Список литературы для чтения летом

  Рейгетские сквайры

В то время мой друг Шерлок Холмс еще не оправился после

нервного переутомления, полученного после крайне напряженной

работы весной тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года.

Нашумевшая история с Нидерландско-Суматрской компанией и

грандиозным мошенничеством барона Монэртиуса слишком свежа в

памяти публики н слишком тесно связана с политикой и финансами,

чтобы о ней можно было рассказать в этих записках. Однако

косвенным путем она явилась причиной одного редкостного и

головоломного дела, которое дало возможность моему другу

продемонстрировать еще одно оружие среди множества других,

служивших ему в его нескончаемой войне с преступлениями.

Четырнадцатого апреля, как помечено в моих записях, я

получил телеграмму из Лиона с известием о том, что Холме лежит

больной в отеле "Дюлонж". Не прошло и суток, как я уже был у

него в номере и с облегчением убедился, что ничего страшного

ему не грозит. Однако тянувшееся больше двух месяцев

расследование, в течение которого он работал по пятнадцати

часов в день, а случалось, и несколько суток подряд, подорвало

железный организм Холмса. Блистательная победа, увенчавшая его

труды, не спасла его от упадка сил после предельно нервного

напряжения, и в то время, как его имя гремело по всей Европе, а

комната была буквально по колено завалена поздравительными

телеграммами, я нашел его здесь во власти жесточайшей хандры.

Даже сознание, что он добился успеха там, где не справилась

полиция трех стран, и обвел вокруг пальца самого искусного

мошенника в Европе, не могло победить овладевшего им

безразличия.

Три дня спустя мы вернулись вместе на Бейкер-стрит, но мой

друг явно нуждался в перемене обстановки, да и меня соблазняла

мысль выбраться в эту весеннюю пору на недельку в деревню. Мой

старинный приятель, полковник Хэйтер, который был моим

пациентом в Афганистане, а теперь снял дом поблизости от

городка Рейгет в графстве Суррей, часто приглашал меня к себе

погостить. В последний раз он сказал, что был бы рад оказать

гостеприимство и моему другу. Я повел речь издали, но, когда

Холме узнал, что нас приглашают в дом с холостяцкими порядками

и что ему будет предоставлена полная свобода, он согласился с

моим планом, и через неделю после нашего возвращения из Лиона

полковник уже принимал нас у себя. Хэйтер был человек очень

приятный и бывалый, объездивший чуть ли не весь свет, и скоро

обнаружилось -- как я и ожидал, -- что у них с Холмсом много

общего.

В день нашего приезда, вечером, мы, отобедав, сидели в

оружейной полковника; Холме растянулся на диване, а мы с

Хэйтером рассматривали небольшую коллекцию огнестрельного

оружия.

-- Да, кстати, -- вдруг сказал наш хозяин, -- я возьму с

собой наверх один из пистолетов на случай тревоги. -- Тревоги?

-- воскликнули.

-- Тут у нас недавно случилось происшествие, перепугавшее

всю округу. В прошлый понедельник ограбили дом старого Эктона,

одного из самых богатых здешних

сквайров. Убыток причинен небольшой, но воры по сих пор на

свободе.

-- И никаких следов? -- спросил Холме. -- Пока никаких. Но

это -- мелкое дело. Обычнее местное преступление, слишком

незначительное, чтобы заинтересовать вас, мистер Холме, после

того громкого международного дела.

Холме ответил на комплимент небрежным жестом, но по его

улыбке было заметно, что он польщен. -- Ничего примечательного?

-- По-моему, ничего. Воры обыскали библиотеку, и, право

же, добыча не стоила затраченных ими трудов. Все в комнате было

перевернуто вверх дном, ящики столов взломаны, книжные шкафы

перерыты, а вся-то пропажа -- томик переводов Гомера, два

золоченых подсвечника, пресс-папье из слоновой кости, маленький

дубовый барометр да клубок бечевки. -- Что за удивительный

набор! -- воскликнул я. -- О, воры, видимо, схватили все, что

им попалось под руку.

Холме хмыкнул со своего дивана. -- Полиция графства должна

бы кое-что извлечь из этого, -- сказал он. -- Ведь совершенно

очевидно, что... Но я предостерегающе поднял палец. -- Вы

приехали сюда отдыхать, друг мой. Ради бога, не принимайтесь за

новую задачу, пока не окрепли нервы.

