэ, что не едет в Лондон, а остается

поблизости? Я ломал себе голову, стараясь найти всем этим

фактам объяснение, пока наконец не уснул.

Проснулся я в семь часов и тотчас пошел к Фелпсу. Бедняга

очень осунулся после бессонной ночи и выглядел

усталым. Первым делом он спросил меня, не приехал ли

Холмс.

-- Он будет, когда обещал, -- ответил я. -- Ни минутой

раньше, ни минутой позже.

И я не ошибся: едва пробило восемь, как к подъезду

подкатил кеб, и из него вышел наш друг. Мы стояли у окна и

видели, что его левая рука перевязана бинтами, а лицо очень

мрачное и бледное. Он вошел в дом, но наверх поднялся не сразу.

-- У него вид человека, потерпевшего поражение, -- уныло

сказал Фелпс. Мне пришлось признать, что он прав. -- Но, может

быть, -- сказал я, -- ключ к делу следует искать здесь, в

городе. Фелпс застонал.

-- Я не знаю, с чем он приехал, -- сказал он, -- но я так

надеялся на его возвращение! А что у него с рукой? Ведь вчера

она не была завязана?

-- Вы не ранены. Холмс? -- спросил я, когда мой друг вошел

в комнату.

-- А, пустяки! Из-за собственной неосторожности получил

царапину, -- ответил он, поклонившись. -- Должен сказать,

мистер Фелпс, более сложного дела у меня еще не было.

-- Я боялся, что вы найдете его неразрешимым. -- Да, с

таким я еще не сталкивался. -- Судя по забинтованной руке, вы

попали в переделку, -- сказал я. -- Вы не расскажете, что

случилось?

-- После завтрака, дорогой Уотсон, после завтрака! Не

забывайте, что я проделал немалый путь, добрых тридцать миль, и

нагулял на свежем воздухе аппетит. Наверно, по моему объявлению

о кебе никто не являлся? Ну да ладно, подряд несколько удач не

бывает.

Стол был накрыт, и только я собирался позвонить, как

миссис Хадсон вошла с чаем и кофе. Еще через несколько минут

она принесла приборы, и мы все сели за стол: проголодавшийся

Холмс, совершенно подавленный Фелпс и я, преисполненный

любопытства.

-- Миссис Хадсон на высоте положения, -- сказал Холмс,

снимая крышку с курицы, приправленной кэрри. -- -Она не слишком

разнообразит стол, но для шотландки завтрак задуман недурно.

Что у вас там, Уотсон?

' -- Яичница с ветчиной, -- ответил я. -- Превосходно! Что

вам предложить, мистер Фелпс: курицу с приправой, яичницу?

-- Благодарю вас, я ничего не могу есть, -- сказал Фелпс.

-- Полноте! Вот попробуйте это блюдо. -- Спасибо, но я и в

самом деле не хочу. -- Что ж, -- сказал Холмс, озорно

подмигнув, -- надеюсь, вы не откажете в любезности и

поухаживаете за мной.

Фелпс поднял крышку и вскрикнул. Он побелел, как тарелка,

на которую он уставился. На ней лежал свиток синевато-серой

бумаги. Фелпс схватил его, жадно пробежал глазами и пустился в

пляс по комнате, прижимая свиток к груди и вопя от восторга.

Обессиленный таким бурным проявлением чувств, он вдруг упал в

кресло, и мы, опасаясь, как бы он не потерял сознание,

заставили его выпить бренди.

-- Ну, будет вам! Будет! -- успокаивал его Холмс,

похлопывая по плечу. -- С моей стороны, конечно, нехорошо так

внезапно обрушивать на человека радость, но Уотсон скажет вам:

я не могу удержаться от театральных жестов.

Фелпс схватил его руку и поцеловал ее. -- Да благословит

вас бог! -- вскричал он. -- Вы спасли мне честь!

-- Ну, положим, моя честь тоже была поставлена на карту,

-- сказал Холмс. -- Уверяю вас, мне так же неприятно не

раскрыть преступления, как вам не справиться с дипломатическим

поручением.

Фелпс положил драгоценный документ во внутренний карман

сюртука.

-- Я не осмеливаюсь больше отвлекать вас от завтрака, но

умираю от любопытства: как вам удалось добыть этот документ и

где он был?

Шерлок Холмс выпил чашку кофе, затем отдал должное яичнице

с ветчиной. Потом он встал, закурил трубку и уселся поудобнее в

кресло.

-- Я буду рассказывать вам все по порядку, -- начал Холмс.

-- Проводив вас на станцию, я совершил прелестную прогулку по

восхитительному уголку Суррея к красивой деревеньке, под

названием Рипли, где выпил в гостинице чаю и на всякий случай

наполнил свою флягу и положил в карман сверток с бутербродами.

Там я оставался до вечера, а потом направился в сторону Уокинга

и после захода солнца оказался на дороге, ведущей в Брайарбрэ.

Дойдя до усадьбы и подождав, пока дорога не опустеет --

по-моему, там вообще прохожих бывает не слишком много, -- я

перелез через забор в сад.

-- Но ведь калитка была не заперта! -- воскликнул Фелпс.

-- Да. Но в таких случаях я люблю быть оригинальным. Я

выбрал место, где стоят три елки, и под этим прикрытием перелез

через забор незаметно для обитателей дома. В саду, прячась за

кустами, я пополз -- чему свидетельство печальное состоящие

моих брюк -- к зарослям рододендронов, откуда очень удобно

наблюдать за окнами спальни. Здесь я присел на корточки и стал

ждать, как будут развиваться события.

Портьера в комнате не была опущена, и я видел, как мисс

Гаррисон сидела за столом и читала. В четверть одиннадцатого

она закрыла книгу, заперла ставни и удалилась. Я слышал, как

она захлопнула дверь, а потом повернула ключ в замке. -- Ключ?

-- удивился Фелпс.

-- Да, я посоветовал мисс Гаррисон, когда она пойдет

спать, запереть дверь снаружи и взять ключ с собой. Она точно

выполнила мои указания, и, разумеется, без ее содействия

документ не лежал бы сейчас в кармане вашего сюртука. Потом она

ушла, огни погасли, а я продолжал сидеть на корточках под

рододендроновым кустом.

Ночь была прекрасна, но тем не менее сидеть в засаде было

очень утомительно. Конечно, в этом было что-то от ощущений

охотника, который лежит у источника, поджидая крупную дичь.

Впрочем, ждать мне пришлось очень долго... почти столько же,

Уотсон, сколько мы с вами ждали в той комнате смерти, когда

расследовали историю с "пестрой лентой". Часы на церкви в

Уокинге били каждую четверть часа, и мне не раз казалось, что

они остановились. Но вот наконец часа в два ночи я вдруг

услышал, как кто-то тихо-тихо отодвинул засов и повернул в

замке ключ. Через секунду дверь для прислуги отворилась, и на

пороге, освещенный лунным светом, показался мистер Джозеф

Гаррнсон.

Джозеф! -- воскликнул Фелпс. -- Он был без шляпы, но

запахнут в черный плащ, которым мог при малейшей тревоге

мгновенно прикрыть лицо. Он пошел на цыпочках в тени стены, а

дойдя до окна, просунул нож с длинным лезвием в щель и поднял

шпингалет. Затем он распахнул окно, сунул нож в щель между

ставнями, сбросил крючок и открыл их.

Со своего места я прекрасно видел, что делается внутри

комнаты, каждое его движение. Он зажег две свечи, которые

стояли на камине, подошел к двери и завернул угол ковра. Потом

наклонился и поднял квадратную планку, которой прикрывается

доступ к стыку газовых труб, -- здесь от магистрали

ответвляется труба, снабжающая газом кухню, которая находится в

нижнем этаже. Сунув руку в тайник, Джозеф достал оттуда

небольшой бумажный сверток, вставил планку на место, отвернул

ковер, задул свечи и, спрыгнув с подоконника, попал прямо в мои

объятия, так как я уже ждал его у окна.

Я не представлял себе, что господин Джозеф может оказаться

таким злобным. Он бросился на меня с ножом, и мне пришлось

дважды сбить его с ног и порезаться о его нож, прежде чем я

взял верх. Хоть он и смотрел на меня "убийственным" взглядом

единственного глаза, который еще мог открыть после того, как

кончилась потасовка, но уговорам моим все-таки внял и документ

отдал. Овладев документом, я отпустил Гаррисона, но сегодня же

утром телеграфировал Форбсу все подробности этой ночи. Если он

окажется расторопным и схватит эту птицу, честь ему и хвала! Но

если он явится к опустевшему уже гнезду -- а я подозреваю, что

так оно и случится, -- то правительство от этого еще и

выиграет. Я полагаю, что ни лорду Холдхэрсту, ни мистеру Перси

Фелпсу совсем не хотелось бы, чтобы это дело разбиралось в

полицейском суде.

-- Господи! -- задыхаясь, проговорил наш клиент. --

Скажите мне, неужели украденный документ в течение всех этих

долгих десяти недель, когда я находился между жизнью и смертью,

был все время со мной в одной комнате? ~ Именно так и было.

-- А Джозеф! Подумать только -- Джозеф оказался негодяем и

вором!

-- Гм! Боюсь, что Джозеф -- человек гораздо более сложный

и опасный, чем об этом можно судить по его внешности. Из его

слов, сказанных мне ночью, я понял, что он по неопытности

сильно запутался в игре на бирже и готов был пойти на все,

чтобы поправить дела. Как только представился случай, он,

будучи эгоистом до мозга костей, не пощадил ни счастья своей

сестры, ни вашей репутации.

Перси Фелпс поник в своем кресле. -- Голова идет кругом!

-- сказал он. -- От ваших слов мне становится дурно.

-- Раскрыть это дело было трудно главным образом потому,

-- заметил своим менторским тоном Холмс, -- что скопилось

слишком много улик. Важные улики были погребены под кучей

второстепенных. Из всех имеющихся фактов надо было отобрать те,

которые имели отношение к преступлению, и составить из них

картину подлинных событий. Я начал подозревать Джозефа еще

тогда, когда вы сказали, что он в тот вечер собирался ехать

домой вместе с вами и, следовательно, мог, зная хорошо

расположение комнат в здании министерства иностранных дел,

зайти за вами по пути. Когда я услышал, что кто-то горит

желанием забраться в вашу спальню, в которой спрятать

что-нибудь мог только Джозеф (вы в самом начале рассказывали,

как Джозефа выдворили из нее, когда вернулись домой с

доктором), мое подозрение перешло в уверенность. Особенно когда

я узнал о попытке забраться в спальню в первую же ночь, которую

вы провели без сиделки. Это означало, что непрошеный гость

хорошо знаком с расположением дома. -- Как я был слеп!

-- Я подумал и решил, что дело обстояло так: этот Джозеф

Гаррисон вошел в министерство со стороны Чарльз-стрит и, зная

дорогу, прошел прямо в вашу комнату тотчас после того, как вы

из нее вышли. Не застав никого, он быстро позвонил, и в то же

мгновение на глаза ему попался документ, лежавший на столе.

Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что случай дает

ему в руки документ огромной государственной важности. В

мгновенье ока он сунул документ в карман и вышел. Как вы

помните, прежде чем сонный швейцар обратил ваше внимание на

звонок, прошло несколько

минут, и этого было достаточно, чтобы вор успел скрыться.

Он уехал в Уокинг первым же поездом н, приглядевшись к

своей добыче и уверившись, что она в самом деле чрезвычайно

ценна, спрятал ее, как ему показалось, в очень надежное место.

Дня через два он намеревался в:1нть ее оттуда и отвести во

французское посольство пли с другое место, где, по его мнению,

ему дали бы большие деньги. Но дело получило неожиданный

оборот. Его без предупреждения выпроводили из собственной

комнаты, и с тех пор в ней всегда находились по крайней мере

два человека, что мешало ему забрать свое сокровище. Это,

по-видимому, страшно бесило его. И вот наконец удобный случай

представился. Он попытался забраться в комнату, но ваша

бессонница расстроила его планы. Наверно, вы помните, что в тот

вечер вы не выпили своего успокоительного лекарства. -- Помню.

-- Я полагаю, что Джозеф принял меры, чтобы лекарство

стало особенно эффективным, и вполне полагался на ваш глубокий

сон. Я, разумеется, понял, что он повторит попытку, как только

будет возможность сделать это без риска. И тут вы покинули

комнату. Чтобы он не упредил нас, я целый день продержал в ней

мисс Гаррисон. Затем, внушив ему мысль, что путь свободен, я

занял свой пост. Я уже знал, что документ скорее всего

находится в комнате, но не имел никакого желания срывать в

поисках его всю обшивку и плинтусы. Я позволил ему взять

документ из тайника и таким образом избавил себя от неимоверных

хлопот. Есть еще какие-нибудь неясности?

-- Почему в первый раз он полез в окно, -- спросил я, --

когда мог проникнуть через дверь?

-- До двери ему надо было идти мимо семи спален. Легче

было пройти по газону. Что еще?

-- Но не думаете же вы, -- спросил Фелпс, -- что он

намеревался убить меня? Нож ему нужен был только как

инструмент.

-- Возможно, -- пожав плечами, ответил Холмс. -- Одно могу

сказать определенно: мистер Гаррисон -- такой джентльмен, на

милосердие которого я не стал бы рассчитывать ни в коем случае.

Москательщик на покое

В то утро Шерлок Холмс был настроен на

философско-меланхолический лад. Его живой, деятельной натуре

свойственны были такие резкие переходы.

-- Видели вы его? -- спросил он.

-- Кого? Старичка, который только что вышел от вас?

-- Его самого.

-- Да, мы с ним столкнулись в дверях.

-- И что вы о нем скажете?

-- Жалкое, никчемное, сломленное существо.

-- Именно, Уотсон. Жалкое и никчемное. Но не такова ли и

сама наша жизнь? Разве его судьба -- не судьба всего

человечества в миниатюре? Мы тянемся к чему-то. Мы что-то

хватаем. А что остается у нас в руках под конец? Тень. Или того

хуже: страдание.

-- Это один из ваших клиентов?

-- Пожалуй, что так. Его направили ко мне из

Скотленд-Ярда. Знаете, как врачи иной раз посылают неизлечимых

больных к знахарю. Они рассуждают так: сами мы ничего больше

сделать не можем, а больному все равно хуже не будет.

-- Что же у него стряслось?

Холмс взял со стола не слишком чистую визитную карточку.

-- Джозия Эмберли. В прошлом, по его словам, -- младший

компаньон фирмы "Брикфол и Эмберли", изготовляющей товары для

художников. Вы могли видеть эти имена на коробках с красками.

Эмберли сколотил небольшое состояние, и, когда ему исполнился

шестьдесят один год, вышел из дела, купил дом в Люишеме и

поселился там, чтобы насладиться отдыхом после долгих лет

неустанного труда. Всякий сказал бы, что этого человека ждет

обеспеченная и мирная старость.

-- Да, верно.

Холмc взял конверт, на котором были сделаны его рукой

какие-то пометки, и пробежал их глазами.

-- Ушел на покой в 1896 году, Уотсон. В начале 1897-го

женился. Жена на двадцать лет моложе его, притом недурна собой,

если не лжет фотография. Достаток, жена, досуг -- казалось бы,

живи да радуйся. Но не проходит двух лет, и он, как вы сами

видели, становится самым несчастным и убитым созданием, какое

только копошится под солнцем.

-- Но что случилось?

-- Старая история, Уотсон. Вероломный друг и ветреная

жена. У этого Эмберли, насколько можно судить, есть

одна-единственная страсть в жизни: шахматы. В Люишеме,

неподалеку от него, живет некий молодой врач, тоже завзятый

шахматист. Я вот записал его имя: доктор Рэй Эрнест. Эрнест был

частый гость в его доме, и если у него завязались близкие

отношения с миссис Эмберли, это только естественно -- вы

согласитесь, что наш незадачливый клиент не может похвастаться

внешней привлекательностью, каковы бы ни были его скрытые

добродетели. На прошлой неделе парочка скрылась в неизвестном

направлении. Мало того, в качестве ручного багажа неверная

супруга прихватила шкатулку старика, в которой хранилась

львиная доля всех его сбережений. Можно ли сыскать беглянку?

Можно ли вернуть деньги? Поглядеть, так банальная проблема, но

для Джозии Эмберли -- проблема жизненной важности.

-- Как же вы будете действовать?

-- Видите ли, мой милый Уотсон, при создавшемся положении

вещей надо прежде всего решить, как будете действовать вы,

если, конечно, вы согласны заменить меня. Вы знаете, что я

сейчас всецело занят делом двух коптских старейшин и сегодня

как раз жду его развязки. Мне, право же, не выкроить времени на

поездку в Люишем, а ведь улики, собранные по свежим следам,

имеют особую ценность. Старик всячески уговаривал меня

приехать, но я объяснил ему, в чем трудность. Он готов принять

вас вместо меня.

-- Я весь к вашим услугам, -- ответил я. -- Честно говоря,

не думаю, чтобы от меня была особая польза, но я рад буду

сделать все, что в моих силах.

Вот так и случилось, что в один прекрасный летний день я

отправился в Люишем, совсем не подозревая, что не пройдет и

недели, как событие, которое я ехал расследовать, будет с жаром

обсуждать вся Англия.

Лишь поздно вечером я вернулся на Бейкер-стрит с отчетом о

своей поездке. Худая фигура Холмса покоилась в глубоком кресле,

над его трубкой медленно свивалась кольцами струя едкого

табачного дыма, глаза были лениво полузакрыты -- можно было

подумать, что он дремлет, но стоило мне запнуться или допустить

неточность в рассказе, как опущенные веки приподнимались и

серые глаза, сверкающие и острые, как рапиры, пронизывали меня

пытливым взглядом.

-- Усадьба мистера Джозии Эмберли зовется "Уютное", --

начал я. -- Я думаю, Холмс, она возбудила бы ваш интерес. Дом

похож па обедневшего аристократа, который вынужден ютиться

среди простолюдинов. Вам ведь такие места знакомы: однообразные

кирпичные дома, унылые провинциальные улицы -- и вдруг прямо в

гуще всего этого -- такая старинная усадьба, крохотный островок

древней культуры и уюта за высокой, растрескавшейся от солнца

стеной, испещренной лишайниками и покрытой мохом, стеной,

которая...

-- Без поэтических отступлений, Уотсон, -- строго перебил

меня Холмс. -- Все ясно: высокая кирпичная стена.

-- Совершенно верно. Мне бы не догадаться, что это и есть

"Уютною, да благо я спросил какого-то зеваку, который

прохаживаются по улице и курил. Высокий такой брюнет с большими

усами и военной выправкой. В ответ он кивком указал нужный мне

дом и почему-то окинул меня пристальным, испытующим взглядом.

Это припомнилось мне немного спустя.

Едва ступив за ворота, я увидел, что ко мне спешит по

аллее мистер Эмберли. Еще утром я заметил в нем что-то

необычное, хотя видел его лишь мельком, теперь же, при свете

дня, его внешность показалась мне еще более странной.

-- Я, разумеется, и сам постарался изучить ее, -- вставил

Холмс. -- Но все-таки интересно узнать, каковы ваши

впечатления.

-- Он выглядит так, будто забота в буквальном смысле слова

пригнула его к земле. Спина его сгорблена, словно под бременем

тяжкой ноши. Однако он вовсе не так немощен, как кажется на

первый взгляд: плечи и грудь у него богатырские, хотя

поддерживают этот мощный торс сухие, тонкие ноги.

-- Левый ботинок морщит, правый -- девственно гладок.

-- Этого я не заметил.

-- Вы, разумеется, нет. Зато от меня не укрылось, что у

него искусственная нога. Однако продолжайте.

-- Меня поразили эта пряди сивых волос, которые змеились

из-под его ветхой соломенной шляпы, это исступленное, неистовое

выражение изрезанного глубокими морщинами лица.

-- Очень хорошо, Уотсон. Что он говорил?

-- Он принялся взахлеб рассказывать мне историю своих

злоключений. Мы шли вдвоем по аллее, и я, разумеется, во все

глаза смотрел по сторонам. Сад совершенно не ухожен, весь

заглох, все растет, как придется, повинуясь велению природы, а

не искусству садовника. Как только приличная женщина могла

терпеть такое положение вещей -- ума не приложу. Дом тоже

запущен до последней степени. Бедняга, видно, и сам это

чувствует и пытается как-то поправить дело. Во всяком случае, у

него в левой руке была толстая кисть, а посреди холла стояла

большая банка с зеленой краской. До моего прихода он занимался

тем, что красил двери и оконные рамы.

Он повел меня в свой обшарпанный кабинет, и мы долго

беседовали. Конечно, он был огорчен, что вы не приехали сами.

Он сказал: "Да я и не слишком надеялся, в особенности после

того, как понес столь тяжелый материальный урон, что моя

скромная особа сможет серьезно привлечь к себе внимание такого

знаменитого человека, как мистер Шерлок Холмс".

Я стал уверять его, что финансовая сторона вопроса тут

вовсе ни при чем.

"Да, конечно, -- отозвался он, -- он этим занимается из

любви к искусству, но, возможно, в моем деле для него как раз

нашлось бы кое-что интересное. Хотя бы в смысле изучения

человеческой природы, доктор Уотсон, ведь какая черная

неблагодарность! Разве я хоть раз отказал ей в чем-нибудь?

Разве есть еще женщина, которую бы так баловали? А этот молодой

человек -- я бы и к собственному сыну так не относился. Он был

здесь, как у себя дома. И посмотрите, как они со мной обошлись!

Ах, доктор Уотвон, какой это ужасный, страшный мир!".

В таком духе он изливался мне час, а то и больше. Он,

оказывается, ничего не подозревал об интрижке. Жили они с женой

одиноко, только служанка приходила каждое утро и оставалась до

шести часов. В тот памятный день старик Эмберли, желая

доставить удовольствие жене, взял два билета в театр Хеймаркет,

на балкон. В последний момент миссис Эмберли пожаловалась на

головную боль и отказалась ехать. Он поехал один. Сомневаться в

том, что это, правда, по-видимому, нет оснований: он показывал

мне неиспользованный билет, который предназначался жене.

-- Любопытно, весьма любопытно, -- заметил Холмс,

слушавший, казалось, с возрастающим интересом. -- Продолжайте,

Уотсон, прошу вас. Я нахожу ваш рассказ крайне интересным. Вы

видели этот билет собственными глазами? Номер места случайно не

запомнили?

-- Представьте себе, запомнил, -- не без гордости ответил

я. -- Номер оказался тот же, что был у меня когда-то в школьной

раздевалке: тридцать первый. Вот он и застрял у меня в голове.

-- Великолепно, Уотсон! У него самого, стало быть, место

было либо тридцатое, либо тридцать второе?

-- Ну, конечно, -- чуть озадаченно подтвердил я. -- В ряду

"Б.

-- Просто прекрасно. Что еще он вам говорил?

-- Он показал мне свою, как он выразился, кладовую.

Кладовая сама настоящая, как в банке. Железная дверь, железная

штора на окне, никаком взломщику не забраться, как он

утверждает. Но у жены оказался второй ключ, и она вместе со

своим возлюбленным унесла оттуда не много и мало -- тысяч семь

фунтов в ассигнациях и ценных бумагах.

-- Ценных бумагах? Как же они смогут обратить их в деньги:

-- Эмберли сказал, что оставил в полиции опись этих бумаг

надеется, что продать их не удастся. В тот день он вернулся из

театра около двенадцати ночи и увидел, что кладовая ограблена,

дверь и окно открыты, а беглецов и след простыл. Никакого

письма, никакой записки -- и ни слуху ни духу с тех пор. Он

сразу же дал знать в полицию.

Холмс на несколько минут погрузился в раздумье.

-- Вы говорите, он что-то красил в доме. Что именно?

-- При мне он красил коридор. А дверь и деревянные части

комнаты, о которой я говорил, уже закончил.

-- Вам не кажется, что для человека в подобной ситуации

это несколько необычное занятие?

-- "Надо же чем-то занять себя, чтобы сердце не так

саднило" -- это его собственное объяснение. Разумеется, это

странный способ отвлечься, так ведь на то он и вообще человек

со странностями. При мне разорвал фотографию своей жены --

разорвал яростно, в совершенном беспамятстве, с воплем: "Чтобы

глаза мои больше не видели ее мерзкое лицо".

-- И это все, Уотсон?

-- Нет, есть еще одна вещь, и она поразила меня больше

всего. Обратно я уезжал со станции Блэкхит. Сел в поезд, и

только он тронулся, как я увидел, что в соседний вагон вскочил

какой-то мужчина. Вы знаете, Холмс, какая у меня память на

лица. Так вот, это определенно был тот высокий брюнет, к

которому я обратился на улице. На Лондонском мосту я заметил

его снова, а потом он затерялся в толпе. Но я уверен, что он

меня выслеживал.

-- Да-да! -- сказал Холмс. -- Конечно! Так вы говорите,

высокий брюнет с большими усами и в очках с дымчатыми стеклами?

-- Холмс, вы чародей. Он действительно был в дымчатых

очках, но ведь я об этом не говорил!

-- А в галстуке -- масонская булавка?

-- Холмс!

-- Это так просто, милый Уотсон. Впрочем, перейдем к тому,

что имеет непосредственное отношение к делу. Должен вам

признаться: эта история, на первый взгляд до того простая, что

мне вряд ли стоило ею заниматься, с каждой минутой приобретает

совсем иной характер. Правда, во время вашей поездки все самое

важное осталось вами не замеченным, но даже то, что само

бросилось вам в глаза, наводит на серьезные размышления.

-- Что осталось незамеченным?

-- Не обижайтесь, дружище. Вы знаете, я совершенно

беспристрастен. Вы справились со своей задачей как нельзя

лучше. Многие и этого бы не сумели. Но кое-какие существенные

частности вы явно упустили. Что думают об этом Эмберли и его

жене соседи? Разве это не важно? Какой славой пользуется доктор

Эрнест? Что он, и впрямь такой отчаянный ловелас? При вашем

врожденном обаянии, Уотсон, каждая женщина вам сообщница и

друг. Почему я не слышу, что думает барышня на почте и супруга

зеленщика? Как естественно вообразить себе такую картину: вы

нашептываете комплименты молодой кельнерше из "Синего якоря", а

взамен получаете сухие факты. И все это пропало втуне.

-- Это еще не поздно сделать.

-- Это уже сделано. С помощью телефона и Скотленд-Ярда я

обычно имею возможность узнавать самое необходимое, не выходя

из этой комнаты. Кстати сказать, полученные мною сведения

подтверждают рассказ старика. В городишке он слывет скрягой, с

женой был требователен и строг. Что он держал в этой своей

кладовой крупную сумму денег -- свэтая правда. Правда и то, что

доктор Эрнест, молодой холостяк, играл с Эмберди в шахматы, а с

его женой, вероятно, играл в любовь. Кажется, все яснее ясного,

и больше говорить не о чем, и все-таки... все-таки!..

-- В чем же тут загвоздка?

-- В моем воображении, быть может. Что ж, пусть она там и

останется, Уотсон. А мы с вами спасемся от серой повседневности

этого мира сквозь боковую дверцу -- музыку. В Альберт-Холле

сегодня поет Карина. Мы как раз успеем переодеться, пообедать и

подадимся наслаждению.

Наутро я встал рано, но крошки от гренков и скорлупа от

пары яиц на столе свидетельствовали о том, что мой друг

поднялся еще раньше. Здесь же, на столе, я обнаружил второпях

нацарапанную записку:

"Милый Уотсон! Мне хотелось бы навести еще кое-какие

справки относительно мистера Джозии Эмберли. Когда я их получу,

мы со спокойной душой будем считать это дело законченным, а

быть может, и нет. Я только просил бы Вас быть поблизости часа

в три, так как не исключено, что Вы мне можете понадобиться.

Ш. Х.".

Полдня я не видел Холмса, но в назначенный час он

вернулся, серьезный, озабоченный, занятый своими мыслями. В

такие минуты лучше было к нему не подступаться.

-- Эмберли еще не приходил?

-- Нет.

-- Значит, придет. Я его жду.

Ждать пришлось недолго: старик не замедлил явиться: на

хмуром лице его явственно обозначились тревога и недоумение.

-- Я тут получил телеграмму, мистер Холмс, и что-то никак

не могу в ней разобраться.