Холме посмотрел на полковника с комическим смирением и

пожал плечами, после чего беседа повернула в более спокойное

русло.

Однако судьбе было угодно, чтобы все мои старания оберечь

друга пропали даром, ибо на следующее утро это дело вторглось в

нашу жизнь таким образом, что было невозможно остаться в

стороне, и наше пребывание в деревне приняло неожиданный для

всех нас оборот. Мы сидели за завтраком, когда к нам ворвался

дворецкий, забыв о всякой пристойности, и выпалил, задыхаясь:

-- Вы слышали новость, сэр? У Каннингемов, сэр? -- Опять

ограбление? -- вскричал полковник, и его рука с чашкой кофе

застыла в воздухе. -- Убийство!

233

помочь умирающему, и, таким образом, злодей успел

скрыться. Нам известно только, что это был человек среднего

роста, в чем-то темном. Другими приметами мы не располагаем, но

мы ведем усиленные розыски, и если преступник -- человек

нездешний, он скоро будет найден.

-- А что там делал этот Уильям? Он что-нибудь сказал перед

смертью?

-- Ни слова. Уильям жил в сторожке со своей матерью. Он

был преданный слуга, и мы предполагаем, что он подошел к дому с

намерением проверить, все ли благополучно. Это и понятно: кража

у Эктона заставила всех быть начеку. Грабитель, видимо, только

что открыл дверь -- замок был взломан, -- как Уильям набросился

на него.

-- А Уильям ничего не сказал своей матери перед уходом?

-- Она очень стара и глуха, и нам ничего не удалось узнать

от нее. Горе почти лишило ее рассудка, но я подозреваю, что она

всегда была туповата. Однако есть одна очень важная улика.

Взгляните!

Он вынул из своего блокнота клочок бумаги и расправил его

на колене.

-- Это было найдено у мертвого Уильяма в руке. Зажат между

большим и указательным пальцами. По-видимому, это краешек

какой-то записки. Обратите внимание, что указанное здесь время

в точности совпадает со временем, когда бедняга встретил свою

судьбу. Не то убийца вырывал у него записку, не то он у убийцы.

Написанное наводит на мысль, что кого-то приглашали на

свидание.

Холме взял обрывок бумаги, факсимиле которого я здесь

привожу '.

' "...без четверти двенадцать узнаете то, что может...".

-- Если это действительно так, -- продолжал инспектор, --

то напрашивается весьма вероятное предположение, что этот

Уильям Керван, несмотря на свою репутацию честного человека,

мог быть заодно с вором. Они могли встретиться в условленном

месте, вдвоем взломать дверь, после чего между ними вспыхнула

ссора.

-- Этот документ представляет чрезвычайный интерес, --

сказал Холме, изучая обрывок с самым сосредоточенным вниманием,

-- дело куда тоньше, чем я думал.

Он обхватил руками голову, а инспектор с улыбкой наблюдал,

какое действие произвел его рассказ на прославленного

лондонского специалиста.

-- Ваше последнее замечание, -- сказал Холме немного

погодя, -- о том, что взломщик, возможно, был в сговоре со

слугой и что это была записка одного к другому, в которой

назначалась встреча, остроумно н не лишено правдоподобия.

Однако этот документ раскрывает...

Он опять обхватил голову руками и несколько минут просидел

молча, весь уйдя в свои мысли. Когда он поднял лицо, я с

удивлением увидел, что щеки его порозовели, а глаза блестят,

как до болезни. Он вскочил на ноги со всей прежней энергией.

-- Вот что, -- заявил он, -- я хотел бы бегло осмотреть

место, где было совершено убийство. С вашего разрешения,

полковник, я покину моего друга Уотсона и вас и прогуляюсь

вместе с инспектором, чтобы проверить правильность моих

догадок. Я буду обратно через полчаса.

Прошло полтора часа, инспектор вернулся один. -- Мистер

Холме ходил взад и вперед по полю, -- сказал он. -- Он хочет,

чтобы мы вчетвером отправились в усадьбу. -- К мистеру

Капнингему? -- Да, сэр. -- Зачем? Инспектор пожал плечами.