Он протянул Холмсу телеграмму, и тот прочел ее вслух:

"Немедленно приезжайте. Располагаю сведениями вашей

недавней пропаже.

Элман. Дом священника".

-- Отправлена в два десять из Малого Пэрлингтона, --

сказал Холмс. -- Малый Пэрлингтон находится, если не ошибаюсь,

в Эссексе, недалеко от Фринтона. Что ж, надо ехать, не

откладывая. Пишет явно лицо ответственное, как-никак приходский

священник. Минуточку -- где мой Крокфорд1? Ага, вот он: "Дж. К.

Элман, магистр искусств, объединенный приход Моссмур -- Малый

Пэрлингтон". Посмотрите расписание поездов, Уотсон.

-- Ближайший -- в пять двадцать с Ливерпуль-стрит.

-- Превосходно. Вам бы тоже лучше съездить с ним, Уотсон.

Ему может понадобиться помощь или совет. Ясно, что близится

решающий момент в этой истории.

Наш клиент, однако, не выказывал ни малейшей охоты

отправиться в путь.

-- Но это же совершенная нелепость, мистер Холмс, --

сказал он. -- Что может знать о случившемся этот человек?

Напрасная грата времени и денег.

-- Если б ему не было что-то известно, он не стал бы

посылать вам телеграмму. Немедленно сообщите ему, что

выезжаете.

-- Я, вероятно, все-таки не поеду.

Холмс принял самый суровый вид, на какой был способен.

-- И у полиции и у меня, мистер Эмберли, создастся самое

неблагоприятное впечатление, если вы откажетесь воспользоваться

возможностью, которая сама идет к вам в руки. Нам может

показаться, что вы не слишком заинтересованы в успешном исходе

расследования.

Это предположение, видимо, привело нашего клиента в ужас.

-- Господи, если вы так на это смотрите, я непременно

поеду! -- воскликнул он. -- Просто на первый взгляд глупо

рассчитывать, что этот пастор что-нибудь может знать. Но раз вы

так считаете...

-- Да, считаю, -- многозначительно сказал Холмс, и вопрос

был решен. Прежде чем мы вышли из комнаты, Холмс отвел меня в

сторону и дал краткое наставление, из которого видно было, что

он придает серьезное значение этой поездке.

-- Во что бы то ни стало, -- сказал он, -- проследите за

тем, чтобы он действительно поехал. Если он, паче чаяния,

улизнет или вернется с дороги, бегите на ближайший телефон и

передайте мне одно-единственное слово: "Удрал". Я распоряжусь,

чтобы мне сообщили, где бы я ни находился.

До местечка Малый Пэрлингтон не так-то просто добраться:

оно расположено на боковой ветке. От дороги у меня остались не

слишком приятные воспоминания: погода стояла жаркая, поезд полз

медленно, мой попутчик был угрюм и молчалив и если раскрывал

рот, то лишь затем, чтобы отпустить язвительное замечание

насчет того, в какую пустую затею мы ввязались. Когда мы,

наконец, сошли с поезда, пришлось ехать еще две мили до

пасторского дома, где нас принял в своем кабинете

представительный, важный, слегка напыщенный священник. Перед

ним лежала наша телеграмма.

-- Итак, джентльмены, чем могу быть полезен? -- спросил

он.

-- Мы приехали в ответ на вашу телеграмму, -- объяснил я.

-- Телеграмму? Я никакой телеграммы не посылал.

-- Я говорю о телеграмме, которую вы прислали мистеру

Джозии Эмберли, насчет его жены и денег.

-- Если это шутка, сэр, то в весьма дурном вкусе, --

сердито сказал пастор. -- Я никогда не слышал про джентльмена,

чье имя вы назвали, и никому не посылал телеграммы.

Мы с Эмберли обменялись удивленными взглядами.

-- Быть может, произошла ошибка, -- настаивал я. --'У вас

случайно не два прихода? Вот телеграмма, подпись -- "Элман",

адрес -- "Дом священника".

-- Здесь только один приход, сэр, и только один пастор.

Что же до вашей телеграммы, то это возмутительная фальшивка,

происхождением которой непременно займется полиция. А пока не

вижу причин затягивать далее нашу беседу.

Так мы с мистером Эмберли очутились на обочине дороги в

деревушке Малый Пэрлингтон, захолустнее которой, наверное, не

сыскать во всей Англии. Мы направились на телеграф, но там было

уже закрыто. К счастью, в маленькой привокзальной гостинице

оказался телефон, и я связался с Холмсом, который был удивлен

не меньше нас, узнав об исходе нашей поездки.

-- Поразительно! -- сказал далекий голос в трубке. -- В

высшей степени странно! Я очень боюсь, милый Уотсон, что

сегодня обратного поезда уже нет. Сам того не желая, я обрек

вас на муки захолустной гостиницы. Но ничего, Уотсон, зато вы

побудете на лоне природы. Природа и Джозия Эмберли -- вы

сможете вполне насладиться общением с ними. -- Я услышал его

суховатый смешок, прежде чем нас разъединили.

Я очень быстро убедился, что мой попутчик недаром слывет

скрягой. Сначала он сетовал на дорожные расходы, настоял, чтобы

мы ехали третьим классом, а теперь шумно возмущался тем, что

придется платить еще и за гостиницу. Когда на другое утро мы

наконец прибыли в Лондон, трудно сказать, кто из нас был в

худшем расположении духа.

-- Советую вам зайти по дороге на Бейкер-стрит, -- сказал

я. -- Мистер Холмс, возможно, захочет дать какие-то новые

указания.

-- Если в них столько же проку, сколько в старых, они не

многого стоят, -- злобно огрызнулся Эмберли. Тем не менее он

последовал за мной. Я заблаговременно уведомил Холмса

телеграммой о времени нашего приезда, но он оставил нам

записку, что уехал в Люишем и будет дожидаться нас там. Это

была неожиданность, а еще большая ждала нас в гостиной нашего

клиента: Холмс оказался не один. Рядом с ним сидел строгий

мужчина с непроницаемым лицом -- брюнет в дымчатых очках и с

большой масонской булавкой в галстуке.

-- Это мой друг мистер Баркер, -- представил его Холмс. --

Он тоже занимался вашим делом, мистер Джозия Эмберли, хотя и

независимо от меня. Но оба мы хотим задать вам один и тот же

вопрос.

Мистер Эмберли тяжело опустился на стул. Он почуял

недоброе. Я понял это по тому, как у него забегали глаза и

судорожно задергалось лицо.

-- Какой вопрос, мистер Холмс?

-- Только один: куда вы дели трупы?

Эмберли с хриплым воплем вскочил на ноги, судорожно хватая

воздух костлявыми руками. Рот у него открылся; он был похож

сейчас на какую-то жуткую хищную птицу. В мгновение ока Джозия

Эмберли предстал перед нами в своем истинном обличье: злобным

чудовищем с душой, такой же уродливой, как тело. Он рухнул

обратно на стул и прикрыл рот ладонью, как бы подавляя кашель.

Холмс, словно тигр, прыгнул на него и вцепился ему в глотку,

силой пригнув его голову вниз. Из разомкнувшихся в удушье губ

выпала белая таблетка.

-- Не пытайтесь сократить себе путь, Джозия Эмберли. Дела

надо делать пристойно и в установленном порядке. Что скажете,

Баркер?

-- Я оставил кэб у ворот, -- отозвался наш немногословный

знакомец.

-- До участка всего несколько сот ярдов. Отправимся

вдвоем. Вы можете остаться здесь, Уотсон. Я вернусь через

полчаса.

В мощном теле старого москательщика таилась львиная сила,

но в руках таких опытных конвоиров он был беспомощен. Как он ни

извивался, стараясь вырваться, его втащили в кэб, и я остался

нести одинокую вахту в этом зловещем доме. Но и получаса не

прошло, как вернулся Холмс в сопровождении молодого,

щеголеватого инспектора полиции.

-- Я оставил Баркера завершить все формальности, -- сказал

Холмс. -- Вы ведь в первый раз видите Баркера, Уотсон. Это мой

ненавистный соперник и конкурент с того берега Темзы. Когда вы

упомянули про высокого брюнета, мне уже нетрудно было довершить

картину. У него на счету не одно удачное дело, верно,

инспектор?

-- Да, он не раз встречался на нашем пути, -- сдержанно

отозвался инспектор.

-- Не отрицаю, он использует недозволенные методы, как и я

сам. Недозволенное, знаете, порой очень выручает. Вам,

например, с вашим непременным предупреждением: "Все, что бы вы

ни сказали, может быть использовано против вас", -- ни за что

не удалось бы фактически вырвать у этого прохвоста признание.

-- Быть может, и так, мистер Холмс. Но мы все равно

добиваемся своего. Неужели вы думаете, что мы не составили

собственного мнения об этом деле и не настигли бы преступника?

Вы уж извините, но как нам не чувствовать себя задетыми, когда

вы с вашими запретными для нас методами вырываетесь вперед и

пожинаете все лавры!

-- Ничего подобного не произойдет, Маккиннон. Обещаю вам,

что с этой минуты я буду держаться в тени, а что касается

Баркера, он делал лишь то, что я ему указывал.

Инспектор заметно повеселел.

-- Это очень благородно с вашей стороны, мистер Холмс. Для

вас осуждение и похвала значат очень мало, а ведь мы совсем в

другом положении, особенно когда нам начинают задавать вопросы

газетчики.

-- Совершенно справедливо. Но так как задавать вам вопросы

они наверняка будут в любом случае, то не мешает иметь наготове

ответы. Что вы скажете, например, если какой-нибудь смышленый и

расторопный репортер спросит, какие именно улики пробудили в

вас подозрение и в конце концов дали возможность установить

подлинные факты?

Инспектор замялся.

-- Подлинными фактами мы пока что не располагаем, мистер

Холмс. Вы говорите, что арестованный в присутствии трех

свидетелей покушался на самоубийство и тем самым фактически

признал себя виновным в убийстве своей жены и ее возлюбленного.

Вам известны еще какие-нибудь факты?

-- Вы отдали приказ произвести обыск?

-- Сейчас прибудут три полисмена.

-- Тогда скоро в вашем распоряжении будет самый бесспорный

из всех фактов. Трупы, несомненно, где-то поблизости. Осмотрите

погреба и сад. На то, чтобы проверить наиболее подозрительные

места, вам потребуется не так уж много времени. Дом старый,

водопроводные трубы новые. Где-то должен быть заброшенный

колодец. Попытайте счастья там.

-- Но как вы обо всем узнали? И как он это сделал?

-- Сначала я расскажу, как он это сделал, а уж потом дам

объяснение, на которое вправе рассчитывать и вы и в еще большей

степени мой долготерпеливый друг, оказавший мне неоценимую

помощь. Но прежде всего мне хотелось бы дать вам представление

о том, каков склад ума этого человека. Он очень необычен --

настолько, что преступника, по всей вероятности, ждет не

виселица, а Бродмур2. Эмберли в избытке наделен такими чертами

натуры, которые в нашем представлении гораздо более свойственны

средневековому итальянцу, нежели англичанину наших дней. Это

был жалкий скупец, он так замучил жену своим крохоборством, что

она стала легкой добычей для любого искателя приключений,

каковой и не замедлил явиться в образе этого

медикуса-шахматиста Эрнеста. Эмберли играл в шахматы

превосходно -- характерная примета человека, способного

замышлять хитроумные планы, Уотсон. Как все скупцы, он был

ревнив, и ревность переросла у него в манию. Были на то

основания, нет ли; но он заподозрил измену. Он задался целью

отомстить и принялся с дьявольской изобретательностью строить

план мести. Подойдите-ка сюда!

Уверенно, словно это был его собственный дом, Холмс повел

нас по коридору и остановился у открытой двери кладовой.

-- Фу! Как ужасно пахнет краской! -- воскликнул инспектор.

-- Это обстоятельство и послужило нам первой уликой, --

сказал Холмс. -- Можете поблагодарить доктора Уотсона, который

его заметил, не сумев, правда, сделать должные выводы. Оно-то и

навело меня на верный след. Зачем было этому человеку в такое

неподходящее время разводить в доме вонь? Очевидно, для того,

чтобы заглушить какой-то другой запах, который мог выдать вину,

возбудить подозрение. Затем явилась мысль о комнате, вот этой

самой, с железной дверью и железной шторой -- комнате, которую

можно закрыть герметически. Сопоставьте эти два факта -- куда

они ведут? Это я мог установить, только осмотрев дом самолично.

В том, что здесь кроется что-то серьезное, я уже не сомневался,

потому что успел навести справки в театре Хеймаркет и --

опять-таки благодаря наблюдательности доктора Уотсона --

выяснить, что в тот вечер ни тридцатое, ни тридцать второе

кресло в ряду "Б" на балконе не было занято. Следовательно,

Эмберли в театре не был и его алиби рухнуло. Он допустил грубый

промах, позволив моему дальновидному другу заметить номер

места, на котором должна была сидеть его жена. Теперь возник

вопрос, как осмотреть дом. Я послал своего агента в самую

глухую деревушку, какая была мне известна, и вызвал туда

Эмберли в такой час, чтобы он заведомо не успел вернуться. На

случай, если что-то пойдет не так, я дал ему в попутчики

доктора Уотсона. Имя достойного пастора было, разумеется, взято

из моего Крокфорда. Я говорю достаточно ясно?

-- Это неподражаемо, -- благоговейным голосом произнес

инспектор.

-- Теперь можно было не бояться, что мне помешают, и

спокойно лезть в чужой дом. Профессия взломщика всегда меня

соблазняла, и, вздумай я ее избрать, не сомневаюсь, что мне

удалось бы выдвинуться на этом поприще. Что же я обнаружил?

Видите -- вдоль плинтуса тянется газовая труба. Прекрасно. Она

поднимается вдоль стены, а вон там, в углу, имеется кран.

Труба, как вы видите, проведена в кладовую и доходит до вон той

лепной розы в центре потолка, где ее невидно под лепниной.

Конец ее оставлен открытым. В любой момент, открыв наружный

кран, комнату можно наполнить газом. Стоит повернуть рычаг до

предела, и любой, кто окажется в этой тесной комнатке при

закрытой двери и спущенной шторе, не продержится в сознании

даже двух минут. Какой дьявольской хитростью он заманил их

сюда, я не знаю, но, едва переступив порог, они оказались в его

власти.

Инспектор с интересом рассматривал газовую трубу.

-- Кто-то из наших людей говорил, что в доме пахнет газом,

-- сказал он. -- Но окно и дверь были, конечно, открыты, да и

краской уже попахивало. Он-то утверждал, будто начал красить

накануне происшествия. Но что же дальше, мистер Холмс?

-- Дальше произошел инцидент, несколько неожиданный для

меня самого. Рано на рассвете я уже спускался в сад из окна

буфетной, как вдруг чья-то рука схватила меня за шиворот и

чей-то голос произнес: "А ну, мошенник, чем ты здесь

занимаешься?" Когда мне удалось повернуть голову, передо мной

блеснули дымчатые очки моего друга и соперника мистера Баркера.

Это была забавная встреча, и мы оба не могли сдержать улыбки.

Выяснилось, что по просьбе родственников доктора Эрнеста он

тоже предпринял расследование и тоже пришел к выводу, что дело

нечисто. Ой уже несколько дней наблюдал за домом и взял на

заметку доктора Уотсона как явно подозрительное лицо,

посетившее усадьбу. Арестовать Уотсона он не мог, но когда у

него на глазах какой-то субъект вылез в сад из окна буфетной,

он не выдержал. Я, разумеется, рассказал ему, как обстоят дела,

и мы продолжали вести дело сообща.

-- Почему с ним? Почему не с нами?

-- Потому что я предполагал подвергнуть Эмберли небольшому

испытанию, которое и удалось так блестяще. Боюсь, что вы не

согласились бы зайти так далеко.

Инспектор улыбнулся.

-- Что ж, быть может, и нет. Итак, мистер Холмс, если я

верно вас понял, вы совершенно устраняетесь от участия в этом

деле и передаете нам весь ваш материал.

-- Разумеется. Это -- мое обычное правило.

-- Тогда я приношу вам благодарность от имени полиции.

Случай, как вы его толкуете, ясный. Трупы мы, вероятно,

обнаружим без труда.

-- Я покажу вам небольшое, но страшное вещественное

доказательство, -- продолжал Холмс. -- Я уверен, что Эмберли

его не заметил. Чтобы добиться успеха, инспектор, надо всегда

стараться поставить себя на место другого и вообразить, как

поступили бы вы сами. Тут требуется известная доля фантазии, но

это окупается.

Допустим, например, что вы заперты в этой комнатке, что

жить вам осталось не более двух минут, но вы хотите

расквитаться с извергом, который, возможно, еще издевается над

вами там, за дверью. Что бы вы в этом случае сделали?

-- Оставил бы письмо.

-- Правильно. Вы захотели бы рассказать людям о том, как

вы погибли. Писать на бумаге бессмысленно. Убийца найдет

записку. Но если написать на стене, это может прочесть кто-то

другой. Так глядите же! Над самым плинтусом красным химическим

карандашом выведено: "Нас у..." -- и все.

-- О чем же это говорит?

-- Видите -- от пола до надписи не более фута. Бедняга

писал это, лежа на полу, умирая. И, не успев дописать, лишился

сознания.

-- Он хотел написать: "Нас убили".

-- Именно так я и истолковал эту надпись. Так что если вы

найдете у убитого химический карандаш...

-- Поищем, можете не сомневаться. Ну, а как насчет ценных

бумаг? Ведь ясно, что никакой кражи не было. А между тем эти

акции у него действительно имелись. Мы проверили.

-- Он их надежно припрятал, будьте покойны. Когда вся

история с бегством стала бы забываться, он бы внезапно

обнаружил их и объявил, что виновники раскаялись и прислали

украденное обратно, а не то так обронили где-то по дороге.

-- Да, у вас на любой трудный вопрос готов ответ, --

сказал инспектор. -- Одного я не могу понять: ну, к нам он так

или иначе вынужден был обратиться, но зачем ему было идти к

вам?

-- Из чистого бахвальства! -- ответил Холмс. -- Он мнил

себя таким умником, был так уверен в себе, что вообразил, будто

его никому не побить. А потом он смог бы сказать недоверчивому

соседу: "Посмотрите -- чего я только не предпринимал! Я

обратился не только в полицию, но даже к Шерлоку Холмсу".

Инспектор рассмеялся.

-- Придется простить вам это "даже", мистер Холмс, --

сказал он. -- Такой искусной работы я не припомню.

Несколько дней спустя мой друг бросил мне на колени номер

выходящей два раза в месяц "Hope Суррей Обсервер". В ней под

множеством леденящих кровь заголовков -- от "Упырь из "Уютного"

до "Блестящий успех полицейского сыска" -- шел целый стол бец,

в котором впервые давалось последовательное изложение этого

дела. По заключительному абзацу можно судить о стиле, в котором

оно было написано:

"Редкостная проницательность, которую выказал инспектор

Маккиннон, заключив, что запах краски, возможно, призван

заглушить какой-то иной запах, например, запах газа; дерзкое

предположение, что кладовая могла оказаться камерой смерти, а

также последующее расследование, увенчавшееся находкой трупов в

заброшенном колодце, искусно замаскированном собачьей конурой,

будут жить в истории сыска как убедительный пример высокого

мастерства нашей полиции".

-- Ну, ничего, Маккиннон -- славный малый, -- со

снисходительной усмешкой промолвил Холмс. -- Советую

присовокупить это к нашим архивам, Уотсон. Когда-нибудь можно

будет рассказать правду об этой истории.

Примечания

1 Выдержавший много изданий справочник по английскому

духовенству и церквам.

2 Психиатрическая больница для преступников (в графстве

Беркшир).

     Одинокая велосипедистка

Годы с 1894 по 1901 были периодом очень напряженной

деятельности Шерлока Холмса. Пожалуй, ни одно трудное

расследование за эти восемь лет не обошлось без его совета.

Частные расследования, в которых он сыграл выдающуюся роль,

исчисляются сотнями, причем многие из них оказались чрезвычайно

запутанными и необычными. Каков итог этих лет? Множество

блестящих побед и несколько, увы, неизбежных неудач. Поскольку

я сохранил самые подробные записи всех дел и часто сам в них

участвовал, мне, естественно, трудно решить, что же наиболее

достойно опубликования. Я последую старому моему правилу:

отдавать предпочтение тем случаям, которые представляют интерес

не с точки зрения чудовищности преступления, а с точки зрения

тонкости и драматической неожиданности его раскрытия. Вот

почему мне хотелось бы описать дело мисс Вайолет Смит, одинокой

велосипедистки из Чарлингтона, и весьма интересное

расследование, неожиданно оборвавшееся трагедией. Я бы не

сказал, что дело это особенно ярко иллюстрировало удивительный

дар, снискавший моему другу заслуженную славу. Однако есть в

нем некоторые особенности, благодаря которым оно занимает

выдающееся место в хронике преступлений, из которых я черпаю

материал для моих настоящих очерков.

Вот записная книжка 1895 года. Да, впервые мы увидели мисс

Вайолет Смит в субботу 23 апреля. Я помню, что визит ее был

очень нежелателен для Холмса: он был всецело поглощен одним

сложным и загадочным делом -- преследованием, которому

подвергся Джон Винсент Хартен, известный табачный

фабрикант-миллионер. Холмс любил больше всего точную,

углубленную и сосредоточенную работу мысли и терпеть не мог,

когда его отвлекали от разбираемого дела. Но надо было обладать

особой черствостью, чтобы отказаться выслушать молодую

прекрасную женщину, высокую, стройную и гордую, как королева,

которая пришла к нам на Бейкер-стрит поздно вечером, умоляя

помочь ей. Холмс уверял ее, что он занят, но это было

бесполезно, ибо молодая дама, видимо, твердо решила, что не

уйдет, пока Холмс не выслушает ее, и выдворить ее можно было

разве что силой. Холмс смирился и, устало улыбаясь, предложил

прелестной посетительнице сесть и рассказать, что ее так

встревожило.

-- Уж, конечно, не здоровье! -- заключил Холмс, окинув ее

быстрым проницательным взглядом. -- У такой заядлой

велосипедистки плохого здоровья быть не может!

Та взглянула на свои ноги: действительно, край ботинка был

чуть-чуть стерт от частого соприкосновения с педалью

велосипеда.

-- Да, я много езжу на велосипеде, мистер Холмс, и это

имеет прямое отношение к цели моего визита.

Холмс подошел к ней и взял ее за руку (наша посетительница

не носила перчаток). Он стал рассматривать ее руку так

внимательно и бесстрастно, как ученый рассматривает редкого

представителя животного или растительного мира.

-- Вы, надеюсь, извините меня. Такова моя профессия, --

сказал он, опуская ее руку. -- Я чуть не ошибся: решил было,

что вы машинистка. Но, конечно, вы занимаетесь музыкой. Уотсон,

обратите внимание на сплющенные кончики пальцев. Характерно и

для пианиста и для машинистки. Но в вашем лице есть

одухотворенность. -- Холмс мягким движением повернул ее лицо к

свету. -- Машинисткам она несвойственна. Сомнений нет, наша

гостья занимается музыкой.

-- Да, мистер Холмс, я учительница музыки.

-- И живете за городом, судя по цвету лица.

-- Вы не ошиблись. Около Фарнема на границе с Сурреем.

-- Прекрасное место. У нас с ним связано много

воспоминаний. Помните, Уотсон, мы занимались там Арчибальдом

Стенфордом, подделавшим документы? Ну, хорошо. Расскажите нам,

мисс Вайолет, что же с вами случилось недалеко от Фарнема на

границе с графством Суррей?

Молодая дама изложила очень ясно и точно следующее весьма

странное происшествие.

-- Мой покойный отец, мистер Холмс, Джеймс Смит был

дирижером оркестра в одном театре. Когда он умер, у нас с мамой

не оказалось ни одного близкого человека, кроме моего дяди,

Ральфа Смита. Но он уехал в Африку двадцать пять лет назад, и

мы ничего о нем по сей день не знаем. После смерти отца мы

остались совершенно без средств. И вот однажды нам сказали что

в "Таймсе" напечатано объявление о том, что нас кто-то

разыскивает. Вы можете легко представить себе наше волнение. Мы

решили, что кто-то оставил нам наследство, и тут же отправились

к юристу, имя которого сообщалось в объявлении. У юриста нам

представили двух джентльменов, мистера Каррутерса и мистера

Вудли, -- они жили в Южной Африке и приехали домой погостить.

Эти джентльмены сказали нам, что дядя был их друг и что он умер

в совершенной нищете несколько месяцев назад в Иоганнесбурге.

Умирая, дядя просил их найти нас и помочь нам, если мы

нуждаемся. Нам показалось странным, что дядя Ральф, который

знать нас не хотел, когда был жив, вдруг, умирая, проявил такую

заботу. Однако мистер Каррутерс объяснил, что дядя услышал о

смерти брата только перед самой своей смертью и очень

беспокоился о нашей судьбе.

-- Простите, -- сказал Холмс, -- а когда произошел этот

разговор?

-- В декабре прошлого года -- четыре месяца назад.

-- Прошу вас, продолжайте.

-- Этот мистер Вудли сразу же вызвал у меня отвращение. Он

строил мне глазки -- пошлый молодой человек с одутловатым

лицом, рыжими усиками и прилизанными волосами. Он показался мне

омерзительным; я была уверена, что Сирил не одобрил бы такое

знакомство.

-- Его зовут Сирил? -- сказал Холмс, улыбаясь.

Молодая посетительница покраснела и засмеялась.

-- Да, мистер Холмс, его зовут Сирил Мортон. Он

инженер-электрик, и, надеюсь, мы обвенчаемся в конце лета.

Господи, но как же так получилось, что я о нем заговорила? Я

только хотела сказать, что этот мистер Вудли показался мне

отвратительным, а мистер Каррутерс, который был гораздо старше,

производил скорее приятное впечатление. Темноволосый. Цвет лица

желтоватый, нездоровый. Чисто выбрит. У него хорошие манеры и

приятная улыбка. Он почти все время молчал, спросил только,

какие у нас средства остались после смерти отца, и, узнав, что

нам совсем не на что жить, предложил, чтобы я учила музыке его

единственную дочь десяти лет. Я ответила, что мне не хочется

оставлять мать одну, но он сказал, что на субботу и воскресенье

я могу ездить домой. Он будет платить мне сто гиней в год --

очень, конечно, хорошие деньги. В конце концов я согласилась и

отправилась жить в Чилтерн-Грэйндж, в шести милях от Фарнема.

Мистер Каррутерс был вдов, хозяйство вела экономка, очень

почтенная пожилая женщина -- миссис Диксон. Девочка была просто

прелесть. Словом, все оборачивалось наилучшим образом. Сам

мистер Каррутерс был очень мил, любил музыку, и вечера поэтому

проходили очень приятно. А каждую субботу я уезжала домой в

город.

Первым облачком, омрачившим мою жизнь, был приезд мистера

Вудли, того самого молодого человека с рыжими усиками. Он

приехал на неделю, но эта неделя показалась мне длиннее, чем

три месяца! Он был ужасный человек, всем грубил и всех тиранил,

но хуже всего было его отношение ко мне. Он ухаживал за мной

самым настойчивым, самым пошлым образом, без конца хвалился

своим богатством, повторял, что если бы я вышла за него замуж,

то у меня были бы лучшие бриллианты в Лондоне, и наконец, когда

я объявила ему, что не желаю иметь с ним ничего общего, он

обнял меня, несмотря на мое сопротивление, и поклялся, что не

отпустит, пока я его не поцелую. Он был страшно силен, и я не

могла вырваться из его объятий. К счастью, тут вошел мистер

Каррутерс и буквально оттащил его от меня, после чего нахал

набросился на хозяина дома, сбил его с ног и ударил по лицу. На

этом пребывание мистера Вудли в доме в качестве гостя

закончилось. Мистер Каррутерс извинился передо мной на

следующий день и уверил меня, что никогда впредь я не

подвергнусь подобному унижению, -- он позаботится об этом.

Действительно, мистер Вудли с тех пор исчез.