-- Это мне не совсем ясно, сэр. Между нами говоря, мне

кажется, что мистер Холме еще не совсем выздоровел после своей

болезни. Он ведет себя очень странно. Я бы сказал, он немного

не в себе.

-- Думаю, что не стоит беспокоиться, -- заметил я. -- Я не

разубеждался, что в его безумии есть метод.

237

-- Скорее в его методе есть безумие, -- пробормотал

инспектор. -- Но он горит нетерпением, и если вы готовы,

полковник, то лучше пойдемте.

Холме расхаживал :в1зд и вперед по полю, низко опустив

голову и засунув руки в карманы.

-- Дело становится все интересней, -- сказал он. --

Уотсон, наша поездка в деревню определенно удалась. Я провел

восхитительное утро.

' -- Вы были на месте преступления, как я догадываюсь? --

спросил полковник.

-- Да, мы с инспектором сделали небольшую разведку. -- И с

успехом?

-- Да, мы видели интересные вещи. По дороге я обо всем вам

расскажу. Прежде всего мы осмотрели тело бедняги. Он

действительно умер от револьверной раны, как сообщалось. -- А

вы в этом сомневались?

-- Все надо проверить. Мы не зря совершали свой обход.

Потом мы беседовали с мистером Каннингемом и его сыном, и они

смогли точно указать место, где преступник, убегая, пролез

сквозь изгородь. Это было в высшей степени любопытно. --

Несомненно.

-- Потом мы заглянули к матери несчастного Уильяма. От

нее, однако, мы не могли добиться толку: она очень стара и

слаба.

-- И к какому результату привело вас ваше обследование?

-- К убеждению в том, что это весьма необычное

преступление. Может быть, наш теперешний визит прольет на него

немного света. Я полагаю, инспектор, мы с вами единодушны в

том, что этот клочок бумаги в руке убитого, на котором записано

точное время его смерти, имеет огромнейшее значение. -- Он

должен дать ключ, мистер Холме. -- Он дает ключ. Кто бы ни

писал записку, это был человек, поднявший Уильяма Кервана с

постели в этот час. Но где же она?

-- Я тщательно обыскал землю и не нашел, -- сказал

инспектор. -- Записку из руки Уильяма вырвали. Почему она

238

была так нужна кому-то? Потому что она его уличала. И что

он должен был с ней сделать Сунуть ее в карман, по всей

вероятности, не заметив, что уголок остался зажатым в пальцах у

трупа. Если бы мы нашли недостающую часть, мы бы очень легко

распутали дело.

-- Да, но как нам залезть в карман к преступнику, если мы

не поймали самого преступника?

-- Н-да, над этим стоит поломать голову. Затем вот еще

что. Эту записку кто-то принес Уильяму. Конечно, не тот, кто ее

писал: ему проще было бы тогда все передать на словах. Кто же

принес записку? Или она пришла по почте?

-- Я навел справки, -- сказал инспектор. -- Вчера вечерней

почтой Уильям получил письмо. Конверт он уничтожил.

-- Отлично! -- воскликнул Холме, похлопывая инспектора по

плечу. -- Вы уже повидали почтальона. Работать с вами одно

удовольствие. Однако вот и сторожка, и, если вы последуете за

нами, полковник, я покажу вам место преступления.

Мы прошли мимо хорошенького домика, где жил убитый кучер,

и вступили в дубовую аллею, которая привела нас к прекрасному

старому зданию времен королевы Анны, на стене которого была

выбита дата битвы при Мальплаке^ Следуя за Холмсом и

инспектором, мы обогнули дом и подошли к боковому входу,

отделенному цветником от живой изгороди, окаймлявшей дорогу. У

двери на кухню дежурил полицейский.

-- Распахните дверь, сержант, -- приказал Холме. -- Вон на

той лестнице стоял молодой Каннингем, и оттуда он видел двух

мужчин, дерущихся как раз здесь, где мы стоим. Старый Каннингем

смотрел из того окна -- второго налево. Он говорит, что убийца

побежал вон туда. За тот куст. То же самое видел и сын. Оба

показывают одно направление. Затем мистер Алек выбежал из дома

и склонился над раненым. Земля очень твердая, как видите, и не

осталось никаких следов, которые могли бы помочь нам. Пока он

говорил, из-за угла дома показались двое

' В битве при Мальплаке (II сентября 1709 года), во время

войны за испанское наследство, англичане и их союзники одержали

победу над французами.