Теперь, мистер Холмс, я перехожу к событию, которое

побудило меня обратиться к вам за советом. Каждую субботу я

езжу на станцию Фарнем на велосипеде, чтобы успеть на поезд

12.22. Дорога от Чилтерн-Грэйндж до станции безлюдна, а

особенно она безлюдна там, где с одной стороны Чарлингтонская

пустошь, а с другой -- леса вокруг Чарлингтон-холла. Этот

участок дороги тянется больше мили, и трудно себе представить

более пустынную местность. Редко-редко встретишь телегу или

одиноко бредущего крестьянина -- и так до самого

Круксбери-хилла, где дорога выходит на шоссе. Проезжая по этому

месту две недели назад, я случайно оглянулась и увидела на

расстоянии примерно двух сотен ярдов от меня велосипедиста. Это

был мужчина средних лет, и я заметила у него короткую черную

бородку. Потом я оглянулась опять, но велосипедист исчез, и я о

нем забыла. Представьте мое удивление, мистер Холмс, когда,

возвращаясь назад в понедельник, я заметила опять того же

велосипедиста в том же самом месте. Мое удивление возросло еще

больше, когда та же история в точности повторилась и в

следующую субботу и затем в понедельник. Велосипедист все время

держался на почтительном расстоянии от меня, и я никак не могла

бы назвать его поведение назойливым. И все-таки в этом было

что-то странное и неприятное. Я рассказала все мистеру

Каррутерсу, он встревожился и сказал, что заказал лошадь и

легкую рессорную коляску, так что я больше не буду ездить одна

по этой безлюдной дороге.

Лошадь и коляску нам обещали доставить на этой неделе, но

почему-то не доставили, и сегодня утром мне пришлось опять

ехать одной на велосипеде до станции. Когда я подъезжала к

Чарлингтонской пустоши, я оглянулась -- опять тот же

велосипедист. Он опять держался от меня на расстоянии, и я не

могла разглядеть его лица, но одно несомненно: я его не знаю.

На нем был темный костюм, на голове кепка. Что касается черт

его лица, то я видела ясно лишь черную бородку. Почему-то

сегодня я не была испугана. Меня охватило любопытство: кто он и

что ему нужно от меня. Я сбавила скорость. Он сбавил скорость

тоже. Я остановилась. Он остановился. Ну хорошо же! Там, где

дорога круто поворачивает, я быстро проехала поворот, а затем

круто остановилась и стала ждать. Я думала, он вылетит из-за

поворота и проскочит мимо меня, не успев "остановиться. Ничего

подобного! Он так и не показался. Я села на велосипед и поехала

назад. Вот и поворот, за ним видна добрая миля дороги, но

велосипедист исчез. А ведь дорога нигде не ответвлялась! Куда

он исчез?

Тут Холмс засмеялся, потирая от удовольствия руки.

-- Да, случай своеобразный, что и говорить, -- сказал он.

-- Не могли ли бы вы сказать мне, сколько времени прошло с того

момента, как вы проехали поворот, и до того, когда вы увидели,

что на дороге никого нет?

-- Не более двух-трех минут.

-- Значит, он не мог успеть за это время ни скрыться,

двигаясь обратно по дороге, ни свернуть, потому что никаких

ответвлений у дороги нет.

-- Совершенно никаких.

-- Тогда он свернул на какую-нибудь тропинку влево или

вправо.

-- Только не на пустошь. Я бы увидела его.

-- С помощью метода исключения мы должны сделать вывод,

что велосипедист уехал в сторону усадьбы Чарлингтон-холл,

которая стоит, если не ошибаюсь, недалеко от дороги. Что еще вы

можете сказать?

-- Ничего, мистер Холмс, кроме того, что это меня сильно

взволновало, и я поняла, что не успокоюсь, пока не разыщу вас и

не попрошу у вас совета.

Некоторое время Холмс молчал.

-- А где работает тот джентльмен, с которым вы помолвлены?

-- наконец спросил он.

-- В компании "Мидленд электрик", в Ковентри.

-- Мог бы он неожиданно нагрянуть к вам, не сообщив

предварительно о своем визите?

-- Что вы, мистер Холмс! Никогда в жизни. Я достаточно

хорошо его знаю!

-- Есть у вас еще поклонники?

-- Было несколько перед тем, как я познакомилась с

Сирилом.

-- А потом?

-- Потом этот ужасный Вудли, если, конечно, можно назвать

его поклонником?

-- А кто-нибудь еще?

Наша прелестная посетительница была, видимо, несколько

смущена.

-- Так кто же? -- повторил Холмс.

-- Я не знаю, может быть, это -- мое воображение, но

иногда мне кажется, что мистер Каррутерс, у которого я работаю,

не совсем ко мне... равнодушен. Мы ведь проводим столько

времени вместе! Я ему аккомпанирую по вечерам. Он никогда и

словом не обмолвился ни о чем. Он настоящий джентльмен. Но вы

знаете, что любая девушка догадывается о таких вещах без слов.

-- Хм, -- Холмс нахмурился. -- Чем он зарабатывает на

жизнь?

-- Он богатый человек.

-- И не держит выезд?

-- Во всяком случае, он вполне обеспечен. Раза два или три

в неделю он отправляется в город. Его интересуют акции

южноафриканских золотых приисков.

-- Я попрошу вас, мисс Смит, уведомлять меня обо всех

дальнейших событиях. Я теперь очень занят, но я найду время,

чтобы навести некоторые справки, касающиеся вашего дела. А пока

что, прошу вас, не предпринимайте без моего ведома никаких

шагов. До свидания, и надеюсь, что мы услышим от вас хорошие

вести.

Посетительница ушла.

-- Что ж, это естественно, что у такой девушки есть

поклонники, -- проговорил Холмс, пыхтя своей трубкой. -- И один

из них решил ее преследовать на велосипеде на безлюдной дороге.

Наверняка ее тайный воздыхатель. Но, между прочим, Уотсон, в

этом деле есть интересные детали, наводящие на размышления.

-- Вы хотите сказать: странно, что этот воздыхатель

появляется только на одном участке дороги.

-- Совершенно верно. Прежде всего мы должны выяснить, кто

живет в Чарлингтон-холле. Затем надо узнать, что связывает

Каррутерса и Вудли, поскольку ясно, что люди они совершенно

разные. Почему оба они начали с таким рвением разыскивать

родственников Ральфа Смита? Еще одна неясность: что это за

странный хозяин, который платит гувернантке жалованье вдвое

выше обычного и в то же время не держит лошадей, хотя живет в

шести милях от станции? Да, Уотсон, все это странно, очень

странно.

-- Вы поедете туда?

-- Нет, дорогой Уотсон. Поедете вы. В конце концов,

возможно, что это какая-нибудь пустяковая интрижка, и я не могу

ради нее прерывать важное расследование. В понедельник рано

утром поезжайте в Фарнем, спрячьтесь недалеко от

ЧарЛингтон-холла, наблюдайте и действуйте по своему усмотрению.

Затем вы должны разузнать, кто живет в этом Чарлингтон-холле,

вернуться и рассказать мне обо всем, что узнали. А теперь,

Уотсон, ни одного больше слова об этом деле, пока у нас нет

надежных фактов, которые привели бы нас к решению вопроса.

От нашей посетительницы мы узнали, что поезд, с которым

она возвращается в понедельник, отходит от Ватерлоо в 9 часов

50 минут. Поэтому я отправился из дому очень рано и выехал в 9

часов 13 минут. На станции Фарнем мне объяснили, где находится

Чарлингтон-холл, и я нашел его без труда. Ошибиться было

невозможно: по одну сторону дороги тянется пустошь, а по другую

-- живая изгородь из старых тиссов, за которой начинается парк

с великолепными деревьями. Главные ворота парка сложены из

замшелого камня, и оба столба увенчаны позеленевшими

дворянскими гербами. Кроме главного входа, я заметил несколько

тропинок между тиссами. Дом не был виден с дороги, но все

окружающее говорило о заброшенности и запустении.

Равнина была усеяна золотыми островами цветущего дрока,

который так и пылал в лучах яркого весеннего солнца. Я

спрятался за одним из таких островков так, чтобы видеть и

ворота усадьбы и достаточно большой участок дороги в обе

стороны. На дороге не было ни души. Затем я увидел

велосипедиста. Он ехал по направлению к станции. Он был в

черном костюме, и я заметил, что у него темная бородка. Он

достиг того места, где начиналось поместье Чарлингтон, спрыгнул

с велосипеда, пошел, ведя велосипед к одной из тропинок, и

скрылся за тиссами вместе со своим велосипедом.

Прошло четверть часа и я увидел нашу велосипедистку -- она

возвращалась со станции. Поравнявшись с усадьбой Чарлингтон,

она оглянулась. Несколько мгновений спустя велосипедист вышел

из своего убежища, сел на велосипед и последовал за ней. Нигде

кругом -- от горизонта и до горизонта -- не было ни души;

только две одинокие фигуры -- изящная девушка, державшаяся

очень прямо, а на некотором расстоянии от нее -- пригнувшийся к

самому рулю бородатый преследователь, явно замышляющий что-то.

Она оглянулась и сбавила скорость. Он тоже сбавил скорость. Она

остановилась. И он остановился, сохраняя расстояние в двести

ярдов. Ее следующее движение было смелым и неожиданным. Она

повернула велосипед и ринулась ему навстречу! Однако он выказал

не меньше проворства и помчался назад. Затем она повернула

обратно и поехала дальше. Голова у нее была гордо поднята,

словно она не желала больше замечать своего преследователя. Он

тоже повернул и поехал за ней, сохраняя ту же дистанцию, и

наконец обе фигуры скрылись за поворотом.

Я не покинул своего убежища. И правильно сделал, ибо

вскоре я снова увидел велосипедиста -- он возвращался обратно.

У ворот усадьбы он повернул и слез с велосипеда. В течение

нескольких минут я все еще мог видеть его: он стоял под

деревьями, и мне показалось, что он поправляет галстук. Затем

он вскочил на велосипед и поехал по аллее, ведущей к дому. Я

побежал к изгороди. Сквозь деревья я разглядел старое серое

здание в стиле Тюдор, ощетинившееся трубами, но так как аллея

шла через густой кустарник, велосипедиста больше не было видно.

Так или иначе, мне представлялось, что я неплохо

поработал, и в отличном расположении духа я вернулся в Фарнем.

Местный агент по продаже недвижимого имущества не мог дать мне

никаких сведений о Чарлингтон-холле и посоветовал обратиться к

известной фирме на Пэл-Мэл. Я зашел туда по пути домой.

Представитель фирмы оказался воплощенной любезностью. "Я хотел

бы снять Чарлингтон-холл на лето?" "Нет, к сожалению, это

невозможно. Поздно. Дом сдали примерно месяц назад.

Арендовавшего этот дом зовут мистером Уильямсоном. Весьма

почтенный пожилой джентльмен". Вежливый представитель больше

ничего, к сожалению, сообщить не мог, поскольку деловые

операции клиентов фирма хранит в строгой тайне.

Вечером Шерлок Холмс с большим вниманием выслушал мой

пространный доклад, но отнюдь не похвалил меня, на что я,

признаться, весьма рассчитывал. Наоборот, его суровое лицо

стало еще более суровым, когда он комментировал то, что я

сделал, и то, что я должен был сделать.

-- Во-первых, мой дорогой Уотсон, вы неудачно выбрали

пункт наблюдения. Вы должны были спрятаться за изгородью --

тогда вы смогли бы увидеть с близкого расстояния интересующее

нас лицо. Вы же были от него в нескольких стах ярдов и поэтому

можете сообщить мне даже меньше, чем мисс Смит. Она полагает,

что велосипедист незнаком ей; я же, напротив, убежден, что она

знает его. Иначе зачем бы он старался держаться от нее

подальше? Вы говорите, что он низко пригнулся над рулем. Тоже

затем, чтобы скрыть лицо! Словом, вы здорово прошляпили. Этот

велосипедист скрылся в доме, и вы хотели выяснить, кто он. Для

этого вы отправились к лондонскому агенту по недвижимому

имуществу!

-- А что мне было делать? -- спросил я, начиная

горячиться.

-- Что? Отправиться в ближайший кабачок! Центр всех

местных сплетен. Там бы вам сообщили имя любого обитателя дома

-- от хозяина до судомойки. Уильямсон! Это ровно ничего не

говорит мне. Если он пожилой человек, то он не может быть

велосипедистом, который сумел успешно скрыться от погони этой

молодой, сильной спортсменки. Что нам дала ваша поездка?

Ничего, кроме того, что наша посетительница сказала нам правду.

А я и не сомневался в этом. Как не сомневался в том, что между

велосипедистом и Чарлингтон-холлом есть связь. Это поместье

арендовано неким Уильямсоном. Что из этого следует? Решительно

ничего. Ну, ну, не расстраивайтесь. До следующей субботы мы

мало что можем сделать, а пока я сам наведу кое-какие справки.

Утром мы получили письмо от мисс Смит. Она коротко и точно

описывала в нем все те события, которые я видел собственными

глазами. В нем была очень важная приписка:

"Я уверена, что вы сохраните в тайне то, что я сейчас

напишу: мой хозяин сделал мне предложение, и пребывание в его

доме стало для меня затруднительным. Я убеждена, что он движим

глубоким и достойным уважения чувством. Но я помолвлена с

другим. Он принял мой отказ очень серьезно, но деликатно. И все

таки, вы можете легко представить себе, обстановка в доме стала

несколько напряженной".

-- Кажется, наша очаровательная клиентка попала в

переделку, -- сказал Холмс, прочтя письмо. -- В этом деле

больше интересных особенностей и возможных осложнений, чем я

думал сначала. Пожалуй, не мешает мне провести один день на

лоне природы. Поеду-ка я сегодня во второй половине дня и

проверю на месте несколько имеющихся у меня теорий.

День Холмса на лоне природы кончился неожиданно: он

вернулся поздно вечером с рассеченной губой и кровоподтеком на

лбу, не говоря уже о том, что весь его вид был таков, что,

право, Скотленд-Ярд мог бы вполне заинтересоваться им самим.

Приключения, пережитые им за день, видимо, доставили ему

огромное удовольствие, и он хохотал от души, рассказывая о них.

-- Я веду сидячий образ жизни, и немножко размяться на

свежем воздухе очень полезно, -- сказал он. -- Вам известно,

что я неплохо владею старинным английским видом спорта --

боксом. Это мне очень пригодилось. Иначе все могло бы кончиться

очень плохо.

Я стал просить его рассказать, что произошло.

-- Я нашел тот кабачок -- помните, я советовал вам начать

с него -- и обиняками задал хозяину несколько вопросов.

Болтливый хозяин рассказал мне все, что меня интересовало.

Оказалось, что Уильямсон, седобородый обитатель

Чарлингтон-холла, живет совершенно один, не считая, конечно,

прислуги. Есть слух, что он был священником. Однако два случая,

происшедших за время его короткого пребывания в этой усадьбе,

показались мне странными для священника, и я навел справки в

церковном управлении. Мне ответили, что действительно,

священник такой есть, но репутация у него самая дурная. Хозяин

еще рассказал мне, что к этому Уильямсону на субботу и

воскресенье съезжается веселая компания, особенно выделяется

один джентльмен с рыжими усиками по имени Вудли -- он в

Чарлингтон-холле завсегдатай. Только он это произнес, дверь

отворилась, и вошел мистер Вудли собственной персоной -- он пил

пиво в соседней комнате и слышал весь наш разговор. Он тут же

набросился на меня. Кто я такой? Что мне надо? Какого черта я

им интересуюсь? И давай сыпать самыми отборными ругательствами.

Закончил он этот поток коротким, но сильным ударом. Я

увернулся, но не совсем удачно. Зато следующие несколько минут

были восхитительны Вудли замахнулся второй раз, но его

предупредил мой удар прямой левой. Что касается меня, результат

у вас перед глазами. Зато мистера Вудли пришлось свезти домой в

телеге. Так закончилась моя прогулка; я должен признаться, что

если не считать огромного удовольствия, полученного мной лично,

польза от моего пребывания на границе с графством Суррей почти

такая же, как от вашей поездки!

В четверг пришло еще одно письмо от нашей клиентки.

"Вас не удивит, конечно, м-р Холмс, -- писала она, -- что

я оставляю дом м-ра Каррутерса. Даже большое жалованье не может

возместить создавшееся неприятное положение. Коляска и лошадь

наконец доставлены, и если раньше безлюдная дорога и была

опасной, то теперь этой опасности нет. Я вынуждена оставить дом

м-ра Каррутерса не только потому, что чувствую себя с ним

неловко, но и потому, что тот отвратительный человек, о котором

я вам говорила, мистер Вудли, появился опять. У него всегда

была отталкивающая внешность, но теперь он просто страшен. С

ним, вероятно, произошел несчастный случай: все лицо у него

распухло. Я видела его в окно, но, к счастью, не встретилась с

ним. Он долго говорил о чем-то с м-ром Каррутерсом, которого

сильно взволновал этот разговор. Очевидно, Вудли живет

поблизости, потому что он не ночевал в доме, а утром я его

увидела опять -- он пробирался через кусты. Если бы по саду

бродил дикий зверь, то я, право, была бы меньше испугана.

Трудно передать то омерзение и тот страх, которые этот человек

во мне вызывает. Как может м-р Каррутерс выносить его хотя бы

одну секунду? Впрочем, все мои треволнения кончатся в эту

субботу".

-- Будем надеяться, Уотсон, будем надеяться, -- сказал

Холмс мрачно. -- Очевидно, сети очень сложной интриги плетутся

вокруг этой молодой женщины, и наша задача -- проследить за

тем, чтобы никто не тронул ее в субботу. Я думаю, Уотсон, нам

придется выкроить время и поехать с вами вместе в субботу, не

то наше интересное, хотя и незаконченное расследование может

оказаться историей с грустным концом.

Признаюсь, что до сих пор я не относился слишком серьезно

к этому делу. Мне оно казалось странным, причудливым, но никак

не опасным. Ничего не было удивительного, что незнакомец искал

случая встретиться с хорошенькой девушкой. Как можно считать

его опасным, если у него не хватало храбрости приблизиться к

ней и он обратился в бегство, когда она сама попыталась сделать

это! Негодяй Вудли был человек иного сорта, но после того

единственного случая, о котором она нам рассказала, он оставил

ее в покое, и когда он опять зашел к Каррутерсу, он даже не

встретился с ней. Велосипедист был, без сомнения, один из

воскресных гостей Чарлингтон-холла, о которых говорил хозяин

кабачка; но кто он такой и чего добивался, оставалось неясным.

Я понял, что за всеми этим непонятными событиями может

скрываться трагедия, только когда увидел, как Холмс,

настроенный очень серьезно и решительно, уходя, сунул в карман

револьвер.

Дождь кончился, и утро было великолепное. Наши глаза,

уставшие от светло-серых, темно-серых и желтовато-серых тонов

Лондона, впивали краски поросшей вереском пустоши с островками

цветущего дрока, ярко горевшего на солнце. Мы шли с Холмсом по

широкой песчаной дороге, наслаждаясь утренней свежестью,

веселым щебетаньем птиц и запахами весны. Дорога пошла в гору.

С гребня Круксбери-хилл мы увидели старый, мрачный

Чарлингтон-холл. Его трубы ощетинились среди старинных дубов, и

все же деревья были моложе, чем дом, который они окружали.

Дорога вилась красновато-желтой лентой между коричневой

пустошью и распускающейся зеленью леса. Холмс указал вперед на

черную точку, появившуюся вдали. Коляска! Она двигалась нам

навстречу.

Холмс воскликнул с досадой:

-- Я рассчитал время так, чтобы у нас было в запасе

лишних полчаса! Но если это ее коляска, то, значит, она

спешит к более раннему поезду, и я боюсь, Уотсон, что она

проедет мимо Чарлингтона прежде, чем мы до него доберемся.

Дорога пошла вниз, и коляска скрылась из виду. Мы

бросились вперед. Я начал задыхаться -- вот что значит сидячий

образ жизни! Холмс, напротив, был в прекрасной форме: его

поддерживал неистощимый запас нервной энергии. Шаг его

оставался все таким же быстрым и пружинистым. В сотне ярдов от

меня он вдруг остановился, и я увидел, как он в отчаянии махнул

рукой. В то же мгновение из-за поворота показалась пустая

коляска, лошади несли во весь опор, и вожжи волочились по

земле.

-- Опоздали! -- закричал Холмс, когда я подбежал к нему,

тяжело дыша. -- Надо же быть таким идиотом! Не подумать о

предыдущем поезде! Они похитили ее, Уотсон, похитили! А может

быть, убили! Бог знает, что произошло! Встаньте на дороге,

остановите лошадь! Вот так. Быстрей в коляску! Может, нам еще

удастся исправить последствия моей ошибки.

Мы вскочили в коляску. Холмс повернул лошадей, ударил

кнутом, и мы понеслись. Сразу же за поворотом нам открылась вся

дорога между Чарлингтон-холлом и пустошью. Я схватил Холмса за

руку.

-- Это он! -- крикнул я, задыхаясь от волнения.

Одинокий велосипедист катил нам навстречу. Низко

нагнувшись над рулем, он жал на педали, словно на велосипедной

гонке. Вдруг он поднял голову, увидев нас, затормозил и

соскочил с велосипеда. Его иссиня-черная борода странно

выделялась на бледном лице, и глаза горели, как в лихорадке. Он

был ошеломлен, увидев в коляске нас.

-- Эй, -- заорал он, -- стойте! -- Он поставил велосипед

поперек дороги. -- Где вы взяли эту коляску? Остановитесь же,

говорю я вам! -- завопил он, вытаскивая револьвер из бокового

кармана. -- Остановитесь, или, клянусь небом, я стреляю в

лошадь!

Холмс бросил вожжи мне на колени и выскочил из коляски.

-- Вы именно тот человек, которого мы хотим видеть. Где

мисс Вайолет Смит? -- Холмс говорил быстро и отчетливо.

-- Вот это я и хочу спросить у вас. Вы сидите в ее

коляске, значит, должны знать, где она!

-- Коляска неслась пустая. Мы остановили лошадь, сели в

нее и помчались на помощь молодой женщине.

-- Боже мой! Боже мой! Что делать? -- закричал незнакомец

в отчаянии. -- Они схватили ее, этот подлец Вудли и

бандит-священник. Быстрее, быстрее, если вы действительно ее

друг! Помогите мне, и мы спасем ее, даже если для этого

необходимо, чтобы мой труп гнил в Чарлингтонском лесу!

С пистолетом в руке он побежал, не помня себя, к тропинке

между тиссами. Холмс бросился за ним, я за Холмсом, оставив

лошадь пастись у дороги.

-- Вот где они шли, -- сказал Холмс, указывая на следы ног

вдоль тропинки. -- Эй, постойте-ка! Что это там в кустах?

Молодой человек лет восемнадцати в одежде конюха, с

кожаными шнурами и крагами, лежал навзничь, подогнув колени, на

его голове зияла глубокая рана. Он был без сознания, но жив. Я

взглянул на рану и понял, что кость не задета.

-- Это Питер, конюх! -- закричал незнакомец. -- Он ее вез!

Негодяи стащили его с коляски и оглушили. Пусть он лежит.

Сейчас мы ему помочь не можем, но ее мы можем спасти от худшей

участи, которая только может выпасть на долю женщины.

Мы помчались по тропинке, которая вилась между деревьями.

Когда мы достигли кустов, окаймлявших дом. Холмс остановился.

-- Они не в доме. Вот их следы. Они идут влево, у лавровых

кустов! Ну, конечно, так и есть!

Последние слова он сказал потому, что вдруг из-за кустов

послышался пронзительный женский крик, полный ужаса. Затем крик

оборвался и на самой высокой ноте перешел в хрип.

-- Сюда! Сюда! Они в аллее для игры в кегли! -- кричал

незнакомец, продираясь сквозь кусты. -- Собаки, трусливые

собаки! За мной, джентльмены! Поздно! Поздно! Клянусь всем

святым, что поздно!

Кусты неожиданно расступились, и мы очутились на

прелестной лужайке. На противоположном ее конце, под сенью

могучего дуба, расположилось необычайное трио. Наша клиентка

прислонилась к дереву, видимо, теряя сознание; рот у нее был

завязан платком. Перед ней, расставив ноги, стоял свирепого

вида молодой человек с бульдожьим лицом и рыжими усами. Одной

рукой он подбоченился, в другой держал хлыст, весь его облик

выражал презрительный вызов. Между ними находился пожилой

человек с седой бородой; поверх его легкого шерстяного костюма

была накинута сутана. По-видимому, он только что совершил обряд

бракосочетания, потому что положил библию в карман как раз в ту

минуту, когда мы появились. В виде шутовского поздравления он

похлопал негодяя жениха по плечу.

-- Они обвенчаны! -- мог лишь выговорить я.

-- Вперед! -- закричал наш проводник и помчался через

лужайку, а Холмс и я за ним.

Когда мы приблизились, молодая дама, боясь упасть,

судорожно схватилась за дерево. Уильямсон, бывший священник,

поклонился нам с издевательской вежливостью, а негодяй Вудли

важно выступил вперед. Он хохотал в восторге от своей проделки.

-- Сними бороду, Боб, -- сказал он, -- я тебя сразу узнал.

Ты и твои друзья примчались как раз вовремя, для того, чтобы я

мог представить вам миссис Вудли.

Ответ нашего спутника был неожиданным. Он сорвал с себя

бороду -- она действительно была приставной -- и с яростью

отшвырнул ее прочь. Оказалось, что у него продолговатое,

нездорового цвета, чисто выбритое лицо.

-- Да, я Боб Каррутерс, -- сказал он, прицелившись из

пистолета в Вудли, который наступал на него, угрожающе

размахивая хлыстом. -- И я сделаю все, чтобы смыть оскорбление,

нанесенное этой девушке, даже если меня за это повесят. Я

сказал тебе, негодяй, что с тобой будет, если ты не оставишь ее

в покое, и, клянусь господом богом, я сдержу свое слово!

-- Но ты опоздал, голубчик. Она моя жена!

-- Не жена, а вдова!

Раздался выстрел, и я увидел, как на жилете Вудли вдруг

выступило и расплылось кровавое пятно. Он завертелся на месте и

рухнул навзничь; смертельная бледность вдруг покрыла пятнами

его отвратительное, кирпичного цвета лицо. Старый Уильямсон,

так и не снявший сутаны, разразился при этом такими

ругательствами, каких я никогда еще не слышал, и тоже выхватил

револьвер, но Холмс опередил его, направив на него дуло своего

оружия.

-- Довольно, -- резко сказал мой друг. -- Бросьте

револьвер! Уотсон, подберите его. Так, приставьте к его голове.

Благодарю вас. А вы, Каррутерс, дайте ваш револьвер мне. Хватит

кровопролития. Давайте, давайте его сюда!

-- Кто вы такой?

-- Шерлок Холмс.

-- Не может быть!

-- Я вижу, вам известно мое имя. Тем лучше. Я буду

представлять официальную полицию впредь до ее прибытия. Эй вы,

послушайте! -- закричал он испуганному конюху, который появился

на краю лужайки, под деревьями. -- Подите сюда. Возьмите вот

эту записку и гоните вовсю в Фарнем. -- Он написал несколько

слов на листке своего блокнота. -- Отдайте это начальнику

полицейского участка. А пока вместо него я.

Могучий ум Холмса и его воля теперь управляли этой

трагической сценой, все остальные участники лишь подчинялись

ему. Уильямсон и Каррутерс отнесли раненого Вудли в дом, в то

время как я предложил руку испуганной девушке. Раненого

положили на кровать, и по просьбе Холмса я осмотрел его. Я

нашел Холмса в увешанной старинными гобеленами столовой, двое

арестованных сидели против него.

-- Он будет жить, -- сказал я.

-- Что? -- вскочил на ноги Каррутерс. -- Я пойду наверх и

прикончу его. Не хотите ли вы сказать, что эта девушка, этот

ангел будет на всю жизнь прикована к этому чудовищу Джеку

Вудли?

-- На этот счет можете не беспокоиться, -- сказал Холмс.

-- Есть по крайней мере две причины, в силу которых она ни в

коем случае не будет его женой. Прежде всего мы поставим вопрос

о том, имел ли мистер Уильямсон право венчать.

-- Я принял сан, -- сказал старый негодяй.

-- Которого вас потом лишили.

-- Священник останется священником всегда.

-- Сомневаюсь. А как насчет разрешения на заключение

брака?

-- Оно у меня в кармане.

-- В таком случае вы достали его мошенническим образом.

Как бы то ни было, венчание по принуждению -- это не венчание,

а серьезное преступление, в чем вы скоро убедитесь. Думаю, что

у вас будет по меньшей мере десять лет, чтобы обдумать это

хорошенько. Что касается вас, Каррутерс, то, право, лучше бы вы

не вынимали из кармана этот злосчастный пистолет!

-- Теперь я вижу, что вы правы, мистер Холмс. Но поймите:

я люблю эту девушку, и я впервые узнал, что значит любить.

Какие я предпринимал предосторожности, чтобы уберечь ее! И

вдруг все пошло прахом, и она оказалась во власти самого

свирепого негодяя в Южной Африке, имя которого наводит ужас на

всех от Кимберли до Иоганнесбурга. Поверите ли, мистер Холмс? С

тех пор, как эта девушка стала у меня работать, я ни разу не

отпустил ее домой одну, потому что знал о сборищах этих

негодяев. Я каждый раз садился на велосипед и сопровождал ее.

Конечно, я держался на почтительном расстоянии и, кроме того,

надевал поддельную бороду, чтобы она не узнала меня. Мисс Смит

так независима и горда, она ни за что не осталась бы работать у

меня, если бы узнала, что я всюду сопровождаю ее.

-- Почему же вы не сказали ей об опасности?

-- Потому что и в этом случае она бы покинула меня. Я

просто не мог этого сделать. Хотя она и не любила меня, для

меня было счастьем видеть ее в доме, слышать звук ее голоса.

-- Вот что, -- сказал я, -- вы называете это любовью,

мистер Каррутерс, а по-моему, это называется эгоизмом.

-- Может быть, вы и правы. Но разве любовь и эгоизм не

сопутствуют друг другу? Словом, я не мог допустить и мысли, что

она покинет меня. Кроме того, планы этих бандитов таковы, что

ей необходима была защита. Потом пришла телеграмма, и я понял,

что теперь они начнут действовать.

-- Какая телеграмма?

Каррутерс вытащил ее из кармана.

-- Вот она, -- сказал он.

Содержание телеграммы было простым и коротким:

"Старик умер".

-- Хм! -- сказал Холмс. -- Мне кажется, я вижу всю цепь

событий и понимаю, почему телеграмма сыграла роковую роль. Но

раз уж мы все равно сидим и ждем, может быть, вы расскажете

нам, что знаете.

Тут старый негодяй в сутане разразился бранью.

-- Клянусь всем святым, -- заорал он, -- если ты донесешь

на нас, Боб Каррутерс, то я сделаю с тобой то, что ты сделал с

Джеком Вудли! Насчет девчонки можешь приходить в телячий

восторг сколько душе угодно, это твое дело. Но если ты продашь

своих друзей этому фараону в штатском, будешь последней

собакой, ясно?

-- Вашему преосвященству незачем так волноваться, --

сказал Холмс, закуривая. -- Дело и так совершенно ясно, и если

я интересуюсь некоторыми детали ми, то лишь из чистой

любознательности. Впрочем, если не хотите рассказывать, то

давайте расскажу я, и тогда вы увидите, как мало вы можете

скрыть. Прежде всего, вы трое -- то есть вы, Уильямсон, вы,

Каррутерс, и Вудли -- приехали из Южной Африки в надежде на...

-- Ложь номер один! -- закричал священник. -- Я увидел их

в первый раз два месяца назад и никогда не был в Африке.

Скушайте на здоровье, дорогой мистер Не-суйте-нос-в-чужие-дела!

-- Да, мы познакомились только два месяца назад, -- сказал

Каррутерс.

-- Хорошо, значит, вы двое приехали из Африки. Его

преосвященство -- продукт отечественного производства. В Южной

Африке вы были знакомы с Ральфом Смитом. У вас были основания

предполагать, что он не протянет долго. Вы разузнали, что

наследство его должна получить племянница. Ну как, все

правильно?

Каррутерс кивнул, а Уильямсон опять разразился

проклятиями.

-- Девушка была ближайшей родственницей, и вы знали, что

дядя не оставил завещания.

-- Он не умел ни читать, ни писать, -- сказал Каррутерс.

-- Итак, вы приехали сюда вдвоем и разыскали девушку. Вы

решили, что один из вас женится на ней, а другой получит свою

долю добычи. Роль мужа должен был сыграть Вудли. Почему?

-- Мы разыграли это в карты еще на пароходе. Он выиграл.

-- Понимаю. Вы пригласили девушку к себе в качестве

гувернантки, чтобы Вудли мог ухаживать за ней. Но она быстро

раскусила этого пьяного негодяя и наотрез отказалась знать его.

А тут вы полюбили девушку, и уже поэтому вся затея должна была

провалиться. Мысль о том, что она будет принадлежать этому

негодяю, была теперь невыносима для вас.

-- Невыносима, клянусь небом, невыносима!

-- Между вами произошла ссора. Вудли, разъяренный покинул

ваш дом и принялся осуществлять свой собственный план.

-- Сдается мне, Уильямсон, что нам нечего сообщить этому

джентльмену! -- Каррутерс горько рассмеялся. -- Да, мы

поссорились. Он ударил меня, и я упал. Теперь, во всяком

случае, я с ним расквитался за это. Потом он исчез.

Познакомился с этим святым отцом. Я узнал, что они поселились в

том доме у дороги. Я чувствовал, они замышляют что-то недоброе,

и не спускал с нее глаз. Иногда я заходил к ним, чтобы

разузнать их планы. Позавчера Вудли зашел ко мне с телеграммой,

извещавшей, что Ральф Смит умер. Он спросил меня, намерен ли я

участвовать в сделке. Я сказал, что нет. Он тогда спросил,

согласен ли я жениться на ней и отдать ему долю наследства. Я

сказал, что согласен, но она этого не желает. Тогда он заявил:

"Выдадим ее за тебя замуж, а через неделю или две настроение у

нее переменится". Я сказал, что не хочу ничего делать силой. Он

стал ругаться, как последний негодяй, хотя, впрочем, он и есть

последний негодяй. Заявил, что так или иначе он своего

добьется, и ушел. В эту субботу она уезжала от меня. Я достал

коляску, чтобы садовник отвез ее на станцию, но все равно меня

одолело беспокойство, и я поехал за ней на велосипеде. Но она

уже отъехала довольно далеко, и когда я догнал коляску, было

уже поздно. Я это понял, когда в коляске вместо нее увидел вас.

Холмс встал и бросил окурок в камин.

-- Я оказался таким тупицей, Уотсон! -- сказал он. -- Вы

ведь мне сказали, что велосипедист поправлял галстук, --

помните, когда он шел по дорожке к дому. Одного этого было

достаточно, чтобы распутать всю эту историю. Так или иначе, мы

можем поздравить себя с весьма любопытным, можно сказать,

единственным в своем роде делом. Я вижу, что трое полицейских

идут по дорожке к дому, и я рад, что молодой конюх бодро

поспевает за ними. Таким образом, весьма возможно, что ни он,

ни наш весьма интересный жених не окажутся жертвами сегодняшних

приключений. Я думаю, Уотсон, вы должны сейчас обратить свое

профессиональное внимание на мисс Смит. Если же она оправилась,

то мы с удовольствием проводим ее домой к матери. Если же она

еще не совсем пришла в себя, скажите ей, что мы собираемся

послать телеграмму молодому электрику в Мидленд. Это будет

лучшим лекарством. Что касается вас, Каррутерс, то полагаю, вы

вполне заслужили прощение за ваше прежнее участие в этом

заговоре. Вот, сэр, моя карточка, и если мои показания могут

помочь вам во время суда, я к вашим услугам.

Читатель, возможно, заметил, что для меня часто бывает

трудно завершить должным образом мои очерки и сообщить те

заключительные подробности, которые могут его интересовать, --

такой напряженной и бурной была наша с Холмсом деятельность.

Каждое дело являлось как бы преддверием следующего, и как

только очередная пьеса кончалась, ее действующие лица выпадали

из нашего поля зрения, ибо мы были слишком заняты, чтобы

интересоваться их судьбой. Однако в моих черновиках есть

коротенькая приписка, относящаяся к данному делу. В ней

сказано, что мисс Вайолет Смит действительно унаследовала

большое состояние и сейчас она замужем за Сирилом Мортоном,

старшим партнером фирмы "Мортон и Кеннеди", известных

инженеров-электриков из Вестминстера. Уильямсен и Вудли

предстали перед судом по обвинению в том, что насильно увезли

мисс Смит и насильно произвели обряд венчания: Уильямсон был

приговорен к семи годам, Вудли -- к десяти. О судьбе Каррутерса

в приписке ничего не сказано, но я уверен, что к его выстрелу

из револьвера суд отнесся с большим снисхождением, поскольку

Вудли имел репутацию опасного негодяя, и несколько месяцев

заключения вполне удовлетворили правосудие.

 Обряд дома Месгрейвов

В характере моего друга Холмса меня часто поражала одна

странная особенность: хотя в своей умственной работе он был

точнейшим и аккуратнейшим из людей, а его одежда всегда

отличалась не только опрятностью, но даже изысканностью, во

всем остальном это было самое беспорядочное существо в мире, и

его привычки могли свести с ума любого человека, живущего с ним

под одной крышей.

Не то чтобы я сам был безупречен в этом отношении.

Сумбурная работа в Афганистане, еще усилившая мое врожденное

пристрастие к кочевой жизни, сделала меня более безалаберным,

чем это позволительно для врача. Но все же моя неаккуратность

имеет известные границы, и когда я вижу, что человек держит

свои сигары в ведерке для угля, табак -- в носке персидской

туфли, а письма, которые ждут ответа, прикалывает перочинным

ножом к деревянной доске над камином, мне, право же, начинает

казаться, будто я образец всех добродетелей. Кроме того, я

всегда считал, что стрельба из пистолета, бесспорно, относится

к такого рода развлечениям, которыми можно заниматься только

под открытым небом. Поэтому, когда у Холмса появлялась охота

стрелять и он, усевшись в кресло с револьвером и патронташем,

начинал украшать противоположную стену патриотическим вензелем

"V. R."1 выводя его при помощи пуль, я особенно остро

чувствовал, что это занятие отнюдь не улучшает ни воздух, ни

внешний вид нашей квартиры.

Комнаты наши вечно были полны странных предметов,

связанных с химией или с какой-нибудь уголовщиной, и эти

реликвии постоянно оказывались в самых неожиданных местах,

например, в масленке, а то и в еще менее подходящем месте.

Однако больше всего мучили меня бумаги Холмса. Он терпеть не

мог уничтожать документы, особенно если они были связаны с

делами, в которых он когда-либо принимал участие, но вот

разобрать свои бумаги и привести их в порядок -- на это у него

хватало мужества не чаще одного или двух раз в год. Где-то в

своих бессвязных записках я, кажется, уже говорил, что приливы

кипучей энергии, которые помогали Холмсу в замечательных

расследованиях, прославивших его имя, сменялись у него

периодами безразличия, полного упадка сил. И тогда он по целым

дням лежал на диване со своими любимыми книгами, лишь изредка

поднимаясь, чтобы поиграть на скрипке. Таким образом, из месяца

в месяц бумаг накапливалось все больше и больше, и все углы

были загромождены пачками рукописей. Жечь эти рукописи ни в

коем случае не разрешалось, и никто, кроме их владельца, не

имел права распоряжаться ими.

В один зимний вечер, когда мы сидели вдвоем у камина, я

отважился намекнуть Холмсу, что, поскольку он кончил вносить

записи в свою памятную книжку, пожалуй, не грех бы ему

потратить часок-другой на то, чтобы придать нашей квартире

более жилой вид. Он не мог не признать справедливости моей

просьбы и с довольно унылой физиономией поплелся к себе в

спальню. Вскоре он вышел оттуда, волоча за собой большой

жестяной ящик. Поставив его посреди комнаты и усевшись перед

ним на стул, он откинул крышку. Я увидел, что ящик был уже на

одну треть заполнен пачками бумаг, перевязанных красной

тесьмой.

-- Здесь немало интересных дел, Уотсон, -- сказал он,

лукаво посматривая на меня. -- Если бы вы знали, что лежит в

этом ящике, то, пожалуй, попросили бы меня извлечь из него

кое-какие бумаги, а не укладывать туда новые.

-- Так это отчеты о ваших прежних делах? -- спросил я. --

Я не раз жалел, что у меня нет записей об этих давних случаях.

-- Да, мой дорогой Уотсон. Все они происходили еще до

того, как у меня появился собственный биограф, вздумавший

прославить мое имя.

Мягкими, ласкающими движениями он вынимал одну пачку за

другой.

-- Не все дела кончились удачей, Уотсон, -- сказал он, --

но среди них есть несколько прелюбопытных головоломок. Вот,

например, отчет об убийстве Тарлтона. Вот дело Вамбери,

виноторговца, и происшествие с одной русской старухой. Вот

странная история алюминиевого костыля. Вот подробный отчет о

кривоногом Риколетти и его ужасной жене. А это... вот это

действительно прелестно.

Он сунул руку на самое дно ящика и вытащил деревянную

коробочку с выдвижной крышкой, похожую на те, в каких продаются

детские игрушки. Оттуда он вынул измятый листок бумаги, медный

ключ старинного фасона, деревянный колышек с привязанным к нему

мотком бечевки и три старых, заржавленных металлических кружка.

-- Ну что, друг мой, как вам нравятся эти сокровища? --

спросил он, улыбаясь недоумению, написанному на моем лице.

-- Любопытная коллекция.

-- Очень любопытная. А история, которая с ней связана,

покажется вам еще любопытнее.

-- Так у этих реликвий есть своя история?

-- Больше того, -- они сами -- история.

-- Что вы хотите этим сказать?

Шерлок Холмс разложил все эти предметы на краю стола,

уселся в свое кресло и стал разглядывать их блестевшими от

удовольствия глазами.

-- Это все, -- сказал он, -- что я оставил себе на память

об одном деле, связанном с "Обрядом дома Месгрейвов".

Холмс не раз упоминал и прежде об этом деле, но мне все не

удавалось добиться от него подробностей.

-- Как бы мне хотелось, чтобы вы рассказали об этом

случае! -- попросил я.

-- И оставил весь этот хлам неубранным? -- насмешливо

возразил он. -- А как же ваша любовь к порядку? Впрочем, я и

сам хочу, чтобы вы приобщили к своим летописям это дело, потому

что в нем есть такие детали, которые делают его уникальным в

хронике уголовных преступлений не только в Англии, но и других

стран. Коллекция моих маленьких подвигов была бы не полной без

описания этой весьма оригинальной истории...

Вы, должно быть, помните, как происшествие с "Глорией

Скотт" и мой разговор с тем несчастным стариком, о судьбе

которого я вам рассказывал, впервые натолкнули меня на мысль о

профессии, ставшей потом делом всей моей жизни. Сейчас мое имя

стало широко известно. Не только публика, но и официальные

круги считают меня последней инстанцией для разрешения спорных

вопросов. Но даже и тогда, когда мы только что познакомились с

вами -- в то время я занимался делом, которое вы увековечили

под названием "Этюд в багровых тонах", -- у меня уже была

довольно значительная, хотя и не очень прибыльная практика. И

вы не можете себе представить, Уотсон, как трудно мне

приходилось вначале, и как долго я ждал успеха.

Когда я впервые приехал в Лондон, я поселился на

Монтегю-стрит, совсем рядом с Британским музеем, и там я жил,

заполняя свой досуг -- а его у меня было даже чересчур много --

изучением всех тех отраслей знания, какие могли бы мне

пригодиться в моей профессии. Время от времени ко мне

обращались за советом -- преимущественно по рекомендации бывших

товарищей студентов, потому что в последние годы моего

пребывания в университете там немало говорили обо мне и моем

методе. Третье дело, по которому ко мне обратились, было дело

"Дома Месгрейвов", и тот интерес, который привлекла к себе эта

цепь странных событий, а также те важные последствия, какие

имело мое вмешательство, и явились первым шагом на пути к моему

нынешнему положению.

Реджинальд Месгрейв учился в одном колледже со мной, и мы

были с ним в более или менее дружеских отношениях. Он не

пользовался особенной популярностью в нашей среде, хотя мне

всегда казалось, что высокомерие, в котором его обвиняли, было

лишь попыткой прикрыть крайнюю застенчивость. По наружности это

был типичный аристократ: тонкое лицо, нос с горбинкой, большие

глаза, небрежные, но изысканные манеры. Это и в самом деле был

отпрыск одного из древнейших родов королевства, хотя и младший

его ветви, которая еще в шестнадцатом веке отделилась от

северных Месгрейвов и обосновалась в Западном Суссексе, а замок

Харлстон -- резиденция Месгрейвов -- является, пожалуй, одним

из самых старинных зданий графства. Казалось, дом, где он

родился, оставил свой отпечаток на внешности этого человека, и

когда я смотрел на его бледное, с резкими чертами лицо и

горделивую осанку, мне всегда невольно представлялись серые

башенные своды, решетчатые окна и все эти благородные остатки

феодальной архитектуры. Время от времени нам случалось

беседовать, и, помнится, всякий раз он живо интересовался моими

методой наблюдений и выводов.

Мы не виделись года четыре, и вот однажды утром он явился

ко мне на Монтегю-стрит. Изменился он мало, одет был прекрасно

-- он всегда был немного франтоват -- и сохранил спокойное

изящество, отличавшее его и прежде.

-- Как поживаете, Месгрейв? -- спросил я после того, как

мы обменялись дружеским рукопожатием.

-- Вы, вероятно, слышали о смерти моего бедного отца, --

сказал он. -- Это случилось около двух лет назад. разумеется,

мне пришлось тогда взять на себя управление Харлстонским

поместьем. Кроме того, я депутат от своего округа, так что

человек я занятый. А вы. Холмс, говорят, решили применить на

практике те выдающиеся способности, которыми так удивляли нас в

былые времена?

-- Да, -- ответил я, -- теперь я пытаюсь зарабатывать на

хлеб с помощью собственной смекалки.

-- Очень рад это слышать, потому что ваш совет был бы

сейчас просто драгоценен для меня. У нас в Харлстоне произошли

странные вещи, и полиции не удалось ничего выяснить. Это

настоящая головоломка.

Можете себе представить, с каким чувством я слушал его,

Уотсон. Ведь случай, тот самый случай, которого я с таким

жгучим нетерпением ждал в течение этих месяцев

бездейственности, наконец-то, казалось мне, был передо мной. В

глубине души я всегда был уверен, что могу добиться успеха там,

где другие потерпели неудачу, и теперь мне представлялась

возможность испытать самого себя.

-- Расскажите мне все подробности! -- вскричал я.

Реджинальд Месгрейв сел против меня и закурил папиросу.

-- Надо вам сказать, -- начал он, -- что хоть я и не

женат, мне приходится держать в Харлстоне целый штат прислуги.

Замок очень велик, выстроен он крайне бестолково и потому

нуждается в постоянном присмотре. Кроме того, у меня есть

заповедник, и в сезон охоты на фазанов в доме обычно собирается

большое общество, что тоже требует немало слуг. Всего у меня

восемь горничных, повар, дворецкий, два лакея и мальчуган на

посылках. В саду и при конюшне имеются, конечно, свои рабочие.

Из этих людей дольше всех прослужил в нашей семье Брайтон,

дворецкий. Когда отец взял его к себе, он был молодым школьным

учителем без места, и вскоре благодаря своему сильному

характеру и энергии он сделался незаменимым в нашем доме. Это

рослый, красивый мужчина с великолепным лбом, и хотя он прожил

у нас лет около двадцати, ему и сейчас на вид не больше сорока.

Может показаться странным, что при такой привлекательной

наружности и необычайных способностях -- он говорит на

нескольких языках и играет чуть ли не на всех музыкальных

инструментах -- он так долго удовлетворялся своим скоромным

положением, но, видимо, ему жилось хорошо, и он не стремился ни

к каким переменам. Харлстонский дворецкий всегда обращал на

себя внимание всех наших гостей.

Но у этого совершенства есть один недостаток: он немного

Донжуан и, как вы понимаете, в нашей глуши ему не слишком

трудно играть эту роль.

Все шло хорошо, пока он был женат, но когда его жена

умерла, он стал доставлять нам немало хлопот. Правда, несколько

месяцев назад мы уже успокоились и решили, что все опять

наладится: Брайтон обручился с Рэчел Хауэлз, нашей младшей

горничной. Однако вскоре он бросил ее ради Дженет Треджелис,

дочери старшего егеря. Рэчел --славная девушка, но очень

горячая и неуравновешенная, как все вообще уроженки Уэльса. У

нее началось воспаление мозга, и она слегла, но потом

выздоровела и теперь ходит -- вернее, ходила до вчерашнего дня

как тень; у нее остались одни глаза.

Такова была наша первая драма в Харлстоне, но вторая

быстро изгладила ее из нашей памяти, тем более, что этой второй

предшествовало еще одно большое событие: дворецкий Брайтон был

с позором изгнан из нашего дома.

Вот как это произошло. Я уже говорил вам, что Брайтон

очень умен, и, как видно, именно ум стал причиной его гибели,

ибо в нем проснулось жадное любопытство к вещам, не имевшим к

нему никакого отношения. Мне и в голову не приходило, что оно

может завести его так далеко, но случай открыл мне глаза.

Как я уже говорил, наш дом выстроен очень бестолково: в

нем множество всяких ходов и переходов. На прошлой неделе --

точнее, в прошлый четверг ночью -- я никак не мог уснуть,

потому что по глупости выпил после обеда чашку крепкого черного

кофе. Промучившись до двух часов ночи и почувствовав, что все

равно не засну, я наконец встал и зажег свечу, чтобы продолжить

чтение начатого романа. Но оказалось, что книгу я забыл в

бильярдной, поэтому, накинув халат, я отправился за нею.

Чтобы добраться до бильярдной, мне надо было спуститься на

один лестничный пролет и пересечь коридор, ведущий в библиотеку

и в оружейную. Можете вообразить себе мое удивление, когда,

войдя в этот коридор, я увидел слабый свет, падавший из

открытой двери библиотеки! Перед тем как лечь в постель, я сам

погасил там лампу и закрыл дверь. Разумеется, первой моей

мыслью было, что к нам забрались воры. Стены всех коридоров в

Харлстоне украшены старинным оружием -- это военные трофеи моих

предков. Схватив с одной из стен алебарду, я поставил свечу на

пол, прокрался на цыпочках по коридору и заглянул в открытую

дверь библиотеки.

Дворецкий Брайтон, совершенно одетый, сидел в кресле. На

коленях у него был разложен лист бумаги, похожий на

географическую карту, и он смотрел на него в глубокой

задумчивости. Остолбенев от изумления, я не шевелился и

наблюдал за ним из темноты. Комната была слабо освещена огарком

свечи. Вдруг Брайтон встал, подошел к бюро, стоявшему у стены,

отпер его и выдвинул один из ящиков. Вынув оттуда какую-то

бумагу, он снова сел на прежнее место, положил ее на стол возле

свечи, разгладил и стал внимательно рассматривать. Это

спокойное изучение наших фамильных документов привело меня в

такую ярость, что я не выдержал, шагнул вперед, и Брайтон

увидел, что я стою в дверях. Он вскочил, лицо его позеленело от

страха, и он поспешно сунул в карман похожий на карту лист

бумаги, который только что изучал.

"Отлично! -- сказал я.-- Вот как вы оправдываете наше

доверие! С завтрашнего дня вы уволены".

Он поклонился с совершенно подавленным видом и

проскользнул мимо меня, не сказав ни слова. Огарок остался на

столе, и при его свете я разглядел бумагу, которую Брайтон

вынул из бюро. К моему изумлению, оказалось, что это не

какой-нибудь важный документ, а всего лишь копия с вопросов и

ответов, произносимых при выполнении одного оригинального

старинного обряда, который называется у нас "Обряд дома

Месгрейвов". Вот уже несколько веков каждый мужчина из нашего

рода, достигнув совершеннолетия, выполняет известный

церемониал, который представляет интерес только для членов

нашей семьи или, может быть, для какого-нибудь археолога -- как

вообще вся наша геральдика, -- но никакого практического

применения иметь не может.

-- К этой бумаге мы еще вернемся, -- сказал я Месгрейву.

-- Если вы полагаете, что это действительно необходимо...

-- с некоторым колебанием ответил мой собеседник. -- Итак, я

продолжаю изложение фактов. Замкнув бюро ключом, который

оставил Брайтон, я уже собирался было уходить, как вдруг с

удивлением увидел, что дворецкий вернулся и стоит передо мной.

"Мистер Месгрейв, -- вскричал он голосом, хриплым от

волнения, -- я не вынесу бесчестья! Я человек маленький, но

гордость у меня есть, и бесчестье убьет меня. Смерть моя будет

на вашей совести, сэр, если вы доведете меня до отчаяния!

Умоляю вас, если после того, что случилось, вы считаете

невозможным оставить меня в доме, дайте мне месяц сроку, чтобы

я мог сказать, будто ухожу добровольно. АА быть изгнанным на

глазах у всей прислуги, которая так хорошо меня знает, -- нет,

это выше моих сил!"

"Вы не стоите того, чтобы с вами особенно церемонились,

Брайтон, -- ответил я. -- Ваш поступок просто возмутителен. Но

так как вы столько времени прослужили в нашей семье, я не стану

подвергать вас публичному позору. Однако месяц -- это слишком

долго. Можете уйти через неделю и под каким хотите предлогом".

"Через неделю, сэр? -- вскричал он с отчаянием. -- О,

дайте мне хотя бы две недели!"

"Через неделю, -- повторил я, -- и считайте, что с вами

обошлись очень мягко".

Низко опустив голову, он медленно побрел прочь, совершенно

уничтоженный, а я погасил свечу и пошел к себе.

В течение двух следующих дней Брайтон самым тщательным

образом выполнял свои обязанности. Я не напоминал ему о

случившемся и с любопытством ждал, что он придумает, чтобы

скрыть свой позор. Но на третий день он, вопреки обыкновению,

не явился ко мне за приказаниями. После завтрака, выходя из

столовой, я случайно увидел горничную Рэчел Хауэлз. Как я уже

говорил вам, она только недавно оправилась после болезни и

сейчас была так бледна, у нее был такой изнуренный вид, что я

даже пожурил ее за то, что она начала работать.

"Напрасно вы встали с постели, -- сказал я. -- Приметесь

за работу, когда немного окрепнете".

Она взглянула на меня с таким странным выражением, что я

подумал, уж не подействовала ли болезнь на ее рассудок.

"Я уже окрепла, мистер Месгрейв", -- ответила она.

"Посмотрим, что скажет врач, -- возразил я. -- А пока что

бросьте работу и идите вниз. Кстати, скажите Брайтону, чтобы он

зашел ко мне".

"Дворецкий пропал", -- сказала она.

"Пропал?! То есть как пропал?"

"Пропал. Никто не видел его. В комнате его нет. Он пропал,

да-да, пропал!"

Она прислонилась к стене и начала истерически хохотать, а

я, напуганный этим внезапным припадком, подбежал к колокольчику

и позвал на помощь. Девушку увели в ее комнату, причем она все

еще продолжала хохотать и рыдать, я же стал расспрашивать о

Брайтоне. Сомнения не было: он исчез. Постель оказалась

нетронутой, и никто не видел его с тех пор, как он ушел к себе

накануне вечером. Однако трудно было бы себе представить, каким

образом он мог выйти из дому, потому что утром и окна и двери

оказались запертыми изнутри. Одежда, часы, даже деньги Брайтона

-- все было в его комнате, все, кроме черной пары, которую он

обыкновенно носил. Не хватало также комнатных туфель, но сапоги

были налицо. Куда же мог уйти ночью дворецкий Брайтон, и что с

ним сталось?

Разумеется, мы обыскали дом и все службы, но нигде не

обнаружили его следов. Повторяю, наш дом -- это настоящий

лабиринт, особенно самое старое крыло, теперь уже необитаемое,

но все же мы обыскали каждую комнату и даже чердаки. Все наши

поиски оказались безрезультатными. Мне просто не верилось,

чтобы Брайтон мог уйти из дому, оставив все свое имущество, но

ведь все-таки он ушел, и с этим приходилось считаться. Я вызвал

местную полицию, но ей не удалось что-либо обнаружить. Накануне

шел дождь, и осмотр лужаек и дорожек вокруг дома ни к чему не

привел. Так обстояло дело, когда новое событие отвлекло наше

внимание от этой загадки.