239

мужчин; они шли к нам по садовой дорожке. Один был

джентльмен почтенной наружности, с волевым лицом, изрезанным

глубокими морщинами, и удрученным взглядом; другой --

щеголеватый молодой человек, чья нарядная одежда и веселый,

беззаботный вид составляли резкий контраст с делом, которое

привело нас сюда.

-- Ну как, все на том же месте? -- спросил он Холмса. -- Я

думал, вы, столичные специалисты, шутя решаете любую

головоломку. Вы не так уж проворны, как я погляжу.

-- О, дайте нам немного времени, -- сказал Холме

добродушно.

-- Оно вам понадобится, -- ответил молодой Алек Каннингем.

-- У вас пока еще нет в руках ни одной нити.

-- Одна есть, -- вмешался инспектор. -- Мы думаем, что

если бы нам только удалось найти... Боже! Мистер Холме, что с

вами?

Мой бедный друг внезапно ужасно изменился в лице. Глаза

закатились, все черты свело судорогой, и, глухо застонав, он

упал ничком наземь. Потрясенные внезапностью и силой припадка,

мы перенесли несчастного в кухню, и там, полулежа на большом

стуле, он несколько минут тяжело дышал. Наконец он поднялся,

сконфуженно извиняясь за свою слабость.

-- Уотсон вам объяснит, что я только что поправился после

тяжелой болезни. Но я до сих пор подвержен этим внезапным

нервным приступам.

-- Хотите, я отправлю вас домой в своей двуколке? --

спросил старый Каннингем.

-- Ну, раз уж я здесь, я хотел бы уточнить один не совсем

ясный мне пункт. Нам будет очень легко это сделать. -- Какой

именно?

-- Мне кажется вполне вероятным, что бедняга Уильям пришел

после того. как взломщик побывал в доме. Вы, видимо, считаете

само собой разумеющимся, что грабитель не входил в помещение,

хотя дверь и была взломана.

-- По-моему, это вполне очевидно, -- сказал мистер

Каннингем внушительно. -- Мой сын Алек тогда еще не лег спать,

и он, конечно, услышал бы, что кто-то ходит по дому.

240

-- Где он сидел? -- Я сидел в моей туалетной и курил. "

Какое это окно?

-- Последнее налево, рядом с окном отца. -- И у вас и у

него, конечно, горели лампы? -- Разумеется.

-- Как странно, -- улыбнулся Холме. -- Не удивительно ли,

что взломщик -- при этом взломщик, который недавно совершил

одну кражу, -- умышленно вторгается в дом в такое время, когда

он видит но освещенным окнам, что два члена семьи еще

бодрствуют? -- Должно быть, это был дерзкий вор. -- Не будь это

дело таким необычным, мы, конечно, не обратились бы к вам, --

сказал мистер Алек. -- Но ваше предположение, что вор успел

ограбить дом, по-моему, величайшая нелепость. Мы наверняка

заметили бы беспорядок в доме и хватились бы похищенных вещей.

-- Это зависит от того, какие были украдены вещи, --

сказал Холме. -- Не забывайте, что наш взломщик -- большой

причудник и у него своя собственная линия в работе. Чего стоит,

например, тот любопытнейший набор, который он унес из дома

Эктопов. Позвольте, что там было?.. Клубок бечевки, пресс-папье

и бог знает какая еще чепуха!

-- Мы в ваших руках, мистер Холме, -- сказал старый

Каннингем. -- Все, что предложите вы или инспектор, будет

выполнено беспрекословно.

-- Прежде всего, -- сказал Холме, -- я хотел бы, чтобы вы

назначили награду за обнаружение преступника от своего имени,

потому что, пока в полиции договорятся о сумме, пройдет время,

а в таких делах чем скорее, тем лучше. Я набросал текст,

подпишите, если вы не возражаете. Пятидесяти фунтов, по-моему,

вполне достаточно.

-- Я бы с радостью дал пятьсот, -- сказал мировой судья,

беря из рук Холмса бумагу и карандаш. -- Только здесь не совсем

правильно написано, -- добавил он, пробегая глазами документ.

-- Я немного торопился, когда писал. -- Смотрите, вот тут, в

начале: "Поскольку во вторник, без четверти час ночи, была

совершена попытка.." и т.д. В действительности это случилось

без четверти двенадцать.