Двое суток Рэчел Хауэлз переходила от бредового состояния

к истерическим припадкам. Она была так плоха, что приходилось

на ночь приглашать к ней сиделку. На третью ночь после

исчезновения Брайтона сиделка, увидев, что больная спокойно

заснула, тоже задремала в своем кресле. Проснувшись рано утром,

она увидела, что кровать пуста, окно открыто, а пациентка

исчезла. Меня тотчас разбудили, я взял с собой двух лакеев и

отправился на поиски пропавшей. Мы легко определили, в какую

сторону она убежала: начинаясь от окна, по газону шли следы,

которые кончались у пруда рядом с посыпанной гравием дорожкой,

выводившей из наших владений. Пруд в этом месте имеет восемь

футов глубины; вы можете себе представить, какое чувство

охватило нас, когда мы увидели, что отпечатки ног бедной

безумной девушки обрывались у самой воды. Разумеется, мы

немедленно вооружились баграми и принялись разыскивать тело

утопленницы, но не нашли его. Зато мы извлекли на поверхность

другой, совершенно неожиданный предмет. Это был полотняный

мешок, набитый обломками старого, заржавленного, потерявшего

цвет металла и какими-то тусклыми осколками не то гальки, не то

стекла. Кроме этой странной добычи, мы не нашли в пруду

решительно ничего и, несмотря на все наши вчерашние поиски и

расспросы, так ничего и не узнали ни о Рэчел Хауэлз, ни о

Ричарде Брайтоне. Местная полиция совершено растерялась, и

теперь последняя моя надежда на вас.

Можете себе представить, Уотсон, с каким интересом

выслушал я рассказ об этих необыкновенных событиях, как

хотелось мне связать их в единое целое и отыскать путеводную

нить, которая привела бы к разгадке!

Дворецкий исчез. Горничная исчезла. Прежде горничная

любила дворецкого, но потом имела основания возненавидеть его.

Она была уроженка Уэльса, натура необузданная и страспия. После

исчезновения дворецкого она была крайне возбуждена. Она бросила

в пруд мешок с весьма странным содержимым. Каждый из этих

фактов заслуживал внимания, но ни один из них не объяснял сути

дела. Где я должен был искать начало этой запутанной цепи

событий? Ведь предо мной было лишь последнее ее звено...

-- Месгрейв, -- сказал я, -- мне необходимо видеть

документ, изучение которого ваш дворецкий считал настолько

важным, что даже пошел ради него на риск потерять место.

-- В сущности, этот наш обряд -- чистейший вздор, --

ответил он, -- и единственное, что его оправдывает, -- это его

древность. Я захватил с собой копию вопросов и ответов на

случай, если бы вам вздумалось взглянуть на них.

Он протянул мне тот самый листок, который вы видите у меня

в руках, Уотсон. Этот обряд нечто вроде экзамена, которому

должен был подвергнутых каждый мужчина из рода Месгрейвов,

достигший совершеннолетия. Сейчас я прочитаю вам вопросы и

ответы в том порядке, в каком они записаны здесь:

"Кому это принадлежит?"

"Тому, кто ушел".

"Кому это будет принадлежать?"

"Тому, кто придет".

"В каком месяцу это было?"

"В шестом, начиная с первого".

"Где было солнце?"

"Над дубом".

"Где была тень?"

"Под вязом".

"Сколько надо сделать шагов?"

"На север -- десять и десять, на восток -- пять и пять, на

юг -- два и два, на запад -- один и один и потом вниз".

"Что мы отдадим за это?"

"Все, что у нас есть".

"Ради чего отдадим мы это?"

"Во имя долга".

-- В подлиннике нет даты, -- заметил Мейсгрейв, -- но,

судя по его орфографии, он относится к середине семнадцатого

века. Боюсь, впрочем, что он мало поможет нам в раскрытии нашей

тайны.

-- Зато он ставит перед нами вторую загадку, -- ответил я,

-- еще более любопытную. И возможно, что, разгадав ее, мы тем

самым разгадаем и первую. Надеюсь, что не обидитесь на меня,

Месгрейв, если я скажу, что ваш дворецкий, по-видимому, очень

умный человек и обладает большой проницательностью и чутьем,

чем десять поколений его господ.

-- Признаться, я вас не понимаю, -- ответил Месгрейв. --

Мне кажется, что эта бумажка не имеет никакого практического

значения.

-- А мне она кажется чрезвычайно важной именно в

практическом отношении, и, как видно, Брайтон был того же

мнения. По всей вероятности, он видел ее и до той ночи, когда

вы застали его в библиотеке.

-- Вполне возможно. Мы никогда не прятали ее.

-- По-видимому, на этот раз он просто хотел освежить в

памяти ее содержание. Насколько я понял, он держал в руках

какую-то карту или план, который сравнивал с манускриптом и

немедленно сунула карман, как только увидел вас?

-- Совершенно верно. Но зачем ему мог понадобиться наш

старый семейный обряд, и что означает весь этот вздор?

-- Полагаю, что мы можем выяснить это без особого труда,

-- ответил я. -- С вашего позволения, мы первым же поездом

отправимся с вами в Суссекс и разберемся в деле уже на месте.

Мы прибыли в Харлстон в тот же день. Вам, наверно,

случалось, Уотсон, видеть изображение этого знаменитого

древнего замка или читать его описания, поэтому я скажу лишь,

что он имеет форму буквы "L", причем длинное крыло его является

более современным, а короткое -- более древним, так сказать,

зародышем, из которого и выросло все остальное. Над низкой

массивной дверью в центре старинной части высечена дата "1607",

но знатоки единодушно утверждают, что деревянные балки и

каменная кладка значительно старше. В прошлом веке чудовищно

толстые стены и крошечные окна этой части здания побудили

наконец владельцев выстроить новое крыло, и старое теперь

служит лишь кладовой и погребом, а то и вовсе пустует. Вокруг

здания великолепный парк с прекрасными старыми деревьями. Озеро

же или пруд, о котором упоминал мой клиент, находится в конце

аллеи, в двухстах ярдах от дома.

К этому времени у меня уже сложилось твердое убеждение,

Уотсон, что тут не было трех отдельных загадок, а была только

одна и что если бы мне удалось вникнуть в смысл обряда

Месгрейвов, это дало бы мне ключ к тайне исчезновения обоих --

и дворецкого Брайтона, и горничной Хауэлз. На это я и направил

все силы своего ума. Почему Брайтон так стремился проникнуть в

суть этой старинной формулы? Очевидно, потому, что он увидел в

ней нечто ускользнувшее от внимания всех поколений родовитых

владельцев замка -- нечто такое, из чего он надеялся извлечь

какую-то личную выгоду. Что же это было, и как это могло

отразиться на дальнейшей судьбе дворецкого?

Когда я прочитал бумагу, мне стало совершенно ясно, что

все цифры относятся к какому-то определенному месту, где

спрятано то, о чем говорится в первой части документа, и что

если бы мы нашли это место, мы оказались бы на верном пути к

раскрытию тайны -- той самой тайны, которую предки Месгрейвов

сочли нужным облечь в столь своеобразную форму. Для начала

поисков нам даны были два ориентира: дуб и вяз. Что касается

дуба, то тут не могло быль никаких сомнений. Прямо перед домом,

слева от дороги, стоял дуб, дуб-патриарх, одно из

великолепнейших деревьев, какие мне когда-либо приходилось

видеть.

-- Он уже существовал, когда был записан ваш "обряд"? --

спросил я у Месгрейва.

-- По всей вероятности, этот дуб стоял здесь еще во

времена завоевания Англии норманнами, -- ответил он. -- Он

имеет двадцать три фута в обхвате.

Таким образом, один из нужных мне пунктов был выяснен.

-- Есть у вас здесь старые вязы? -- спросил я.

-- Был один очень старый, недалеко отсюда, но десять лет

назад в него ударила молния, и пришлось срубить его под корень.

-- Но вы знаете то место, где он рос прежде?

-- Ну, конечно, знаю.

-- А других вязов поблизости нет?

-- Старых нет, а молодых очень много.

-- Мне бы хотелось взглянуть, где он рос.

Мы приехали в двуколке, и мой клиент сразу, не заходя в

дом, повез меня к тому месту на лужайке, где когда-то рос вяз.

Это было почти на полпути между дубом и домом.

Пока что мои поиски шли успешно.

-- По всей вероятности, сейчас уже невозможно определись

высоту этого вяза? -- спросил я.

-- Могу вам ответить сию же минуту: в нем было шестьдесят

четыре фута.

-- Как вам удалось узнать это? -- воскликнул я с

удивлением.

-- Когда мой домашний учитель задавал мне задачи по

тригонометрии, они всегда были построены на измерениях высоты.

Поэтому я еще мальчиком измерил каждое дерево и каждое строение

в нашем поместье.

Вот это была неожиданная удача! Нужные мне сведения пришли

ко мне быстрее, чем я мог рассчитывать.

-- А скажите, пожалуйста, ваш дворецкий никогда не задавал

вам такого же вопроса? -- спросил я.

Реджинальд Месгрейв взглянул на меня с большим удивлением.

-- Теперь я припоминаю, -- сказал он, -- что несколько

месяцев назад Брайтон действительно спрашивал меня о высоте

этого дерева. Кажется, у него вышел какой-то спор с грумом.

Это было превосходное известие, Уотсон. Значит, я был на

верном пути. Я взглянул на солнце. Оно уже заходило, и я

рассчитал, что меньше чем через час оно окажется как раз над

ветвями старого дуба. Итак, одно условие, упомянутое в

документе, будет выполнено. Что касается тени от вяза, то речь

шла, очевидно, о самой дальней ее точке -- в противном случае

указателем направления избрали бы не тень, а ствол. И,

следовательно, теперь мне нужно было определить, куда падал

конец тени от вяза в тот момент, когда солнце оказывалось прямо

над дубом...

-- Это, как видно, было нелегким делом, Холмс? Ведь

вяза-то уже не существовало.

-- Конечно. Но я знал, что если Брайтон мог это сделать,

то смогу и я. А кроме того, это было не так уж трудно. Я пошел

вместе с Месгрейвом в его кабинет и вырезал себе вот этот

колышек, к которому привязал длинную веревку сделав не ней

узелки, отмечающие каждый ярд. Затем я связал вместе два

удилища, что дало мне шесть футов, и мы с моим клиентом

отправились обратно к тому месту, где когда-то рос вяз. Солнце

как раз касалось в эту минуту вершины дуба. Я воткнул свой шест

в землю, отметил направление тени и измерил ее. В ней было

девять футов.

Дальнейшие мои вычисления были совсем уж несложны. Если

палка высотой в шесть футов отбрасывает тень в девять футов, то

дерево высотой в шестьдесят четыре фута отбросит тень в

девяносто шесть футов, и направление той и другой, разумеется,

будет совпадать. Я отмерил это расстояние. Оно привело меня

почти к самой стене дома, и я воткнул там колышек. Вообразите

мое торжество, Уотсон, когда в двух дюймах от колышка я увидел

в земле конусообразное углубление! Я понял, что это была

отметина, сделанная Брайтоном при его измерении, и что я

продолжаю идти по его следам.

От этой исходной точки я начал отсчитывать шаги,

предварительно определив с помощью карманного компаса, где

север, где юг. Десять шагов и еще десять шагов (очевидно

имелось в виду, что каждая нога делает поочередно по десять

шагов) в северном направлении повели меня параллельно стене

дома, и, отсчитав их, я снова отметил место своим колышком.

Затем я тщательно отсчитал пять и пять шагов на восток, потом

два и два -- к югу, и они привели меня к самому порогу старой

двери. Оставалось сделать один и один шаг на запад, но тогда

мне пришлось бы пройти эти шаги по выложенному каменными

плитами коридору. Неужто это и было место, указанное в

документе?

Никогда в жизни я не испытывал такого горького

разочарования, Уотсон. На минуту мне показалось, что в мои

вычисления вкралась какая-то существенная ошибка. Заходящее

солнце ярко освещало своими лучами пол коридора, и я видел, что

эти старые, избитые серые плиты были плотно спаяны цементом и,

уж конечно, не сдвигались с места в течение многих и многих

лет. Нет, Брайтон не прикасался к ним, это было ясно. Я

постучал по полу в нескольких местах, но звук получался

одинаковый повсюду, и не было никаких признаков трещины или

щели. К счастью, Месгрейв, который начал вникать в смысл моих

действий и был теперь не менее взволнован, чем я, вынул

документ, чтобы проверить мои расчеты

-- И вниз! -- вскричал он. -- Вы забыли об этих словах: "и

вниз".

Я думал, это означало, что в указанном месте надо будет

копать землю, но теперь мне сразу стало ясно, что я ошибся.

-- Так, значит, у вас внизу есть подвал? -- воскликнул я.

-- Да, и он ровесник этому дому. Скорее вниз, через эту

дверь!

По винтовой каменной лестнице мы спустились вниз, и мой

спутник, чиркнув спичкой, зажег большой фонарь, стоявший на

бочке в углу. В то же мгновение мы убедились, что попали туда,

куда нужно, и что кто-то недавно побывал здесь до нас.

В этом подвале хранились дрова, но поленья, которые, как

видно, покрывали прежде весь пол, теперь были отодвинуты к

стенкам, освободив пространство посередине. Здесь лежала

широкая и тяжелая каменная плита с заржавленным железным

кольцом в центре, а к кольцу был привязан плотный клетчатый

шарф.

-- Черт возьми, это шарф Брайтона! -- вскричал Месгрейв.

-- Я не раз видел этот шарф у него шее. Но что он мог здесь

делать, этот негодяй?

По моей просьбе были вызваны два местных полисмена, и в их

присутствии я сделал попытку приподнять плиту, ухватившись за

шарф. Однако я лишь слегка пошевелил ее, и только с помощью

одного из констеблей мне удалось немного сдвинуть ее в сторону.

Под плитой была черная яма, и все мы заглянули в нее. Месгрейв,

стоя на коленях, опустил свой фонарь вниз.

Мы увидели узкую квадратную каморку глубиной около семи

футов, шириной и длиной около четырех. У стены стоял низкий,

окованный медью деревянный сундук с откинутой крышкой; в

замочной скважине торчал вот этот самый ключ -- забавный и

старомодный. Снаружи сундук был покрыт толстым слоем пыли.

Сырость и черви до того изъели дерево, что оно поросло плесенью

даже изнутри. Несколько металлических кружков, таких же, какие

вы видите здесь, -- должно быть, старинные монеты -- валялись

на дне. Больше в нем ничего не было.

Однако в первую минуту мы не смотрели на старый сундук --

глаза наши были прикованы к тому, что находилось рядом.

Какой-то мужчина в черном костюме сидел на корточках, опустив

голову на край сундука и обхватив его обеими руками. Лицо этого

человека посинело и было искажено до неузнаваемости, но, когда

мы приподняли его, Реджинальд Месгрейв по росту, одежде и

волосам сразу узнал в нем своего пропавшего дворецкого. Брайтон

умер уже несколько дней назад, но на теле у него не было ни

ран, ни кровоподтеков, которые могли бы объяснить его страшный

конец. И когда мы вытащили труп из подвала, то оказались перед

загадкой, пожалуй, не менее головоломной, чем та, которую мы

только что разрешили...

Признаюсь, Уотсон, пока что я был обескуражен результатами

своих поисков. Я предполагал, что стоит мне найти место,

указанное в древнем документе, как все станет ясно само собой,

но вот я стоял здесь, на этом месте, и разгадка тайны, так

тщательно скрываемой семейством Месгрейвов была, по-видимому,

столь же далека от меня, как и раньше. Правда, я пролил свет на

участь Брайтона, но теперь мне предстояло еще выяснить, каким

образом постигла его эта участь и какую роль сыграла во всем

этом исчезнувшая женщина. Я присел на бочонок в углу и стал еще

раз перебирать в уме все подробности случившегося...

Вы знаете мой метод в подобных случаях, Уотсон: я ставлю

себя на место действующего лица и, прежде всего уяснив для себя

его умственный уровень, пытаюсь вообразить, как бы я сам

поступил при аналогичных обстоятельствах. В этом случае дело

упрощалось: Брайтон был человек незаурядного ума, так что мне

не приходилось принимать в расчет разницу между уровнем его и

моего мышления. Брайтон знал, что где-то было спрятано нечто

ценное. Он определил это место. Он убедился, что камень,

закрывающий вход в подземелье, слишком тяжел для одного

человека. Что он сделал потом? Он не мог прибегнуть к помощи

людей посторонних. Ведь даже если бы нашелся человек, которому

.он мог бы довериться, пришлось бы отпирать ему наружные двери,

а это было сопряжено со значительным риском. Удобнее было бы

найти помощника внутри дома. Но к кому мог обратиться Брайтон?

Та девушка была когда-то преданна ему. Мужчина, как бы скверно

не поступил он с женщиной никогда не верит, что ее любовь

окончательно потеряна для него. Очевидно, оказывая Рэчел мелкие

знаки внимания Брайтон попытался помириться с ней, а потом

уговорил ее сделаться его сообщницей. Ночью они вместе

спустились в подвал, и объединенными усилиями им удалось

сдвинуть камень. До этой минуты их действия были мне так ясны,

как будто я наблюдал их собственными глазами.

Но и для двух человек, особенно если один из них женщина,

вероятно, это была нелегкая работа. Даже нам -- мне и

здоровенному полисмену из Суссекса -- стоило немалых трудов

сдвинуть эту плиту. Что же они сделали, чтобы облегчить свою

задачу? Да, по-видимому, то же, что сделал бы и я на их месте.

Тут я встал, внимательно осмотрел валявшиеся на полу дрова и

почти сейчас же нашел то, что ожидал найти. Одно полено длиной

около трех футов было обломано на конце, а несколько других

сплющены: видимо, они испытали на себе действие значительной

тяжести. Должно быть, приподнимая плиту, Брайтон и его

помощница вводили эти поленья в щель, пока отверстие не

расширилось настолько, что в него уже можно было проникнуть, а

потом подперли плиту еще одним поленом, поставив его

вертикально, так что оно вполне могло обломаться на нижнем

конце -- ведь плита давила на него всем своим весом. Пока что

все мои предположения были как будто вполне обоснованы.

Как же должен был я рассуждать дальше, чтобы полностью

восстановить картину ночной драмы? Ясно, что в яму мог

забраться только один человек, и, конечно, это был Брайтон.

Девушка, должно быть, ждала наверху. Брайтон отпер сундук и

передал ей его содержимое (это было очевидно, так как ящик

оказался пустым), а потом... что же произошло потом?

Быть может, жажда мести, тлевшая в душе этой пылкой

женщины, разгорелась ярким пламенем, когда она увидела, что ее

обидчик -- а обида, возможно, была гораздо сильнее, чем мы

могли подозревать, -- находится теперь в ее власти. Случайно ли

упало полено и каменная плита замуровала Брайтона в этом

каменном гробу? Если так, Рэчел виновна лишь в том, что

умолчала о случившемся. Или она намеренно вышибла подпорку, и

сама захлопнула ловушку? Так или иначе, но я словно видел перед

собой эту женщину: прижимая к груди найденное сокровище, она

летела вверх по ступенькам винтовой лестницы, убегая от

настигавших ее заглушенных стонов и отчаянного стука в каменную

плиту, под которой задыхался ее неверный возлюбленный.

Вот в чем была разгадка ее бледности, ее возбуждения,

приступов истерического смеха на следующее утро. Но что же

все-таки было в сундуке? Что сделала девушка с его содержимым?

Несомненно, это были те самые обломки старого металла и осколки

камней, которые она при первой же возможности бросила в пруд,

чтобы скрыть следы своего преступления...

Минут двадцать я сидел неподвижно, в глубоком раздумье.

Мейсгрев, очень бледный, все еще стоял, раскачивая фонарь, и

глядел вниз, в яму.

-- Это монеты Карла Первого2, -- сказал он, протягивая мне

несколько кружочков, вынутых из сундука. -- Видите, мы

правильно определили время возникновения нашего "обряда".

-- Пожалуй, мы найдем еще кое-что, оставшееся от Карла

Первого! -- вскричал я, вспомнив вдруг первые два вопроса

документа. -- Покажите-ка мне содержимое мешка, который вам

удалось выудить в пруду.

Мы поднялись в кабинет Месгрейва, и он разложил передо

мной обломки. Взглянув на них, я понял, почему Месгрейв не

придал им никакого значения: металл был почти черен, а камешки

бесцветны и тусклы. Но я потер один из них о рукав, и он

засверкал, как искра, у меня на ладони. Металлические части

имели вид двойного обруча, но они были погнуты, перекручены и

почти потеряли свою первоначальную форму.

-- Вы, конечно, помните, -- сказал я Месгрейву, -- что

партия короля главенствовала в Англии даже и после его смерти.

Очень может быть, что перед тем, как бежать, ее члены спрятали

где-нибудь самые ценные вещи, намереваясь вернуться за ними в

более спокойные времена.

-- Мой предок, сэр Ральф Месгрейв, занимал видное

положение при дворе и был правой рукой Карла Второго3 во время

его скитаний.

-- Ах, вот что! -- ответил я. -- Прекрасно. Это дает нам

последнее, недостающее звено. Поздравляю вас, Месгрейв! Вы

стали обладателем -- правда, при весьма трагических

обстоятельствах -- одной реликвии, которая представляет собой

огромную ценность и сама по себе и как историческая редкость.

-- Что же это такое? -- спросил он, страшно взволнованный.

-- Не более не менее, как древняя корона английских

королей.

-- Корона?!

-- Да, корона. Вспомните, что говорится в документе: "Кому

это принадлежит?" "Тому, кто ушел". Это было написано после

казни Карла Первого. "Кому это будет принадлежать?" "Тому, кто

придет". Речь шла о Карле Втором, чье восшествие на престол уже

предвиделось в то время. Итак, вне всяких сомнений, эта измятая

и бесформенная диадема венчала головы королей из династии

Стюартов.

-- Но как же она попала в пруд?

-- А вот на этот вопрос не ответишь в одну минуту.

И я последовательно изложил Месгрейву весь ход моих

предположений и доказательств. Сумерки сгустились, и луна уже

ярко сияла в небе, когда я кончил свой рассказ.

-- Но интересно почему же Карл Второй не получил обратно

свою корону, когда вернулся? -- спросил Месгрейв, снова

засовывая в полотняный мешок свою реликвию.

-- О, тут вы поднимаете вопрос, который мы с вами вряд ли

сможем когда-либо разрешить. Должно быть, тот Месгрейв, который

был посвящен в тайну, оставил перед смертью своему преемнику

этот документ в качестве руководства, но совершил ошибку, не

объяснив ему его смысла. И с этого дня вплоть до нашего времени

документ переходил от отца к сыну, пока наконец не попал в руки

человека, который сумел вырвать его тайну, но поплатился за это

жизнью...

Такова история "Обряда дома Месгрейвов", Уотсон. Корона и

сейчас находится в Харлстоне, хотя владельцам замка пришлось

немало похлопотать и заплатить порядочную сумму денег, пока они

не получили официального разрешения оставить ее у себя. Если

вам вздумается взглянуть на нее, они, конечно, с удовольствием

ее покажут стоит вам только назвать мое имя.

Что касается той женщины, она бесследно исчезла. По всей

вероятности, она покинула Англию и унесла в заморские края

память о своем преступлении.

Примечания

1 V. R. -- Victoria Regina -- королева Виктория (лат.).

2 Карл I (1600-1685) -- английский король (1625-1649).

Казнен 30 января 1649 года во время Английской буржуазной

революции.

3 Карл II (1630-1685) -- английский король (1660-1685),

сын Карла 1.

Палец инженера

Из всех задач, какие приходилось решать моему другу

мистеру Шерлоку Холмсу, мною его вниманию было предложено лишь

две, а именно: случай, когда мистер Хэдерли лишился большого

пальца, и происшествие с обезумевшим полковником Уорбэртоном.

Последняя представляла собой обширное поле деятельности для

тонкого и самобытного наблюдателя, зато первая оказалась столь

своеобразной и столь драматичной по своим подробностям, что

скорее заслуживает изложения в моих записках, хотя и не

позволила моему приятелю применить те дедуктивные методы

мышления, благодаря которым он неоднократно добивался таких

примечательных результатов. Об этой истории, мне помнится, не

раз писали газеты, но, как и все подобные события, втиснутая в

газетный столбец, она казалась значительно менее увлекательной,

нежели тогда, когда ее рассказывал участник событий, и действие

как бы медленно развертывалось перед нашими глазами, и мы шаг

за шагом проникали в тайну и приближались к истине. В свое

время обстоятельства этого дела произвели на меня глубокое

впечатление, и прошедшие с тех пор два года ничуть не ослабили

этот эффект.

События, о которых я хочу рассказать, произошли летом 1889

года, вскоре после моей женитьбы. Я снова занялся врачебной

практикой и навсегда распрощался с квартирой на Бейкер-стрит,

хотя часто навещал Холмса и время от времени даже убеждал

отказаться от богемных привычек и почаще приходить к нам.

Практика моя неуклонно росла, а поскольку я жил неподалеку от

Паддингтона, то среди пациентов у меня было несколько служащих

этого вокзала. Один из них, которого мне удалось вылечить от

тяжелой, изнурительной болезни, без устали рекламировал мои

достоинства и посылал ко мне каждого страждущего, кого он был

способен уговорить обратиться к врачу.

Однажды утром, часов около семи, меня разбудила, постучав

в дверь, наша служанка. Она сказала, что с Паддингтона пришли

двое мужчин и ждут меня в кабинете. Я быстро оделся, зная по

опыту, что несчастные случаи на железной дороге редко бывают

пустячными, и сбежал вниз. Из приемной, плотно прикрыв за собой

дверь, вышел мой старый пациент -- кондуктор.

-- Он здесь, -- прошептал он, указывая на дверь. -- Все в

порядке.

-- Кто? -- не понял я. По его шепоту можно было подумать,

что он запер у меня в кабинете какое-то необыкновенное

существо.

-- Новый пациент, -- так же шепотом продолжал он. -- Я

решил, что лучше сам приведу его, тогда ему не сбежать. Он там,

все в порядке. А мне пора. У меня, доктор, как и у вас, свои

обязанности.

И он ушел, мой верный поклонник, не дав мне даже

возможности поблагодарить его.

Я вошел в приемную; возле стола сидел человек. Он был одет

в недорогой костюм из пестротканого твида; кепка его лежала на

моих книгах. Одна рука у него была обвязана носовым платком

сплошь в пятнах крови. Он был молод, лет двадцати пяти, не

больше, с выразительным мужественным лицом, но страшно бледен и

словно чем-то потрясен -- он был совершенно не в силах овладеть

собою.

-- Извините, что так рано потревожил вас, доктор, --

сказал он, -- но со мной нынче ночью произошло нечто серьезное.

Я приехал в Лондон утренним поездом, и, когда начал узнавать в

Паддингтоне, где найти врача, этот добрый человек любезно

проводил меня к вам. Я дал служанке свою карточку, но, вижу,

она оставила ее на столе.

Я взял карточку и прочел имя, род занятий и адрес моего

посетителя: "Мистер Виктор Хэдерли, инженер-гидравлик.

Виктория-стрит, 16-а (4-й этаж)".

-- Очень сожалею, что заставил вас ждать, -- сказал я,

усаживаясь в кресло у письменного стола. -- Вы ведь всю ночь

ехали -- занятие само по себе не из веселых.

-- О, эту ночь скучной я никак не могу назвать, -- ответил

он и расхохотался.

Откинувшись на спинку стула, он весь трясся от смеха, и в

его смехе звучала какая-то высокая, звенящая нота. Мне, как

медику, его смех не понравился.

-- Прекратите! Возьмите себя в руки! -- крикнул я и налил

ему воды из графина.

Но и это не помогло. Им овладел один из тех истерических

припадков, которые случаются у сильных натур, когда переживания

уже позади. Наконец смех утомил его, и он несколько успокоился.

-- Я веду себя крайне глупо, -- задыхаясь, вымолвил он.

-- Вовсе нет. Выпейте это! -- Я плеснул в воду немного

коньяку, и его бледные щеки порозовели.

-- Спасибо, -- поблагодарил он. -- А теперь, доктор,

будьте добры посмотреть мой палец, или, лучше сказать, то

место, где он когда-то был.

Он снял платок и протянул руку. Даже я, привычный к такого

рода зрелищам, содрогнулся. На руке торчало только четыре

пальца, а на месте большого было страшное красное вздутие.

Палец был оторван или отрублен у самого основания.

-- Боже мой! -- воскликнул я. -- Какая ужасная рана!

Крови, наверное, вытекло предостаточно.

-- Да. После удара я упал в обморок и, наверное, был без

сознания очень долго. Очнувшись, я увидел, что кровь все еще

идет, тогда я туго завязал платок вокруг запястья и закрутил

узел щепкой.

-- Превосходно! Из вас вышел бы хороший хирург.

-- Да нет, просто я разбираюсь в том, что имеет отношение

к гидравлике.

-- Рана нанесена тяжелым и острым инструментом, -- сказал

я, осматривая руку.

-- Похожим на нож мясника, -- добавил он.

-- Надеюсь, случайно?

-- Никоим образом.

-- Неужели покушение?

-- Вот именно.

-- Не пугайте меня.

Я промыл и обработал рану, а затем укутал руку ватой и

перевязал пропитанными корболкой бинтами. Он сидел, откинувшись

на спинку стула, и ни разу не поморщился, хотя время от времени

закусывал губы.

-- Ну, как? -- закончив, спросил я.

-- Превосходно! После вашего коньяка и перевязки я словно

заново родился. Я очень ослабел, ведь мне пришлось немало

испытать.

-- Может, лучше не говорить о случившемся? Вы будете

волноваться.

-- О нет. Сейчас уже нет. Все равно придется выкладывать

всю историю в полиции. Но, между нами говоря, только моя рана

может заставить их поверить моему заявлению. История эта

совершенно необычная, а я ничем подтвердить ее не могу. Даже

если мне поверят, доводы, которые я способен представить в

доказательство ее, настолько неопределенны, что вряд ли здесь

восторжествует правосудие.

-- Значит, это загадка, которую нужно разрешить, --

воскликнул я. -- Тогда я настоятельно рекомендую вам, прежде

чем обращаться в полицию, пойти к моему другу мистеру Шерлоку

Холмсу.

-- Я слышал об этом человеке, -- ответил мой пациент, -- и

был бы очень рад, если бы он взял это дело на себя, хотя,

разумеется, все равно придется заявить в полицию. Может, вы

порекомендуете меня ему?

-- Больше того, я сам отвезу вас к нему.

-- Премного буду вам обязан.

-- Давайте вызовем экипаж и поедем. Мы как раз поспеем к

завтраку. Вы в состоянии ехать?

-- Да. На душе у меня будет неспокойно до тех пор, пока я

не расскажу мою историю.

-- Тогда я попрошу служанку вызвать кэб и через минуту

буду готов.

Я побежал наверх, в нескольких словах рассказал о

случившемся жене и через пять минут вместе с моим новым

знакомым уже ехал по направлению к Бейкер-стрит.

Как я и предполагал, Шерлок Холмс -- еще в халате -- сидел

в гостиной, читал ту колонку из "Таймса", в которой публикуются

сведения о розыске различных лиц, и курил трубку. Эту трубку он

обычно выкуривал до завтрака, набивая всякими остатками всех

табаков -- они с особой тщательностью собирались и сушились на

каминной доске. Он принял нас с присущим ему спокойствием и

радушием, заказал для нас яичницу с ветчиной, и мы на славу

позавтракали. Когда с едой было покончено, он усадил нашего

нового знакомого на диван, подложил ему под спину подушку, а

рядом поставил стакан воды с коньяком.

-- Вам, видно, пришлось пережить нечто необычное, мистер

Хэдерли, -- сказал он. -- Прошу вас прилечь на диван и

чувствовать себя как дома. Рассказывайте, пока сможете, но,

если почувствуете себя плохо, помолчите и попробуйте

восстановить силы при помощи вот этого легкого средства.

-- Благодарю вас, -- ответил мой пациент, -- но я чувствую

себя другим человеком после того, как доктор перевязал мне

руку, а ваш завтрак, по-видимому, завершил курс лечения. Я

постараюсь недолго занимать у вас драгоценное время и поэтому

тотчас же приступаю к рассказу о моих удивительных

приключениях.

Опустив тяжелые веки, будто от усталости -- что на самом

деле лишь скрывало присущее ему жадное любопытство, -- Холмс

поудобнее уселся в кресло, я пристроился напротив, и мы

принялись слушать действительно невероятную историю, которую

наш посетитель изложил во всех подробностях.

-- Должен сказать вам, -- начал он, -- что родители мои

умерли, я не женат и потому живу совершенно один в своей

лондонской квартире. По профессии я инженер-гидравлик и

приобрел немалый опыт в течение тех семи лет, что пробыл в

подручных в известной гринвичской фирме "Веннер и Мейтсон". Два

года назад, унаследовав солидную сумму денег после смерти отца,

я решил завести собственное дело и открыл контору на

Виктория-стрит.

Наверное, каждому, кто открывает собственное дело, сначала

приходится туго. Во всяком случае, так было со мной. В течение

двух лет мне довелось дать всего три консультации и выполнить

одну небольшую работу -- вот и все, что дала мне моя

специальность. Весь мой доход составляет на сегодняшний день

двадцать семь фунтов десять шиллингов. Ежедневно с девяти утра

до четырех я сидел в своей захудалой конторе и наконец о

тяжелым сердцем начал понимать, что у меня не будет настоящей

работы.

Но вот вчера, когда я собрался было уходить, вошел мой

клерк, доложил, что меня желает видеть по делу какой-то

джентльмен, и подал мне визитную карточку: "Полковник Лизандер

Старк". А следом в комнату вошел и сам полковник, человек роста

выше среднего, но чрезвычайно худой. До сих пор мне не

доводилось встречать таких худых людей. Кожа так обтягивала

выпирающие скулы, что лицо его, казалось, состояло лишь из носа

и подбородка. Тем не менее худым он был по природе, а не от

какой-либо болезни, ибо взгляд у него сверкал, двигался он

проворно и держался уверенно. Он был просто, но аккуратно одет,

а по возрасту, решил я, ему под сорок.

-- Мистер Хэдерли? -- спросил он с немецким акцентом. --

Вас порекомендовали мне как человека не только опытного, но и

скромного, умеющего хранить тайну.

Я поклонился, чувствуя себя польщенным, как и всякий

молодой человек при обращении подобного рода.

-- Разрешите узнать, кто дал мне такую лестную

характеристику? -- полюбопытствовал я.

-- Я предпочитаю пока умолчать об этом. Из того же

источника мне стало известно, что родители ваши умерли, вы

холосты и живете в Лондоне один.

-- Совершенно правильно, -- ответил я, -- но простите, я

не совсем понимаю, какое это имеет отношение к моей

деятельности. Вы ведь желали увидеть меня по делу?

-- Именно так. Вы сейчас убедитесь, что все, о чем я

говорю, имеет непосредственное отношение к делу. Я хочу

поручить вам одну работу, но при этом должна сохраняться полная

тайна, полная тайна, понятно? Чего, разумеется, можно скорее

ожидать от человека одинокого, нежели от человека, который

живет в кругу семьи.

-- Если я дам слово хранить тайну, -- сказал я, -- можете

быть уверены, я его не нарушу.

Он пристально посмотрел на меня, и я подумал, что ни разу

не видел столь подозрительного и недоверчивого взгляда.

-- Итак, вы обещаете? -- спросил он.

-- Да, обещаю.

-- Обещаете хранить полное молчание до, во время и после

работы? Никогда не упоминать об этом деле ни устно, ни

письменно?

-- Я уже дал вам слово.

-- Очень хорошо.

Вдруг он вскочил и, молнией метнувшись по комнате,

распахнул дверь настежь. За дверью никого не было.

-- Все в порядке, -- заметил он, возвращаясь на место. --

Известно, как клерки порой интересуются делами своих хозяев.

Теперь можем поговорить спокойно.

Он подвинул свой стул вплотную к моему и уставился на меня

тем же недоверчиво-пронзительным взглядом.

Чувство отвращения и что-то похожее на страх начало расти

во мне при столь странном поведении этого чересчур худого

человека. Даже боязнь потерять клиента не могла заставить меня

терпеливо ждать, пока он заговорит.

-- Прошу вас, сэр, изложить дело, я дорожу своим временем.

Да простит мне небо эти слова, но они сами сорвались с

моих уст.

-- Вас устроят пятьдесят гиней за одну ночь работы? --

спросил он.

-- Вполне.

-- Я сказал -- за ночь работы, но правильнее сказать -- за

час. Мне просто нужно ваше мнение по поводу гидравлического

пресса, который вышел из строя. Если вы подскажете, в чем дело,

мы сумеем сами устранить неисправность. Что скажете?

-- Дело несложное, плата хороша.

-- Именно так. Нам хотелось бы, чтобы вы приехали сегодня

вечером последним поездом.

-- Куда?

-- В Айфорд. Это небольшая деревушка в Брекшире, на

границе с Оксфордширом, в семи милях от Рединга. От Паддингтона

есть поезд, который прибывает туда примерно в одиннадцать

пятнадцать.

-- Превосходно.

-- Я приеду в экипаже встретить вас.

-- Значит, придется добираться на лошадях?

-- Да, наш дом находится в стороне от железной дороги. От

Айфорд до него добрых семь миль.

-- Значит, вряд ли мы доберемся до места к полуночи. И

обратного поезда уже не будет. Мне придется провести у вас всю

ночь.

-- Что же, это не проблема.

-- Но не очень-то удобно. А не мог бы я приехать в

какое-нибудь другое, более подходящее время?

-- Самое лучшее, считаем мы, если вы приедете поздно

вечером. Именно за неудобства мы и платим вам, никому не

известному молодому человеку, сумму, за которую можем получить

совет самых крупных специалистов по вашей профессии. Конечно,

если предложение вам не по душе, еще есть время от него

отказаться.

Я подумал, как мне пригодятся пятьдесят гиней.

-- Нет, нет, -- заспешил я, -- я готов сделать так, как вы

считаете нужным. Однако мне хотелось бы более четко представить

себе, что именно от меня требуется.

-- Совершенно справедливо. Обещание хранить тайну; которое

мы взяли с вас, вполне естественно, возбудило ваше любопытство.

Я отнюдь не хочу, чтобы вы брали какие-то обязательства, не

ознакомившись предварительно со всеми деталями. Надеюсь, нас

никто не подслушивает?

-- Никто.

-- Дело обстоит следующим образом. Вам, вероятно известно,

что сукновальная глина -- довольно ценное сыры и что залежи ее

в Англии встречаются в одном-двух местах.

-- Я слышал об этом.

-- Некоторое время назад я купил маленький участок земли,

совсем крохотный, в десяти милях от Рединга. И вдруг оказалось,

что мне повезло: я обнаружил на одном поле пласт сукновальной

глины. Я исследовал его и выяснил, что он составляет лишь

небольшую перемычку, соединяющую два очень мощных пласта слева

и справа, расположенных на участках моих соседей. В их земле

хранится сырье не менее ценное, чем золото, а эти добрые люди

пребывают в полном неведении. Мне, естественно, было бы выгодно

купить у них землю, прежде чем они узнают ее истинную

стоимость, но, к сожалению, я не располагаю для этого

достаточным капиталом. Поэтому я посвятил в тайну нескольких

своих приятелей, и они предложили потихоньку, не говоря никому

ни слова, разрабатывать наш собственный небольшой пласт, чтобы

заработать деньги, а впоследствии купить землю у соседей. Этим

мы и заняты вот уже некоторое время и в помощь установили

гидравлический пресс. Но пресс, как я уже сказал, вышел из

строя, и нам нужен ваш совет. Мы ревностно храним наш секрет, и

если станет известно, что к нам приезжал гидравлик, то тотчас

же начнутся расспросы, факты выплывут наружу, и тогда прощай

соседские поля, а с ними и наши планы. Вот почему я взял с вас

слово никому не рассказывать, что вы сегодня вечером едете в

Айфорд. Надеюсь, теперь все ясно?

-- Единственное, что мне не совсем ясно, -- ответил я, --

это зачем вам гидравлический пресс. Сукновальную глину,

насколько я знаю, вычерпывают, как песок из карьера.

-- А, -- небрежно махнул он рукой, -- у нас свои методы

работы. Чтобы соседи ничего не заметили, мы прессуем глину в

кирпичи. Но это деталь. Я доверяю вам, мистер Хэдерли, и

рассказал все. -- Он встал. -- Итак, жду вас в Айфорде в 23.15.

-- Я обязательно приеду.

-- И помните: никому ни слова.

Он еще раз посмотрел на меня долгим вопросительным

взглядом и, пожав мне руку своей холодной, влажной рукой,

поспешно вышел.

Хладнокровно поразмыслив, я, как вы представляете, не мог

все-таки отделаться от удивления по поводу этого странного

поручения. С одной стороны, я, разумеется, был рад, ибо плату

мне предложили в десять раз большую, чем та, которую запросил

бы я сам. Кроме того, есть надежда, что за этим поручением

последуют и другие. С другой стороны, облик и манеры моего

клиента произвели на меня такое гнетущее впечатление, что я не

мог отвязаться от мысли, что вся эта история с сукновальной

глиной не вполне объясняет необходимость приехать непременно в

полночь и избежать огласки. Однако я отбросил от себя страхи,

на славу поужинал, доехал до Паддингтона и отправился в путь.

В Рединге мне пришлось сделать пересадку. Но я успел на

последний поезд в Айфорд и в начале двенадцатого прибыл на

маленькую, тускло освещенную станцию. Я оказался единственным,

кто там сошел, на платформе не было ни души, кроме заспанного

носильщика с фонарем в руках. За станционной оградой я увидел

моего утреннего знакомого -- он стоял в тени на противоположной

стороне. Не сказав ни слова, он схватил меня за руку и втащил в

экипаж, дверца которого предусмотрительно оказалась открытой.

Опустив с обеих сторон окошки, полковник постучал кучеру, и

лошадь рванулась вперед.

-- Одна лошадь? -- перебил Холмс.

-- Да одна.

-- Вы не заметили масть?

-- Заметил при свете фонаря, когда садился в экипаж.

Лошадь рыжей масти.

-- Усталая или свежая?

-- Свежая, шерсть у нее лоснилась.

-- Благодарю. Извините, что перебил. Прошу продолжать ваше

весьма интересное повествование.

-- Итак, мы тронулись в путь и ехали по меньшей мере с

час. Полковник Лизандер Старк сказал, что до места всего семь

миль, но, если принять во внимание скорость, с какой мы

мчались, и время, что нам потребовалось, мне показалось, что

расстояние там, должно быть, миль в двенадцать. Он молча сидел

рядом, и я чувствовал, когда поглядывал на него, что он не

спускает с меня глаз. Проселочные дороги в тех местах,

по-видимому, в неважном состоянии, и нас ужасно кидало из

стороны в сторону. Я попытался было в окошко разглядеть, где мы

едем, но сквозь матовое стекло мог различить только мелькавшие

кое-где световые пятна. Несколько раз я хотел завести разговор

-- уж очень монотонным было наше путешествие, но полковник

отвечал односложно, и разговор быстро затухал. Наконец ямы и

ухабы закончились, колеса захрустели по посыпанной гравием

дорожке, и экипаж остановился. Полковник Лизандер Старк

спрыгнул на землю, я последовал за ним, и он тут же потащил

меня на крыльцо, где зияла отворенная дверь. Таким образом,

прямо из экипажа я очутился в прихожей и не сумел даже краем

глаза разглядеть фасад дома. Едва я переступил порог, дверь

тяжело захлопнулась за нами, и я услышал слабый стук

отъезжающего экипажа.

В доме царил полный мрак, и полковник, что-то бормоча себе

под нос, принялся шарить по карманам в поисках спичек. Внезапно

в дальнем конце коридора дверь отворилась, и в коридор упал

длинный луч золотистого света. Луч становился шире и шире, и в

дверях, держа высоко над головой лампу, появилась женщина;

вытянув шею, она вглядывалась в нас. Я заметил, что она очень

красивая, а блеск, которым отливало ее темное платье,

свидетельствовал о том, что оно из дорогого материала. Она

произнесла несколько слов на каком-то языке, и по тону я

догадался, что она о чем-то спросила моего попутчика, но тот

лишь сердито буркнул в ответ, и она так вздрогнула, что чуть не

выронила лампу. Полковник Старк подошел к ней, шепнул что-то на

ухо и, проводив обратно в комнату, вернулся ко мне с лампой в

руках.

-- Будьте добры подождать несколько минут здесь, -- сказал

он, отворяя другую дверь в незатейливо убранную комнатку с

круглым столом посредине, на котором лежало несколько немецких

книг. Полковник Старк поставил лампу на крышку фисгармонии

рядом с дверью. -- Я постараюсь не задержать вас, -- добавил он

и исчез в темноте.

Я посмотрел книги на столе и, хотя не знаю немецкого, все

же понял, что две из них были научные, а остальные -- сборники

поэзии. Затем я подошел к окну в надежде разглядеть, где

нахожусь, но оно было плотно прикрыто дубовыми ставнями.

Удивительно молчаливый дом! Кругом царила мертвая тишина, лишь

где-то в коридоре громко тикали часы.

Смутное чувство тревоги овладевало мною. Кто эти немцы и

что они делают в этом странном, уединенном доме? И где

находится сам дом? Милях в десяти от Айфорда -- вот и все, что

мне было известно, но к северу, югу, востоку или западу от

него, я и представления не имел. Однако неподалеку от Айфорда

находится и Рединг и, наверное, другие города, так что место

это не может быть очень уж уединенным. Все же царившая вокруг

полная тишина ясно давала понять, что мы в деревне. Я ходил

взад и вперед по комнате, мурлыкая что-то себе под нос, чтобы

окончательно не упасть духом, и размышляя, что недаром получу

обещанные пятьдесят гиней.

И вдруг беззвучно и медленно отворилась дверь, и в темном

проеме появилась та женщина. Желтый свет от моей лампы упал на

ее красивое лицо. Я понял, что она чего-то боится, и мне самому

стало страшно. Дрожащим пальцем она подала мне знак хранить

молчание и прошептала что-то на ломаном английском языке, то и

дело косясь назад во мрак, словно напуганная лошадь.

-- Я уйду, -- сказала она, очевидно, изо всех сил стараясь

говорить спокойно. -- Я уйду. Я не могу оставаться здесь. И вам

здесь тоже нечего делать.

-- Сударыня, -- возразил я, -- я ведь еще не выполнил

того, ради чего приехал. Я не могу уехать, пока не осмотрю

пресс.

-- Не нужно медлить, -- настаивала она. -- Уходите в эту

дверь. Там никого нет. -- Видя, что я лишь улыбаюсь и качаю

головой, она вдруг отбросила всю свою сдержанность и, стиснув

руки, шагнула ко мне. -- Во имя неба, -- прошептала она, --

уходите отсюда, пока не поздно.

Но я довольно упрям по характеру, и, когда на пути у меня

возникает какое-нибудь препятствие, я загораюсь еще больше и

хочу довести дело до конца. Я подумал об обещанных пятидесяти

гинеях, об утомительном путешествии и о тех неудобствах, что

меня ожидают, если мне придется провести ночь на станции.

Значит, все впустую? Почему я должен уехать, не выполнив работы

и не получив тех денег, которые мне должны? Может, эта женщина

-- ведь я ничего о ней не знаю -- помешанная? С самым

независимым видом, хотя, признаться, ее поведение напугало меня

больше, чем хотелось бы показать, я снова покачал головой и

заявил о своем намерении остаться. Она было принялась

уговаривать меня, но где-то наверху стукнула дверь, и

послышались шаги на лестнице. На мгновение она прислушалась, а

потом, заломив в отчаянии руки, исчезла так же внезапно и

бесшумно, как и появилась.

В комнату вошли полковник Лизандер Старк и маленький

толстый человек с седой бородой, торчащей из складок его

двойного подбородка. Его представили мне как мистера Фергюсона.

-- Это мой секретарь и управляющий, -- сказал полковник.

-- Между прочим, мне казалось, что, уходя, я закрыл эту дверь.

Вас не просквозило?

-- Наоборот, -- возразил я, -- это я приоткрыл дверь, в

комнате душновато.

Полковник вновь нацелился на меня подозрительным взглядом.

-- Пора перейти к делу, -- сказал он. -- Мы с мистером

Фергюсоном покажем вам, где стоит пресс.

-- Я, пожалуй, надену шляпу.

-- Зачем? Пресс находится в доме.

-- Что? Разве залежи сукновальной глины здесь в доме?

-- Нет-нет! Мы только прессуем здесь. Да, собственно,

какая разница? Нам нужно, чтобы вы посмотрели машину и сказали,

в чем неисправность.

Мы поднялись наверх, впереди полковник с лампой, за ним

толстяк-управляющий, а потом я. Это был не дом, а настоящий

лабиринт -- с бесчисленными коридорами, галереями, узкими

винтовыми лестницами и низкими дверцами, пороги которых были

истоптаны ногами многих поколений. На первом этаже не было ни

ковров, ни мебели, со стен сыпалась штукатурка, и зелеными

пятнами проступала сырость. Я старался сделать вид, что все это

меня мало трогает, но отнюдь не забывал предостережения женщины

-- хоть и пренебрег им -- и зорко следил за своими спутниками.

Фергюсон был угрюм и молчалив, но по тем нескольким словам, что

он произнес, я понял, что он по крайней мере уроженец Англии.

Наконец полковник Лизандер Старк остановился и отпер

какую-то дверь. Она вела в маленькую квадратную комнату, в

которой мы трое вряд ли могли поместиться. Фергюсон остался в

коридоре, а мы с полковником вошли в комнату.

-- Мы находимся сейчас, -- сказал он, -- внутри

гидравлического пресса, и если бы кто-нибудь включил его, нам

не сдобровать. Потолок этой камеры в действительности --

плоскость рабочего поршня, который с силой, равной весу

нескольких тонн, опускается на металлический пол. Снаружи

установлены боковые цилиндры, в которые поступает вода, она

действует на поршень... Впрочем, с механикой вы знакомы. Пресс

работает, но что-то заедает, и он не развивает полную мощность.

Будьте добры осмотреть его и подсказать нам, что следует

исправить.

Я взял у него лампу и внимательно осмотрел пресс. Это была

машина гигантских размеров, способная создавать огромное

давление. Когда я вышел из камеры я включил рычаги управления,

где-то зашипело, и я понял, что в боковом цилиндре имеется

небольшая утечка. Осмотр показал, что резиновая прокладка в

одном месте потеряла эластичность и сквозь нее просачивается

вода. Именно это было причиной падения мощности. Мои спутники

весьма внимательно выслушали меня и задали несколько

практических вопросов насчет того, как устранить неисправность.

Объяснив им все подробно, я возвратился в главную камеру и из

любопытства принялся ее осматривать. С первого же взгляда было

ясно, что история с сукновальной глиной -- сплошная выдумка,

ибо глупо было даже предположить, что столь мощный механизм

предназначен для столь ничтожной цели. Стены камеры были

деревянные, но основание из железа, и я увидел на нем

металлическую накипь. Я наклонился и попытался соскоблить

кусочек, чтобы получше его рассмотреть, как услышал

приглушенное восклицание по-немецки и увидел мертвенно-бледное

лицо полковника.

-- Что вы тут делаете? -- спросил он.

Я разозлился, когда понял, как был обманут той искусно

придуманной историей, которую он мне поведал.

-- Любуюсь вашей сукновальной глиной, -- ответил я. --

Думается, я мог бы дать вам лучший совет, если бы знал истинное

назначение этого пресса.

Едва я произнес эти слова, как тут же пожалел о своей

несдержанности. Лицо его окаменело, в серых глазах вспыхнул

зловещий огонек.

-- Ну что ж, -- прошипел он, -- сейчас вы узнаете все

подробности.

Он сделал шаг назад, захлопнул дверцу и повернул ключ в

замке. Я бросился к двери, стал дергать за ручку, колотить, но

дверь оказалась весьма надежной и никак не поддавалась.

-- Эй, полковник! -- закричал я. -- Выпустите меня.

И вдруг в тишине раздался звук, от которого душа у меня

ушла в пятки. Он включил пресс. Лампа стояла на полу, где я ее

поставил, когда рассматривал накипь, и при свете ее я увидел,

что черный потолок начал двигаться на меня, медленно, толчками,

но с такой силой, что через минуту -- и я понимал это лучше,

чем кто-либо другой -- от меня останется мокрое место. Я снова

с криком бросился к двери, ногтями пытался сорвать замок. Я

умолял полковника выпустить меня, но беспощадный лязг рычагов

заглушал мои крики. Потолок уже находился на расстоянии

одного-двух футов от меня, и, подняв руку, я мог дотронуться до

его твердой и неровной поверхности. И в тот же момент в голове

у меня сверкнула мысль о том, что смерть моя может показаться

менее болезненной в зависимости от положения, в каком я ее

приму. Если лечь на живот, то вся тяжесть придется на

позвоночник, и я содрогнулся, представив себе, как он

захрустит. Лучше, конечно, лечь на спину, но достанет ли у меня

духу смотреть, как неумолимо надвигается черная тень? Я уже не

мог стоять в полный рост, но тут я увидел нечто такое, от чего

в душе моей затрепетала надежда.

Я уже сказал, что пол и потолок были железными, а стены

камеры обшиты деревянной панелью. И вот в ту минуту, когда я в

последний раз лихорадочно озирался вокруг, я заметил тонкую

щель желтого света между двумя досками, которая ширилась и

ширилась по мере того, как потолок опускался. На мгновение я

даже не поверил, что это выход, который может спасти меня от

смерти. В следующую секунду я бросился вперед и в

полуобморочном состоянии свалился с другой стороны. Отверстие

закрылось. Хруст лампы, а затем и стук металлических плит

поведали о том, что я был на волосок от гибели.

Я пришел в себя оттого, что кто-то отчаянно дергал меня за

руку, и увидел, что лежу на каменном полу в узком коридоре,

надо мной склонилась женщина, одной рукой она тянет меня, а

другой -- держит свечу. Это была та самая моя

благожелательница, чьим предупреждением я по глупости

пренебрег.

-- Идемте! Идемте! -- задыхаясь, вскричала она. -- Они

сейчас будут здесь. Они увидят, что вас там нет. О, не теряйте

драгоценного времени, идемте!

На этот раз я внял ее совету. Кое-как поднявшись на ноги,

я вместе с ней бросился по коридору, а потом вниз по винтовой

лестнице. Лестница привела нас в более широкий коридор, и тут

же мы услышали топот и крики: кто-то, находящийся на том этаже,

с которого мы только что спустились, отвечал на возгласы снизу.

Моя провожатая остановилась и огляделась вокруг, не зная, что

предпринять. Затем она распахнула дверь в спальню, где в окно

полным светом светила луна.

-- Это единственная возможность, -- сказала она. -- Окно

высоко, но, может, вам удастся спрыгнуть.

В это время в дальнем конце коридора появился свет, и я

увидел полковника Лизандера Старка: он бежал, держа в одной

руке фонарь, а в другой что-то похожее на нож мясника. Я

бросился в комнату к окну, распахнул его и выглянул. Каким

тихим, приветливыми и спокойным казался сад, залитый лунным

светом; окно было не более тридцати футов над землей. Я

взобрался на подоконник, но медлил: мне хотелось узнать, что

станется с моей спасительницей. Я решил, несмотря ни на что,

прийти ей на помощь, если ей придется плохо. Едва я подумал об

этом, как этот негодяй ворвался в комнату и бросился ко мне.

Она обхватила его обеими руками и пыталась удержать.

-- Фриц! Фриц! Вспомни свое обещание после прошлого раза,

-- кричала она на английском языке. -- Ты обещал, что этого не

повторится. Он будет молчать! Он будет молчать!

-- Ты сошла с ума, Эльза! -- гремел он, стараясь вырваться

от нее. -- Ты нас погубишь. Он видел слишком много. Пусти меня,

говорю я тебе!