С) Красным 110 белому 241

Меня огорчила эта ошибка, потому что я знал, как

болезненно должен переживать Холме любой подобный промах.

Точность во всем, что касалось фактов, была его коньком, но

недавняя болезнь подорвала его силы, и один этот маленький

случай убедительно показал мне, что мои друг еще далеко не в

форме. В первую минуту Холме заметно смутился, инспектор же

поднял брови, а Алек Каннингем расхохотался. Старый джентльмен,

однако, исправил ошибку и вручил бумагу Холмсу.

-- Отдайте это в газету как можно скорее, -- сказал он, --

прекрасная мысль, я нахожу.

Холме бережно вложил листок в свою записную книжку.

-- А теперь, -- сказал он, -- было бы неплохо пройтись

всем вместе по дому и посмотреть, не унес ли чего с собой этот

оригинальный грабитель.

До того как войти в дом. Холме осмотрел взломанную дверь.

Очевидно, ее открыли с помощью прочного ножа или стамески, с

силой отведя назад язычок замка. В том месте, куда просовывали

острие, на дереве остались следы.

-- А вы не запираетесь изнутри на засов? -- спросил он.

-- Мы никогда не видели в этом необходимости. -- Вы

держите собаку?

-- Да, но она сидит на цепи с другой стороны дома. --

Когда слуги ложатся спать? -- Часов в десять.

-- Как я понимаю, Уильям тоже в это время обычно был в

постели?

-- Да.

-- Странно, что именно в эту ночь ему вздумалось не спать.

Теперь, мистер Каннингем, я буду вам очень признателен, если вы

согласитесь провести нас по дому.

Из выложенной каменными плитами передней, от которой в обе

стороны отходили кухни, прямо на второй этаж вела деревянная

лестница. Она выходила на площадку напротив другой, парадной

лестницы, ведущей наверх из холла. От этой площадки тянулся

коридор с дверями в гостиную и в спальни, в том числе в спальни

мистера Каннингема и его сына. Холме шел медленно, внимательно

изучая планировку дома. Весь его вид говорил о том,

242

что он идет по горячему следу, хотя я не мог представить

себе даже отдаленно, чей это след.

-- Любезный мистер Холмс1 -- сказал старший Каннингем с

ноткой нетерпения в голосе. -- Уверяю вас, это совершенно

лишнее. Вои моя комната, первая от лестницы, а за ней комната

сына. Судите сами: возможно ли, чтобы вор поднялся наверх, не

потревожив нас?

-- Вам бы походить вокруг дома да поискать там свежих

следов, -- сказал сын с недоброй улыбкой.

-- И все же разрешите мне еще немного злоупотребить вашим

терпением. Я хотел бы, например, посмотреть, как далеко

обозревается из окон спален пространство перед домом. Это,

насколько я понимаю, комната вашего сына, -- он толкнул дверь,

-- а там, вероятно, туалетная, в которой он сидел и курил,

когда поднялась тревога. Куда выходит ее окно?

Холме прошел через спальню, раскрыл дверь в туалетную и

обвел комнату взглядом.

-- Надеюсь, теперь вы удовлетворены? -- спросил мистер

Каннингем раздраженно. -- Благодарю вас. Кажется, я видел все,

что хотел. -- Ну, если это действительно необходимо, мы можем

пройти и в мою комнату. -- Если это вас не слишком затруднит.

Мировой судья пожал плечами и повел нас в свою спальню, ничем

не примечательную комнату с простой мебелью. Когда мы

направились к окну. Холме отстал, и мы с ним оказались позади

всех. В ногах кровати стоял квадратный столик с блюдом

апельсинов и графином с водой. Проходя мимо. Холме, к моему

несказанному удивлению, вдруг наклонился и прямо перед моим

носом нарочно опрокинул все это на пол. Стекло разбилось

вдребезги, а фрукты раскатились по всем углам.

-- Ну и натворили вы дел, Уотсон, -- сказал он, нимало не

смутившись, -- во что вы превратили ковер!

Я в растерянности наклонился и стал собирать фрукты,

догадываясь, что по какой-то причине мой друг пожелал, чтобы я

взял вину на себя. Остальные присоединились ко мне, и столик

снова поставили на ножки.

-- Вот те на1 -- вскричал инспектор. -- Куда же он делся?