Он отбросил ее в сторону, метнулся к окну и замахнулся

своим оружием. Я успел соскользнуть с подоконника и висел,

держась за раму, когда он нанес мне удар. Я почувствовал тупую

боль, руки мои разжались, и я упал в сад под окном.

Падение меня оглушило, но и только. Я вскочил и со всех

ног бросился в кусты, понимая, что не ушел еще от опасности. На

бегу меня вдруг охватила страшная слабость и тошнота. Руку

дергало от боли, и только тогда я заметил, что у меня нет

большого пальца и из раны хлещет кровь. Я попытался было

обвязать руку носовым платком, но в этот момент в висках у меня

застучало, и я свалился в тяжелом обмороке среди кустов роз.

Сколько я был без сознания, сказать не могу. Наверное,

очень долго, потому что, когда я пришел в себя, луна уже зашла

и занимался день. Одежда моя промокла до нитки от выпавшей

ночью росы, а рукав пиджака был насквозь пропитан кровью.

Жгучая боль напомнила мне о событиях минувшей ночи, и я вскочил

на ноги, сознавая, что не могу считать себя в полной

безопасности. Но каково же было мое удивление, когда,

оглядевшись вокруг, я не увидел ни дома, ни сада. Я лежал у

изгороди возле дороги, а немного подальше виднелось длинное

строение; когда я подошел к нему, оно оказалось той самой

станцией, куда я и прибыл накануне вечером. И если бы не

страшная рана на руке, все происшедшее могло бы показаться

просто ночным кошмаром. Ничего не понимая, я вошел в здание и

спросил, скоро ли будет утренний поезд. Менее чем через час

будет поезд на Рединг, ответили мне. Дежурил тот самый

носильщик, что и накануне. Я спросил у него, не знает ли он

полковника Лизандера Старка. Нет, имя это ему незнакомо. Не

видел ли он экипаж у станции вчера вечером? Нет, не видел. Есть

ли поблизости полицейский участок? Да, милях в трех от станции.

Я совсем ослабел, а рука у меня так болела, что нечего

было и думать туда дойти. Я решил сначала вернуться в город, а

потом уж пойти в полицию. Я приехал в Лондон в начале седьмого,

прежде всего отправился перевязывать рану, и доктор оказался

настолько любезен, что сам привез меня к вам. Целиком полагаюсь

на вас и готов следовать любому вашему совету.

Он закончил свое удивительное повествование, и некоторое

время мы сидели молча. Затем Шерлок Холмс взял с полки один из

увесистых альбомов, в которых хранил вырезки из газет.

-- Вот заметка, которая может вас заинтересовать, --

сказал он. -- Она появилась в газетах около года назад.

Послушайте: "9-го числа этого месяца пропал без вести мистер

Джереми Хейлинг, двадцати шести лет, по профессии

инженер-гидравлик. Он ушел из дома в десять часов вечера, и с

тех пор о нем ничего не известно. Был одет..." и так далее и

так далее. Это и был, по-видимому, именно тот "прошлый раз",

когда полковнику понадобилось ремонтировать свой пресс.

-- Боже мой! -- воскликнул мой пациент. -- Так вот что

означали слова женщины.

-- Несомненно! Совершенно ясно, что полковник -- человек

хладнокровный и отчаянный и, подобно головорезам, которые не

оставляли в живых ни одного человека на захваченном судне,

сметает любые препятствия на своем пути. Однако нельзя терять

ни минуты, и если вы в состоянии двигаться, мы немедленно

отправимся в Скотланд-Ярд, а потом поедем в Айфорд.

Через каких-нибудь три часа или около того мы все сидели в

поезде, направлявшемся из Рединга в маленькую беркширскую

деревню. Мы -- это Шерлок Холмс, гидротехник, инспектор

Бродстрит из Скотланд-Ярда, агент в штатском и я. Бродстрит

расстелил на скамейке подробную карту Англии и циркулем

вычертил на ней окружность с центром в Айфорде.

-- Смотрите, эта окружность имеет радиус в десять миль, --

сказал он. -- Нужное нам место находится где-то внутри этого

круга. Вы, кажется, сказали, десять миль, сэр?

-- Да, мы ехали около часа.

-- И вы предполагаете, что они отвезли вас обратно, пока

вы были без сознания?

-- По-видимому, так. Мне смутно помнится, что меня

поднимали и куда-то несли.

-- Не понимаю, -- вмешался я, -- почему они сохранили вам

жизнь, когда нашли вас без сознания в саду. Может, женщина

умолила этого негодяя пощадить вас?

-- Вряд ли. За всю мою жизнь не видел более зверской

физиономии.

-- Все это мы скоро выясним, -- сказал Бродстрит. -- Итак,

окружность готова, сейчас остается узнать только, в какой точке

находятся те люди, которых мы ищем.

-- Мне думается, я могу вам показать, -- спокойно ответил

Холмс.

-- Вот как? -- воскликнул инспектор. -- Значит, у вас уже

есть определенное мнение. Посмотрим, что думают остальные. Я

утверждаю, что это произошло на юге, ибо там местность менее

населенная.

-- А я говорю, на востоке, -- возразил мой пациент.

-- Я стою за запад, -- заметил человек в штатском. -- Там

расположено несколько тихих деревушек.

-- А я -- за север, -- сказал я. -- На севере нет холмов,

а наш друг утверждает, что не заметил, чтобы дорога шла в гору.

-- Ну и ну! Неплохой букет мнений, -- смеясь подытожил

инспектор. -- Мы назвали все румбы компаса. Кого же вы

поддерживаете, мистер Холмс?

-- Вы все ошибаетесь.

-- Как же могут все ошибаться?

-- Могут. Я считаю, что это произошло здесь. -- И Холмс

ткнул пальцем в центр окружности. -- Тут мы их и найдем.

-- А двенадцатимильная поездка? -- удивился Хэдерли.

-- Нет ничего проще: шесть миль туда и шесть обратно. Вы

сами сказали, что когда вы садились в экипаж, лошадь была

свежей и шерсть у нее лоснилась. Могло ли это быть, если она

прошла двенадцать миль по плохой дороге?

-- Они в самом деле могли использовать такую уловку, --

задумчиво заметил Бродстрит и добавил: -- Дела этой шайки,

конечно, сомнений не вызывают.

-- Разумеется, нет, -- ответил Холмс. -- Они

фальшивомонетчики, причем крупного масштаба, пресс они

используют для чеканки амальгамы, которая заменяет серебро.

-- Нам уже некоторое время известно о существовании очень

ловкой шайки, которая в огромном количестве выпускает

полукроны, -- сказал инспектор. -- Мы даже выследили их до

Рединга, но потом застряли. Они так умело замели следы, что

сразу видно: стреляные воробьи. И все-таки на этот раз

благодаря счастливой случайности их, пожалуй, накроем.

Но инспектор ошибся: преступникам не суждено было попасть

в руки правосудия. Подъехав к Айфорду, мы увидели огромный

столб дыма, который гигантским страусовым пером висел над

деревьями.

-- Пожар? -- спросил Бродстрит у начальника станции, когда

поезд, пыхтя, двинулся дальше.

-- Да, сэр, -- ответил тот.

-- Когда начался?

-- Говорят ночью, сэр, но сейчас усилился, весь дом в

огне.

-- А чей это дом?

-- Доктора Бичерта.

-- Скажите, -- вмешался Холмс, -- доктор Бичер -- это

тощий немец с длинным острым носом?

Начальник станции громко рассмеялся.

-- Нет, сэр, доктор Бичер -- самый настоящий англичанин.

Но у него в доме живет какой-то джентльмен, его пациент,

говорят, вот он иностранец, и вид у него такой, что ему не

помешало бы отведать нашей доброй беркширской говядины.

Не успел начальник станции договорить, как мы все были уже

на пути к горящему дому. Дорога поднималась на невысокий холм,

на вершине которого стояло большое приземистое, выбеленное

известкой строение; из окон и дверей его вырывался огонь, а три

пожарные машины тщетно пытались прибить пламя.

-- Ну конечно же! -- воскликнул Хэдерли в крайнем

волнении. -- Вон дорожка, посыпанная гравием, а вон розовые

кусты, где я лежал. А вот это окно, второе с краю, --

то самое, из которого я прыгнул.

-- Что ж, -- заметил Холмс, -- вы по крайней мере сумели

им отомстить. Огонь из вашей керосиновой лампы, когда ее

сплющило, перекинулся на стены, а преступники, увлекшись

погоней, этого не заметили. Смотрите-ка внимательнее, нет ли в

этой толпе ваших вчерашних приятелей, думается мне, они сейчас

уже в доброй сотне миль отсюда.

Предположение Холмса оправдалось, ибо с тех пор мы ни

слова не слышали ни о красивой женщине, ни о злом немце, ни о

мрачном англичанине. Правда, утром в тот день один крестьянин

встретил повозку с людьми, доверху набитую какими-то

громоздкими ящиками. Повозка направлялась в сторону Рединга, но

затем следы беглецов терялись, и даже Холмс при всей его

проницательности оказался не в состоянии установить хотя бы

приблизительно их местонахождение.

Пожарники были немало озадачены тем странным устройством,

которое они обнаружили внутри дома, и еще более тем, что на

подоконнике окна на третьем этаже они нашли отрубленный большой

палец. На заходе солнца их усилия увенчались наконец успехом,

огонь погас, хотя к тому времени крыша уже провалилась и весь

дом превратился в руины; от машины, осмотр которой так дорого

обошелся нашему незадачливому знакомому, ничего не осталось,

если не считать помятых труб и цилиндров. В сарае обнаружили

большие запасы никеля и жести, но ни единой монеты не нашли --

их, по-видимому, увезли в тех громоздких ящиках, о которых уже

говорилось.

Мы оба так никогда бы и не узнали, каким образом наш

гидравлик очутился на том месте, где он пришел в себя, если бы

не мягкая почва, поведавшая нам весьма простую историю. Его,

очевидно, несли двое, у одного из них были удивительно

маленькие ноги, а у второго -- необыкновенно большие. В общем,

весьма вероятно, что молчаливый англичанин, более трусливый или

менее жестокий, чем его компаньон, помог женщине избавить

потерявшего сознание человека от грозившей ему опасности.

-- Да, для меня это хороший урок, -- уныло заметил

Хэдерли, когда мы сели в поезд, направлявшийся обратно, в

Лондон. -- Я лишился пальца и пятидесяти гиней, а что я

приобрел?

-- Опыт, -- смеясь, ответил Холмс. -- Может, он вам и

пригодится. Нужно только облечь его в слова, чтобы всю жизнь

слыть отличным рассказчиком.

    Пенсне в золотой оправе

Записки о нашей деятельности за 1894 год составляют три

увесистых тома. Должен признаться, что мне трудно выбрать из

этой огромной массы материала случаи, которые были бы наиболее

интересны сами по себе и в то же время наиболее ярко отражали

своеобразный талант моего друга. В нерешительности листаю я

страницы своих записок. Вот ужасный, вызывающий дрожь

отвращения случай про красную пиявку, а вот страшная смерть

банкира Кросби. К этому году относится и трагедия в Эдлтоне и

необычная находка в старинном кургане. Знаменитое дело о

наследстве Смит-Мортимера тоже произошло в это время, и тогда

же был выслежен и задержан Юрэ, убийца на Бульварах, за что

Холмс получил благодарственное письмо от французского

президента и орден Почетного легиона. Все эти случаи

заслуживают внимания читателей, но в целом, мне кажется, ни

один из них не содержит в себе столько интересного, как

происшествие в Йоксли-Олд-плейс. Я имею в виду не только

трагическую смерть молодого Уиллоуби Смита, но также

последующие события, которые представили мотивы преступления в

самом необычном свете.

Однажды вечером в конце ноября (погода была

отвратительная, настоящая буря) мы сидели вместе с Холмсом в

нашей гостиной на Бейкер-стрит. Я углубился в последнее

исследование по хирургии, а Холмс старался прочитать с помощью

сильной лупы остатки первоначального текста на палимпсесте. Мы

молчали, поскольку каждый из нас был всецело погружен в свое

дело. Дождь яростно хлестал в оконные стекла, а ветер с воем

проносился по Бейкер-стрит. Странно, не правда ли? Мы

находились в самом центре города, и произведения рук

человеческих окружали нас со всех сторон на добрые десять миль,

и в то же время -- вот вам -- мы в плену стихийных сил, для

которых весь Лондон не больше чем холмики крота в чистом поле.

Я подошел к окну и стал смотреть на пустынную улицу. Там и сям

в лужах на мостовой и тротуаре дробились огни уличных фонарей.

Одинокий кэб выехал с Оксфорд-стрит, колеса его шлепали по

лужам.

-- Да, Уотсон, хорошо, что в такой вечер нам не надо

никуда выходить, -- сказал Холмс, отложив лупу и свертывая

древнюю рукопись. -- На сегодня достаточно. От этой работы

очень устают глаза. Насколько я могу разобрать, это всего лишь

счета аббатства второй половины пятнадцатого столетия.

Постойте-ка! Что это значит? -- последние слова он произнес,

потому что сквозь вой ветра мы услышали стук копыт, а затем

скрежет колеса о край тротуара. Видимо, кэб, который я увидел в

окно, остановился у дверей дома.

-- Что ему надо? -- удивился я, увидев, что кто-то вышел

из кэба.

-- Что ему надо? Ему надо видеть нас. А нам, мой бедный

Уотсон, надо надевать пальто, шарфы, галоши и все, что придумал

человек на случай непогоды. Постойте-ка! Кэб уезжает! Тогда

есть надежда. Если бы он хотел, чтобы мы поехали с ним, он бы

не отпустил кэб. Придется вам пойти открыть дверь, поскольку

все добропорядочные люди давно уже спят.

Свет лампы в передней упал на лицо нашего полуночного

гостя. И я сразу узнал его. Это был Стэнли Хопкинс, молодой,

подающий надежды детектив, к служебной карьере которого Холмс

проявлял интерес.

-- Он дома? -- спросил Хопкинс.

-- Дома, дома, сэр, -- послышался сверху голос Холмса. --

Надеюсь, вы не потащите нас куда-нибудь в такую ночь.

Детектив поднялся наверх. В свете лампы его плащ сверкал,

как мокрая чешуя. Пока Холмс ворошил поленья в камине, я

помогал Хопкинсу разоблачаться.

-- Идите сюда, дорогой Хопкинс, и протяните ноги к огню,

-- сказал он. -- Вот сигара, а у нашего доктора есть чудесная

микстура, содержащая горячую воду и лимон. В такую ночь нет

лучшего снадобья. Что-то очень важное погнало вас из дому в

такую погоду, а?

-- Вы не ошиблись, мистер Холмс. Какой у меня сегодня был

день! Вы читали последние новости о йокслийском деле?

-- Последние новости, которые я сегодня читал, относятся к

пятнадцатому столетию.

-- Ну, это ничего. Сообщение составляет всего один абзац,

да там все переврано так, что вы немного потеряли. Должен вам

сказать, я не сидел, сложа руки. Йоксли находится в Кенте, в

семи милях от Чатама и трех милях от железной дороги. Я получил

телеграмму в три пятнадцать, был в Йоксли в пять, провел

расследование, приехал с последним поездом в Лондон и со

станции Чаринг-Кросс прямо к вам.

-- Из чего я могу заключить, что вам не все ясно в этом

деле.

-- Не все ясно? Мне ничего не ясно. Такого запутанного

дела у меня никогда не было, а сначала я подумал, что оно

совсем простое и распутать его ничего не стоит. Нет мотива

преступления, мистер Холмс. Вот что не дает мне покоя: нет

мотива! Человек убит, этого отрицать нельзя, но я не могу

понять, кто мог желать его смерти.

Холмс закурил и откинулся в кресле.

-- Расскажите, -- предложил он.

-- Все факты я знаю досконально, -- начал Стэнли Хопкинс,

-- но я бы хотел понять, что они означают. Несколько лет назад

этот загородный дом, Йоксли-Олд-плейс, был снят одним

человеком, назвавшимся профессором Корэмом. Профессор очень

больной человек. Он то лежит в постели, то ковыляет по дому с

палочкой, а то садовник возит его в коляске по парку. Соседям

он нравится, они к нему заходят, он слывет за очень ученого

человека. Прислуга состоит из пожилой экономки миссис Маркер и

служанки Сьюзен Тарлтон. Они жили в доме с того времени, как

профессор поселился здесь, и репутация у них безупречная.

Профессор пишет какой-то ученый труд. Около года назад он

решил, что ему необходим секретарь. Первые два секретаря не

подошли, но третий, мистер Уиллоуби Смит, молодой человек,

только что окончивший университет, оказался именно таким

секретарем, о каком профессор мечтал. По утрам он писал под

диктовку профессора, а вечером подбирал материал, необходимый

для работы на следующий день. За этим Смитом не замечалось

решительно ничего дурного: ни когда он учился в Аптшнгеме, ни в

Кембридже. Я видел характеристики, из которых явствует, что он

всегда был вежливым, спокойным, прилежным молодым человеком, у

которого не было решительно никаких слабостей. И вот этот

молодой человек умер этим утром в кабинете профессора при

обстоятельствах, которые, бесспорно, указывают на убийство.

Хопкинс замолчал. Ветер гудел, и оконные стекла жалобно

дребезжали под его напором. Холмс и я тоже пододвинулись ближе

к огню, слушая интересное повествование молодого детектива,

которое он излагал нам неторопливо и последовательно.

-- Обыщите всю Англию, -- продолжал он, -- и вы не найдете

более дружного кружка людей, отгороженного от всяких внешних

влияний. Неделями никто из них не выхвдит за ворота. Профессор

погружен в свою работу, и ничего иного для него не существует.

Молодой Смит не был знаком ни с кем из соседей, и образ его

жизни мало чем отличался от образа жизни профессора. У женщин

нет никаких интересов вне дома. Мортимер, который возил

профессора в коляске по парку, -- старый солдат на пенсии,

ветеран Крымской войны, человек безупречного поведения. Он жил

не в самом доме, а в трехкомнатном коттедже на другом конце

парка. Больше в усадьбе не было никого. Надо, однако, сказать,

что в ста ярдах от ворот парка проходит Лондонское шоссе на

Чатам. Ворота заперты на щеколду, и постороннему, конечно,

нетрудно проникнуть в парк.

Теперь позвольте мне изложить показания Сьюзен Тарлтон,

поскольку она единственная, кто может сказать что-нибудь об

этой истории. В начале двенадцатого, когда профессор все еще

был в постели (в плохую погоду он редко вставал раньше

двенадцати), она вешала занавеси в спальне наверху, окна

которой были по фасаду. Экономка была занята каким-то своим

делом в кухне. Смит работал у себя в комнате наверху; служанка

слышала, как он прошел по коридору и спустился в кабинет,

который находится как раз под спальней, где она вешала

занавеси. Она уверена, что это был мистер Смит, так как она

хорошо знает его быструю, решительную походку. Она не слышала,

как дверь кабинета закрылась, но примерно минуту спустя внизу,

в кабинете, раздался ужасный крик. Это был хриплый,

исступленный вопль, такой странный и неестественный, что было

непонятно, кто кричит: мужчина или женщина. Тут же послышался

глухой удар об пол падающего тела -- такой сильный, что

задрожал весь дом, а затем наступила тишина. Несколько

мгновений служанка не могла пошевелиться от ужаса, но затем

собралась с духом и бросилась опрометью вниз по лестнице. Она

распахнула дверь кабинета. Молодой Смит лежал распростертый на

полу. Сперва она не заметила ничего особенного. Она попыталась

поднять его и вдруг увидела кровь, вытекающую из раны на шее

пониже затылка. Рана была очень маленькая, но глубокая, и,

видимо, была задета сонная артерия. Рядом на ковре валялось

орудие преступления: нож с ручкой из слоновой кости и

негнущимся лезвием для срезания восковых печатей -- такие часто

украшают старинные письменные приборы. Он постоянно лежал у

профессора на столе.

Служанка решила, что Смит мертв, но когда она плеснула ему

в лицо водой из графина, он на миг открыл глаза. "Профессор, --

пробормотал он, -- это была она". Служанка готова поклясться,

что это его точные слова. Несчастный отчаянно пытался сказать

что-то еще, поднял было правую руку. Но она тут же упала, и он

больше не шевелился.

Затем в комнату вбежала экономка. Но последних слов Смита

она не слышала. Оставив у тела Сьюзен, она поспешила к

профессору. Тот сидел в постели. Он был страшно взволнован, он

тоже слышал крик и понял, что в доме произошло несчастье.

Миссис Маркер готова показать под присягой, что профессор был в

ночной пижаме, да он и не мог одеться без Мортимера, которому

было приказано прийти в двенадцать. Профессор заявил, что он

слышал где-то в глубине дома крик, и это все, что ему известно.

Он не знает, как объяснить слова секретаря: "Профессор, это

была она". Вероятно, это был бред. По мнению профессора, у

Смита не было ни одного врага, и он теряется в догадках, какие

могут быть мотивы убийства. Прежде всего профессор послал

садовника Мортимера за полицией. А затем констебль вызвал меня.

Ничего в доме не трогали, пока я не приехал, и было

строго-настрого приказано, чтобы никто не ходил по тропинкам,

ведущим к дому. Да, мистер Шерлок Холмс, это был прекрасный

случай для применения на практике ваших теорий. Все было для

этого налицо.

-- Кроме Шерлока Холмса, -- сказал мой друг чуть

язвительно. -- Хорошо, а теперь давайте послушаем, что вы там

сделали.

-- Прежде всего, мистер Холмс, прошу вас, взгляните на

план расположения комнат. Вы получите представление о том, где

находится кабинет профессора и другие комнаты, и вам легче

будет следить за моим рассказом.

Он развернул план и расстелил у Холмса на коленях. Я встал

сзади Холмса и тоже стал его рассматривать.

-- Это, конечно, набросок, я изобразил только то, что

существенно для дела. Остальное вы увидите позже сами.

Предположим, что убийца проник в дом извне. Но как? Ясно, что

он прошел через парк по аллее и проник в дом с черного хода,

откуда легко попасть в кабинет. Любой другой путь очень сложен.

Скрыться преступник мог только тем же путем, поскольку два

других возможных пути отступления были отрезаны. Один --

Сьюзен, она бежала на шум по лестнице. Другой ведет в спальню

профессора. Естественно, что все внимание я обратил на аллею в

парке. Незадолго до этого шел дождь, земля размокла, и следы на

ней должны быть видны вполне отчетливо.

Я осмотрел тропинку и понял, что имею дело с осторожным и

опытным преступником. Никаких следов на аллее не оказалось! Но

зато кто-то прошел по газону, чтобы не оставить следов на земле

Ясных отпечатков тоже не было, но трава была примята, значит,

по ней кто-то прошел. Это мог быть только убийца: ни садовник,

да и вообще никто из домашних не ходил утром в этом месте, а

ночью шел дождь.

-- Одну секунду, -- прервал его Холмс. -- А куда ведет эта

аллея?

-- На шоссе.

-- Сколько надо идти по ней, чтобы выйти на шоссе?

-- Ярдов сто.

-- Допустим, у самых ворот на этой аллее были следы. Вы

уверены, что вы бы заметили их?

-- К сожалению, в этом месте аллея вымощена кирпичом.

-- Ну, а на шоссе?

-- И на шоссе никаких следов. Оно все покрыто лужами.

-- Ну и ну! А скажите судя по следам на траве, человек шел

к дому или, наоборот, от дома?

-- Этого я не могу сказать. У следов не было определенных

очертаний.

-- Следы большой ноги или маленькой?

-- Тоже нельзя сказать.

Холмс прищелкнул языком Его лицо выражало досаду.

-- Дождь все еще хлещет, и ветер не затихает, -- сказал

он. -- Расшифровать эти следы может оказаться потруднее, чем

древнюю рукопись! Ну что ж, ничего не поделаешь. Итак, Хопкинс,

вы обнаружили, что ничего не обнаружили. Что же вы после этого

предприняли?

-- Я не считаю, что я ничего не обнаружил, мистер Холмс.

Во-первых, я обнаружил, что кто-то проник в дом извне. Затем я

исследовал пол коридора. На полу лежит кокосовая циновка, и на

ней нет никаких следов. Затем я двинулся в кабинет. Мебели в

кабинете почти нет, если не считать огромного письменного стола

с секретером. Боковые ящики секретера были открыты, средний --

закрыт на ключ. Боковые ящики, по-видимому, никогда не

запирались, и в них не было ничего ценного. В среднем ящике

хранились важные бумаги, но они остались на месте. Профессор

уверял меня, что ничего не пропало. Ясно, что грабеж не был

целью преступления. Затем я осмотрел тело убитого. Оно лежало

чуть левее письменного стола -- взгляните на мой чертежик. Рана

на правой стороне шеи и нанесена сзади. Ясно, что он не мог

нанести ее сам.

[Image]

-- Если только он не упал на нож, -- сказал Холмс.

-- Совершенно верно. Мне это тоже пришло в голову. Но ведь

нож лежал на расстоянии нескольких футов от тела. Значит,

молодой человек не упал на нож. Затем обратите внимание на

последние слова убитого. И, наконец, в его правой руке была

зажата очень важная вещественная улика.

Хопкинс извлек из кармана бумажный пакетик. Он развернул

его и вытащил пенсне в золотой оправе. С одной стороны к пенсне

был прикреплен двойной черный шелковый шнурок. Оба конца его

были оборваны.

-- У Смита было прекрасное зрение, -- сказал Хопкинс. --

Значит, он сорвал это пенсне с лица убийцы.

Шерлок Холмс взял пенсне и осмотрел его с величайшим

вниманием и интересом. Затем он надел пенсне себе на нос,

попытался читать, подошел к окну и взглянул на ближайшие дома,

затем снял пенсне и опять тщательно осмотрел его, держа близко

от лампы, удовлетворенно засмеялся, сел за стол и написал

несколько строчек на клочке бумаги, которую он протянул

Хопкинсу.

-- Вот самое лучшее, что я могу сделать для вас, -- сказал

он. -- Это, наверное, поможет.

Удивленный детектив прочел записку вслух.

"Разыскивается дама, хорошо одетая и проживающая в

респектабельном доме или квартире. У нее толстый, мясистый нос

и близко посаженные глаза. Она морщит лоб, близоруко щурится,

и, вероятно, у нее сутулые плечи. Есть данные, что в течение

последних нескольких месяцев она, по крайней мере, дважды

обращалась к оптику. Поскольку в ее пенсне необычайно сильные

стекла, а оптиков не так уж много, разыскать ее будет

нетрудно".

Заметив на наших лицах удивление, Холмс улыбнулся.

-- Все это очень просто, -- сказал он. -- Трудно найти

предмет, который позволял бы сделать больше выводов, чем очки

или пенсне, особенно с такими редкими стеклами. Откуда я

заключил, что пенсне принадлежит женщине? Обратите внимание,

какая изящная работа. Кроме того, я помнил слова убитого. Что

же касается ее респектабельности и туалета, то и это просто:

оправа дорогая, из чистого золота, и трудно себе представить,

чтобы дама, носившая такое пенсне, была бы менее респектабельна

во всех других отношениях. Наденьте пенсне, и вы увидите, что

оно не будет держаться у вас на носу. Значит, у этой дамы нос

весьма широк. Такой нос -- обычно короткий, мясистый, хотя есть

целый ряд исключений, вот почему я не настаиваю на этой

подробности в своем описании. У меня довольно узкое лицо, и тем

не менее, когда я надеваю пенсне, я вижу, что мои глаза

расставлены шире, чем стекла. Другими словами, глаза у этой

дамы близко посажены. Обратите внимание, Уотсон, что стекла

вогнутые и чрезвычайно сильные. Когда женщина так плохо видит,

это непременно должно сказаться на ее облике. Я имею в виду

морщины на лбу, привычку щуриться, сутулые плечи.

-- Понимаю, -- сказал я. -- Но почему вы решили, что дама

дважды посещала оптика?

Холмс взял пенсне.

-- Обратите внимание, что зажимы с внутренней стороны

покрыты пробкой, чтобы меньше давить на кожу. Одна пробковая

прокладка бледнее и немножко стерта, другая совершенно новая.

Очевидно, что новая надета недавно. Но и старая прокладка

положена всего несколько месяцев назад. А так как обе прокладки

одинаковые, я заключаю, что дама дважды чинила пенсне в одном и

том же месте.

-- Поразительно! -- закричал Хопкинс. -- Только подумать,

что все эти данные были у меня в руках, а я ни о чем не

догадался! Правда, у меня было намерение обойти лондонских

оптиков.

-- Обойдите обязательно. А сейчас расскажите, что вам еще

известно об этом деле.

-- Больше ничего, мистер Холмс. Теперь мне кажется, что вы

знаете не меньше меня, а возможно, и больше! Мы выясняли, не

появлялся ли какой-нибудь незнакомый человек на станции или на

ближайших дорогах. Никто, видимо, не появлялся. Что меня

окончательно сбивает с толку -- это полнейшее отсутствие

мотивов преступления. Даже никакого намека!

-- В этом я не могу вам помочь! Но, я полагаю, вы хотите,

чтобы мы завтра отправились с вами на место преступления.

-- Если это вас не очень затруднит, мистер Холмс. В шесть

часов утра от вокзала Чаринг-Кросс отходит поезд на Чатам, и мы

должны быть в Йоксли в начале девятого.

-- Хорошо, мы поедем этим поездом. У вашего дела есть

некоторые любопытные подробности, и мне хотелось бы изучить его

более основательно. Но сейчас уже за полночь, а нам надо хоть

несколько часов поспать. Я вас устрою вот на этом диване перед

камином. Утром я на спиртовке сварю кофе, и двинемся в путь.

Утром ветер утих. Негреющее солнце поднималось над

мрачными болотами в поймах Темзы. Унылые просторы реки навсегда

соединены в моей памяти с преследованием островитянина с

Андаманов на заре нашей деятельности. После долгого и

утомительного путешествия мы вышли на маленькой станции в

нескольких милях от Чатама. Пока запрягали лошадь в местной

гостинице, мы наскоро позавтракали и поэтому, явившись в

Йоксли, сразу взялись за дело. Полицейский встретил нас у ворот

парка.

-- Ну как, Уилсон, есть новости?

-- Ничего не слышно, сэр.

-- Видели каких-нибудь приезжих?

-- Никак нет, сэр. Полиция уверена, что вчера никто не

приезжал сюда и не уезжал.

-- Обошли все гостиницы и постоялые дворы?

-- Да, сэр. И не обнаружили никого, кто мог бы внушить

подозрение.

-- В конце концов отсюда до Чатама можно дойти пешком.

Приезжий мог укрыться там или сесть на поезд незамеченным. А

вот та самая аллея, о которой я вам говорил, мистер Холмс.

Ручаюсь, что вчера следов на ней не было.

-- А с какой стороны были следы на траве?

-- Вот с этой, сэр. Видите узкую полоску травы между

аллеей и цветочной грядкой? Сейчас я следов не вижу, но вчера

они были ясно заметны.

-- Да, да, здесь действительно кто-то прошел, --

подтвердил Холмс, наклоняясь и рассматривая траву. -- Наша дама

ступала очень осторожно, не правда ли? Оступись она в ту или

другую сторону, следы остались бы и на аллее и на мягкой

цветочной грядке, где они были бы еще заметнее.

-- Да, сэр, дама с большим самообладанием!

Я заметил, как лицо Холмса напряглось.

-- Вы говорите, назад она шла тем же путем?

-- Да, сэр, другого пути нет.

-- То есть по этой же полоске травы?

-- Разумеется, мистер Холмс.

-- Гм! Замечательно! Настоящий подвиг! Ну хорошо, с аллеей

покончили. Пойдемте дальше. Эта калитка обычно открыта? Значит,

ей ничего не стоило проникнуть в парк. Ясно, что об убийстве

она не думала. Иначе она захватила бы с собой какое-нибудь

оружие, а не воспользовалась бы ножом с письменного стола. Она

шла по этому коридору, не оставив следов на циновке. Затем она

вошла в кабинет. Как долго пробыла она в кабинете? Мы судить об

этом не можем.

-- Она пробыла там несколько минут, сэр. Я забыл сказать

вам, что миссис Маркер -- экономка -- убирала в кабинете

примерно за четверть часа до случившегося -- так она

утверждает.

-- Значит, не больше четверти часа. Итак, наша дама входит

в комнату. Идет к столу. Что ей надо? В боковых ящиках ей,

очевидно, ничего не надо. А то бы они были заперты. Итак, ее

интересует средний ящик. Ага! Что это за царапина? Уотсон,

зажгите-ка спичку Что же вы ничего не сказали мне об этом,

Хопкинс?

След, который мы увидели, начинался на бронзовом украшении

вокруг замочной скважины справа, а затем продолжался примерно

на четыре дюйма по лакированному дереву.

-- Я заметил эту царапину, мистер Холмс. Но вокруг

замочных скважин всегда царапины.

-- Эта царапина сделана недавно, совсем недавно.

Посмотрите, как блестит бронза. Старая царапина быстро бы

потускнела и была бы такого же цвета, как и вся поверхность

бронзы. Посмотрите на царапину в лупу. Как свежевспаханная

земля по обеим сторонам борозды. Где миссис Маркер?

Пожилая женщина с усталым, грустным лицом вошла в комнату.

-- Вы стирали здесь пыль вчера утром?

-- Да, сэр.

-- Видели эту царапину?

-- Нет, сэр, не видела.

-- Разумеется, нет. Если бы царапина была тогда, когда вы

стирали пыль, то вы бы смахнули тряпкой вот эти крохотные

кусочки лака. У кого ключ от секретера?

-- Профессор держит ключ на своей цепочке от часов.

-- Ключ простой?

-- Нет, сэр, фигурный.

-- Очень хорошо. Вы можете идти, миссис Маркер. Так, дело

проясняется. Наша дама входит в комнату, идет к среднему ящику,

затем открывает его или, по крайней мере, пытается открыть. А в

это время появляется молодой Смит. Она вытаскивает ключ с такой

поспешностью, что оставляет царапину около замочной скважины.

Он хочет задержать ее, а она, схватив первое, что подвернулось

ей под руку (а этим предметом оказался тот ножичек), ударяет

Смита, тот падает навзничь, и она убегает, возможно, зажав в

другой руке то, ради чего она сюда пришла. Служанка Сьюзен

здесь? Как, по-вашему, Сьюзен, мог кто-нибудь выскользнуть

через эту дверь после того, как вы услышали крик?

-- Нет, сэр, никто не мог. Я бежала по лестнице и увидела

бы, есть ли кто в коридоре. А потом эта дверь вообще не

открывалась: когда она открывается, слышно.

-- Таким образом, дама не могла уйти тем же путем, каким

пришла. Этот коридор ведет в спальню профессора? Из него нет

выхода наружу?

-- Нет, сэр.

-- А теперь пойдемте познакомимся с профессором. Смотрите,

Хопкинс! В коридоре к кабинету профессора лежит такая же

кокосовая циновка. Это очень важно, очень важно!

-- Важно?

-- Разве вы не видите, какая тут связь? Впрочем, наверно,

я ошибаюсь. Хотя... Ну хорошо, представьте меня профессору.

Мы прошли по коридору. Он был примерно такой же длины, как

и тот, дверь которого выходила в сад. В конце коридора было

несколько ступенек и затем дверь. Наш спутник постучал, и мы

вошли в спальню профессора.

Комната была большой, стены представляли собой сплошные

книжные полки, часть книг лежала на полу, в углах и вдоль

полок. Кровать стояла посередине. Хозяин дома

полулежал-полусидел в подушках. Его лицо поразило меня: худое,

с орлиным носом, пронзительными черными глазами, которые словно

притаились в глубоких орбитах под густыми, нависшими бровями.

Волосы и борода были у него совершенно седые, если не считать

некоторой странной желтизны вокруг рта. Из густой поросли седых

волос торчала папироса, и в комнате было трудно дышать от

густого табачного дыма. Когда он протянул руку Холмсу, я

заметил, что пальцы у него тоже желтые от никотина.

-- Вы курите, мистер Холмс? -- спросил профессор. Он

говорил, тщательно выбирая слова, и в речи его чувствовался

какой-то странный акцент. -- Прошу вас. А вы, сэр? Рекомендую

вам эти сигареты. Их специально набивают для меня в

Александрии. Высылают тысячу штук сразу, и, увы, каждые две

недели приходится заказывать новую партию. Плохо, сэр, очень

плохо. Но у старика слишком мало удовольствий. Табак и работа.

Вот все, что мне осталось в жизни.

Холмс закурил. Глаза его незаметно изучали комнату.

-- Да, табак и работа. А теперь опять только табак, --

воскликнул он горестно. -- Какой ужасный случай прервал мою

работу! Кто мог предвидеть столь чудовищное злодеяние? Такой

достойный молодой человек. После нескольких месяцев обучения он

стал великолепным помощником. Что вы думаете обо всем этом

деле, мистер Холмс?

-- Пока трудно сказать.

-- Хорошо, если бы вы пролили свет на это темное дело. Для

старого книжного червя и больного это настоящий удар. Мне

кажется, я потерял способность думать. Но вы человек дела,

человек действия. Для вас это обычная, будничная работа. Вы

сохраняете присутствие духа при любой катастрофе. Нам повезло,

что именно вы взялись за расследование.

Пока профессор говорил, Холмс ходил взад и вперед по

комнате. Я заметил, что он курил одну сигарету за другой.

Очевидно, он разделял пристрастие нашего хозяина к сигаретам,

присланным из Александрии.

-- Да, сэр, это ужасный удар, -- сказал профессор. -- Вот

там, на маленьком столике, груда бумаг, это мой "magnum opus".

Анализ документов, найденных в коптских монастырях Сирии и

Египта. Это серьезнейшее исследование основ вновь открытой

религии. Мое здоровье так плохо, что я не знаю, смогу ли я

теперь закончить мой труд без помощника, которого я так

неожиданно лишился. Ой-ой-ой, мистер Холмс! Да вы, я вижу, еще

более отчаянный курильщик, чем я!

Холмс улыбнулся:

-- Да, я знаток табака, -- сказал он, беря четвертую

сигарету из ящика и зажигая ее от окурка предыдущей. -- Не буду

докучать вам расспросами, профессор Корэм, поскольку вы были в

постели в момент преступления и, естественно, не можете ничего

о нем знать. Я лишь задам вам один вопрос: как вы думаете, что

имел в виду несчастный молодой человек, когда он сказал:

"Профессор, это была "она"?

Профессор покачал головой.

-- Сьюзен -- деревенская девушка, -- сказал он. -- А вы

знаете, как невероятно глуп простой народ. Я думаю, бедняга

пробормотал что-нибудь невнятное в бреду, а она вообразила бог

знает что.

-- Понимаю. Вы сами ничем не можете объяснить эту

трагедию?

-- Возможно, нечастный случай. А может быть -- говорю это

только между нами, -- самоубийство. У молодых людей всегда

какие-нибудь тайные горести -- несчастная любовь, о которой мы

ничего не знали. И вот он наложил на себя руки. Это более

правдоподобно, чем убийство.

-- Ну а пенсне?

-- Пенсне? Ах, да, пенсне! Увы, я всего только ученый,

человек, парящий в заоблачных высотах. И я ничего не понимаю в

практической жизни. Но согласитесь, мой друг, что залогом любви

могут быть самые старинные предметы. Берите, берите еще. Рад,

что вы оценили эти сигареты. Так вот: веер, или перчатка, или

пенсне -- кто знает, что может сжимать в последний миг рука

самоубийцы. Вот этот джентльмен говорит о следах на траве. Но в

конце концов он мог и ошибиться. Что касается ножа, то ведь он

мог отлететь в сторону, когда несчастный молодой человек рухнул

навзничь. Возможно, я сужу о деле, как ребенок, но мне кажется,

что Уиллоуби Смит сам наложил на себя руки.

Эта теория, кажется, произвела на Холмса впечатление, и он

продолжал расхаживать по комнате, погруженный в свои мысли, и

куря одну папиросу за другой.

-- Скажите, профессор Корэм, -- сказал он наконец, -- а

что вы держите в среднем ящике вашего секретера?

-- Ничего такого, что могло бы заинтересовать вора.

Семейные бумаги, письма от моей бедной жены, дипломы тех

университетов, которые удостоили меня этой чести. Вот ключ.

Взгляните сами.

Холмс взял ключ и посмотрел на профессора. Затем вернул

ключ обратно.

-- Благодарю вас. Но это сейчас не имеет значения, --

сказал он. -- С вашего позволения, я пойду в сад и все обдумаю

на досуге. В вашей теории самоубийства что-то есть. Итак,

простите нас за вторжение, профессор Корэм. Я обещаю вам, что

пока не буду вас тревожить. Мы зайдем к вам в два часа, после

второго завтрака, если позволите, и расскажем обо всем, что за

это время произошло.

Холмс казался чем-то сильно расстроенным и долго ходил по

аллее сада молча.

-- Нашли нить? -- спросил я его наконец.

-- Все зависит от тех сигарет, которые я курил, -- сказал

он. -- Возможно, я на ложном пути. Но сигареты покажут.

-- Мой дорогой Холмс, -- воскликнул я, -- как же

сигареты...

-- Вы это увидите сами. Если я ошибся, ничего страшного

нет. Пойдем по линии пенсне. Я люблю во всяком расследовании

сократить путь, если возможно. А вот и наша дорогая миссис

Маркер. Поговорим с ней минут пять, может быть, узнаем еще

что-нибудь.

Я уже, кажется, упоминал, что Холмс умел в мгновение ока

снискать расположение женщины своей обходительностью. Не прошло

и двух минут, как у них завязался оживленный разговор, точно

они знали друг друга многие годы.

-- Да, мистер Холмс, вы совершенно правы, сэр. Курит он

ужас сколько. Весь день, а иногда и всю ночь, сэр. Придешь,

бывало, утром в его комнату -- настоящий лондонский туман, сэр.

Бедный мистер Смит, он тоже курил, но совсем не столько,

сколько профессор. А что касается здоровья профессора, то я,

право, не знаю, становится оно лучше или хуже от такого

курения.

-- Во всяком случае, аппетит оно наверняка отбивает, а?

-- Я бы не сказала, сэр.

-- Наверно, профессор очень мало ест?

-- Как когда, сэр. Как когда.

-- Держу пари, сегодня он не завтракал. И второй завтрак

он не сможет съесть после такого курения.

-- Ошиблись, сэр. Наоборот, сегодня утром он ел очень

много. Право, не знаю, когда он завтракал плотнее. А на второй

завтрак заказал себе отбивные. Я удивилась, потому что я-то

смотреть не могу на еду, с тех пор как увидела вчера на полу в

кабинете бедного мистера Смита. Но, видно, все люди разные. У

профессора аппетит нисколько не испортился.

Мы ходили по саду все утро. Хопкинс отправился в деревню,

чтобы проверить слухи о некой приезжей, которую якобы видели

дети на Чатамском шоссе вчера утром. Что касается моего друга,

то он, казалось, потерял весь интерес к делу. Никогда еще я не

видел, чтобы он с такой прохладцей занимался расследованием.

Даже когда Хопкинс явился и сказал, что дети действительно

видели женщину, в точности соответствующую описанию Холмса,

вплоть до пенсне, мой друг оставался безучастным. Он немного

оживился, только когда Сьюзен, прислуживающая нам за едой,

сказала, что мистер Смит вчера утром гулял по саду и вернулся

домой за полчаса до происшествия. Я не представлял себе, какое

значение для разбираемого дела имеет это обстоятельство, но

понял, что Холмс включил его в ту общую картину, которая

составилась у него в голове. Вдруг он вскочил и взглянул на

часы.

-- Два часа, джентльмены, -- сказал он, -- пойдемте наверх

и поговорим начистоту с нашим другом профессором.

Старый профессор кончил второй завтрак, и пустая тарелка

ясно говорила о том, что экономка была права: профессор обладал

великолепным аппетитом. Было что-то жуткое в его облике, когда

он повернул к нам свою гриву и уставился на нас глубоко

посаженными горящими глазами. И, конечно, он курил. Его одели,

и он сидел в кресле у огня.

-- Ну как, мистер Холмс, раскрыли вы тайну этого ужасного

происшествия?

Он подвинул коробку с сигаретами к Холмсу. Холмс

одновременно протянул руку, и коробка полетела на пол. Пришлось

всем нам ползать на коленях и доставать сигареты из самых

невозможных мест. Когда мы поднялись, я заметил, что глаза у

Холмса блестят и щеки стали розовые. Я знал, что это был

признак победы.

-- Да, -- сказал он. -- Я раскрыл ее.

Стэнли Хопкинс и я уставились на него в изумлении. Усмешка

тронула худое лицо старого профессора.

-- Раскрыли? Где же, в саду?

-- Нет, здесь.

-- Как здесь? Когда?

-- Только что.

-- Вы шутите, мистер Холмс. Простите, но дело слишком

серьезно, чтобы шутить.

-- Я выковал и проверил каждое звено в цепи моих

рассуждений, профессор Корэм, и я уверен, что цепь эта

безупречна. Я не знаю, каковы ваши мотивы и какую точно роль

играли вы в этой странной истории. Может быть, через несколько

минут я узнаю это от вас. А пока позвольте мне описать вам, как

все произошло, чтобы вы знали, каких подробностей мне еще не

хватает для полноты картины. Вчера в вашем кабинете была дама.

Она хотела взять какие-то бумаги из среднего ящика секретера. У

нее был свой ключ. Я имел возможность осмотреть ваш и убедился,

что на нем нет следов от лака. Таким образом, вы не являетесь

ее соучастником. Она пришла, насколько я могу понять, без

вашего ведома, с целью ограбить вас.

Профессор выпустил изо рта облако дыма.

-- Это, конечно, все интересно и поучительно, -- сказал

он, -- но что же дальше? Если вы знаете каждый ее шаг, вы,

наверное, можете сказать, куда же она потом делась?

-- Попытаюсь. Итак, ваш секретарь схватил ее, и она

заколола его, чтобы спастись... Я склонен считать эту трагедию

несчастным случаем, поскольку я убежден, что у дамы не было

намерения совершить это ужасное преступление. Убийца не

приходит невооруженным. Ужаснувшись тому, что она сделала, она

заметалась по комнате в поисках выхода. К несчастью, во время

борьбы с молодым человеком она потеряла пенсне и поэтому,

будучи очень близорукой, оказалась совсем беспомощной. Она

побежала по коридору, думая, что это тот самый, по которому она

пришла: ведь на полу в обоих коридорах лежат одинаковые

циновки, -- а когда она поняла, что попала не в тот коридор и

дорога к выходу отрезана, было уже поздно. Что было делать?

Назад идти она не могла. Оставаться в коридоре нельзя. Значит,

надо было идти вперед по коридору. И она пошла. Поднялась по

ступенькам, открыла дверь и оказалась у вас в комнате.

Старый профессор уставился на Холмса, нижняя челюсть у

него отвисла, смесь страха и удивления ясно читалась на его

выразительном лице. Потом он сделал над собой усилие, пожал

плечами и несколько театрально засмеялся.

-- Это все очень хорошо, мистер Холмс, -- сказал он. -- Но

в вашей великолепной теории есть один маленький изъян. Я все

время был в этой комнате, не выходил из нее весь день.

-- Я знаю это, профессор Корэм.

-- Вы хотите сказать, что, лежа на кровати, я мог не

заметить, как женщина вошла ко мне?

-- Я этого не говорил. Вы заметили, как женщина вошла. Вы

говорили с ней. Вы узнали ее. Вы помогли ей спастись.

Профессор опять неестественно рассмеялся. Он встал с

кресла, глаза у него горели, как раскаленные угли.

-- Вы сошли с ума! -- закричал он. -- Вы бредите! Я помог

ей спастись? Ну и где же она сейчас?

-- Она вон там, -- сказал Холмс и указал на высокий

книжный шкаф в углу комнаты.

Старый профессор взмахнул руками, мрачное лицо его страшно

исказилось, и он упал в кресло. В то же мгновение книжный шкаф,

о котором говорил Холмс повернулся на петлях, и в комнату

шагнула женщина.

-- Вы правы. -- Она говорила со странным акцентом. -- Вы

правы. Да, я здесь.

Она была вся в пыли и паутине, которую собрала, видимо, со

стен своего убежища. Лицо ее, которое никогда нельзя было бы

назвать красивым, все было в грязных потеках. Холмс правильно

угадал ее черты, и, кроме того, у нее был еще длинный

подбородок, выдававший упрямство. Из-за близорукости и резкого

перехода от темноты к свету она щурилась и моргала глазами,

стараясь разглядеть, кто мы такие. И все же, несмотря на то,

что она предстала нам в столь невыгодном свете, во всем ее

облике было благородство, упрямый подбородок и гордо поднятая

голова выражали смелость и внушали уважение и даже восхищение.

Стэнли Хопкинс дотронулся до ее руки и объявил, что она

арестована, но она отвела его руку мягко, но с достоинством,

которому нельзя было не подчиниться. Старый профессор лежал

распростертый в кресле, лицо у него дергалось, и он глядел на

нее глазами загнанного зверя.

-- Да, сэр, я арестована, -- сказала она. -- Я слышала

весь разговор и поняла, что вы знаете правду. Я признаюсь во

всем. Да, я убила этого молодого человека. Но вы были правы,

сказав, что это несчастный случай. Я даже не знала, что у меня

в руках нож, потому что в отчаянии я схватила первое, что

попалось под руку, и ударила его, чтобы он отпустил меня. Я

говорю вам правду.

-- Мадам, -- сказал Холмс, -- я не сомневаюсь в том, что

это правда. Может быть, вы присядете: мне кажется, вам

нехорошо.

Мертвенная бледность залила ее лицо, и эта бледность была

еще более ужасной от темных потеков грязи. Она села на край

кровати.

-- У меня мало времени, -- продолжала она, -- но я хотела

бы рассказать вам всю правду. Я жена этого человека. Он не

англичанин. Он русский. Я не назову его имени.

Старый профессор в первый раз зашевелился.

-- Побойся бога, Анна! -- закричал он. -- Побойся бога!

Она взглянула на него с величайшим презрением.

-- Зачем ты так цепляешься за свою презренную жизнь,

Сергей? -- сказала она. -- Ты причинил вред многим и никому не

сделал ничего хорошего, даже себе. Но не бойся, я не порву

гнилую нить твоей жизни до положенного ей срока. Я достаточно

взяла греха на свою совесть с тех пор, как переступила порог

этого проклятого дома. Но я должна продолжить свой рассказ, а

то будет поздно. Да, джентльмены, я жена этого человека. Ему

было пятьдесят, а я была глупая двадцатилетняя девчонка, когда

мы поженились. Это было в России, в университете, я не буду

называть вам его.

-- Побойся бога, Анна, -- пробормотал старый профессор

опять.

-- Мы были революционеры, нигилисты, вы знаете. Он, я и

многие другие. Потом начались преследования, был убит

высокопоставленный полицейский чиновник, многих арестовали, и

для того, чтобы спасти себя и получить большую награду, мой муж

выдал жену и товарищей. Мы были арестованы. Некоторые

отправились на виселицу, других сослали в Сибирь, и в том числе

меня. Моя ссылка не была пожизненной. А мой муж, захватив с

собой деньги, запятнанные кровью, уехал в Англию и поселился

здесь в полном уединении, хорошо понимая, что как только

организация узнает о его местонахождении, не пройдет и недели,

как свершится правосудие.

Старый профессор протянул дрожащую руку и взял сигарету.

-- Я в твоей власти, Анна, -- сказал он, -- но ты всегда

была добра ко мне.

-- Я еще не рассказала о главном его злодеянии, --

продолжала она. -- Среди членов организации был мой друг. Он

был благороден, бескорыстен, он любил меня, словом полная

противоположность моему мужу. Он ненавидел насилие. Мы все были

виноваты -- если это вина, -- но он не был. Он писал мне

письма, в которых убеждал меня избрать иной путь. Эти письма и

мой дневник, в котором я изо дня в день описывала мои чувства к

нему и наши разные убеждения, спасли бы его. Мой муж нашел этот

дневник и письма и спрятал их. Он старался изо всех сил

очернить Алексея, чтобы его присудили к смерти. Но ему не

удалось. Алексей был сослан в Сибирь на каторгу. В эти минуты,

когда мы здесь с вами сидим, он надрывается там в соляной

шахте. Подумай об этом, негодяй, гнусный негодяй! Алексей,

человек, чье имя ты недостоин даже произносить, влачит тяжкую

жизнь раба, а ты благоденствуешь. Твоя жизнь сейчас в моих

руках, но я не хочу марать их!

-- Ты всегда была благородной женщиной, Анна, -- сказал

он, затягиваясь сигаретой.

Она поднялась, но тут же упала назад, застонав от боли.

-- Я должна кончить, -- сказала она. -- Когда мой срок

истек, я решила достать дневники и письма и отправить их

русскому правительству, чтобы моего друга выпустили на волю. Я

знала, что мой муж в Англии. После многих месяцев бесплодных

поисков я наконец нашла его. Я знала, что он хранит дневник,

потому что получила в Сибири от него письмо, в котором он

укорял меня, приводя выдержки из дневника. Но я была уверена,

зная его мстительность, что он не отдаст мне дневник по своей

воле. Я должна была выкрасть его. С этой целью я наняла

частного агента-детектива, который поступил в дом мужа в

качестве секретаря, это был твой второй секретарь, Сергей, тот,

который так поспешно покинул тебя. Ему удалось выяснить, что

дневник и письма лежат в среднем ящике секретера, и еще он

сделал отпечаток ключа. Больше он ничего не хотел делать. Он

передал мне план дома и сообщил, что во второй половине дня в

кабинете никого не бывает, потому что секретарь работает вот

здесь, наверху. В конце концов я решилась и проникла в дом,

чтобы забрать бумаги. Мне это удалось, но какой ценой! Бумаги

были в моих руках, и я уже запирала ящик стола, когда молодой

человек схватил меня. Я его видела утром. Мы встретились на

дороге, и я спросила его, где живет профессор Корэм, не зная,

что он работает в качестве секретаря в этом доме.

-- Совершенно правильно! -- воскликнул Холмс. -- Придя

домой, секретарь рассказал своему хозяину о встрече. Умирая, он

попытался объяснить, что это была она, то есть та, о которой он

ему говорил.

-- Дайте мне кончить, -- властно сказала женщина, и лицо

ее исказилось, как от боли. -- Когда молодой человек рухнул

навзничь, я бросилась вон из комнаты, ошиблась дверью и

оказалась в спальне мужа. Он хотел выдать меня. Но я сказала

ему, что его жизнь в моих руках. Если он выдаст меня

правосудию, я выдам его организации. Я хотела жить не ради

самой себя, я должна была исполнить задуманное. Он знал, что я

выполню то, что сказала, и что судьба его в моих руках. По этой

причине и только по этой он спрятал меня. Он толкнул меня в

этот тайник, оставшийся от былых времен и известный только ему

одному. Он ел у себя в спальне и мог уделять мне часть своей

еды. Мы решили, что, когда полиция покинет дом, я ночью

выскользну и никогда больше не вернусь. Но вам каким-то образом

все стало известно.

Она вынула из-за лифа небольшой пакет.

-- Выслушайте мои последние слова. Этот пакет спасет

Алексея, я доверяю его вашей чести и вашей любви к

справедливости. Возьмите его. Отнесите в русское посольство. Я

исполнила свой долг и...

-- Остановите ее! -- воскликнул Холмс. Он бросился к ней и

вырвал из ее рук маленькую склянку.

-- Поздно, -- сказала она, повалившись на кровать. -- Я

приняла яд, перед тем как выйти из убежища. Голова кружится. Я

умираю. Прошу вас, сэр, не забудьте пакета.

-- Простой случай, а между тем в некоторых отношениях

весьма поучительный, -- заметил Холмс, когда мы возвращались в

город. -- Все дело зависело от пенсне. Если бы не счастливая

случайность, что умирающий секретарь в последнюю секунду

схватил его, я не убежден, что мы бы нашли решение. Мне было

ясно, что, лишившись таких сильных стекол, человек становится

беспомощным и слепым. Помните, когда вы уверяли меня, что она и

обратно прошла по той узкой полоске травы, ни разу не ступив в

сторону, я сказал, что это был подвиг. Про себя я решил, что

это невозможно, разве что, на наше несчастье, у нее оказалось в

запасе второе пенсне. Тогда я стал серьезно обдумывать

гипотезу, что обладательница пенсне находится в доме. Обнаружив