243

Холме исчез.

-- Подождите здесь одну минутку, -- сказал Алек Каннингем,

-- по-моему, ваш приятель свихнулся. Пойдемте со мной, отец,

посмотрим, куда он в самом деле делся!

Они ринулись вон из комнаты, и мы остались втроем с

полковником и инспектором, в недоумении глядя друг на друга.

-- Честное слово, я склонен согласиться с мистером Алеком,

-- сказал сыщик. -- Возможно, это -- следствие болезни, но мне

кажется...

Внезапные громкие вопли: "На помощь! На помощь! Убивают?"

-- не дали ему договорить. Я с содроганием узнал голос своего

друга. Не помня себя я кинулся из комнаты на площадку. Вопли

перешли в хриплые, сдавленные стоны, которые неслись из той

комнаты, куда мы заходили, сначала. Я ворвался в нее, а оттуда

в туалетную. Два Каннингема склонились над распростертым телом

Шерлока Холмса; молодой обеими руками душил его за горло, а

старый выкручивал ему кисть. В следующее мгновение мы втроем

оторвали от него обоих, и Холме, шатаясь, встал, очень бледный

и, видимо, крайне обессиленный.

-- Арестуйте этих людей, инспектор, -- сказал он,

задыхаясь. -- На каком основании?

-- По обвинению в убийстве их кучера Уильяма Кервана.

Инспектор уставился на Холмса широко раскрытыми глазами.

-- О, помилуйте, мистер Холме, -- промолвил он наконец, --

я уверен, что вы, конечно, не думаете в самом деле...

-- Довольно, посмотрите на их лица! -- приказал Холме

сердито.

Ручаюсь, что никогда мне не приходилось видеть на

человеческих физиономиях такого явного признания вины. Старший

был ошеломлен и раздавлен. Его суровые, резкие черты выражали

угрюмую безнадежность. А сын сбросил с себя развязность и

нарочитую беспечность: злобное бешенство опасного зверя

вспыхнуло в его черных глазах и исказило красивые черты.

Инспектор ничего

244

lie сказал, но пошел к двери н дал свисток. Немедля

явились двое полицейских.

-- У меня нет выбора, мистер Каннингем, -- сказал он. --

Надеюсь, все это окажется нелепой ошибкой, но вы сами видите,

что... А-а, вот вы как? Бросьте сейчас же!

Он ударил по руке молодого Каннингема, и револьвер со

взведенным курком упал на пол.

-- Спрячьте его, -- сказал Холме, проворно наступив на

револьвер ногой, -- он вам пригодится на суде. Но вот что

действительно нам необходимо... -- Он показал маленькой

скомканный листок бумаги. -- Записка! -- вскричал инспектор. --

Вы угадали. -- Где она была?

-- Там, где она должна была быть, по моим соображениям. Я

все объясню вам позже. Я думаю, полковник, что вы с Уотсоном

можете вернуться, я же приду самое большее через час. Нам с

инспектором надо поговорить с арестованными, но я непременно

буду ко второму завтраку.

Шерлок Холме сдержал свое слово -- около часу дня он

присоединился к нам в курительной полковника. Его сопровождал

невысокий пожилой джентльмен. Холме представил его мне. Это был

мистер Эктон, дом которого первым подвергся нападению.

-- Я хотел, чтобы мистер Эктон присутствовал, когда я буду

рассказывать вам о своем расследовании этого пустячного дела,

-- сказал Холме, -- понятно, что ему будут очень интересны

подробности. Боюсь, полковник, что вы жалеете о той минуте,

когда приняли под свой кров такого буревестника, как я.

-- Напротив, -- ответил полковник горячо, -- я считаю

великой честью познакомиться с вашим методом. Признаюсь, что он

далеко превзошел мои ожидания и что я просто не в состоянии

постичь, как вам удалось разрешить эту загадку. Я до сих пор

ничего не понимаю.

-- Боюсь, что мое объяснение вас разочарует, но я никогда

ничего не скрываю ни от моего друга Уотсона, ни от любого

другого человека, всерьез интересующегося моим методом. Но

прежде всего, полковник, я позволю себе выпить глоток вашего

бренди: эта схватка в туалетной у Каннингемов меня порядком

обессилила.

246

-- Надеюсь, больше у вас не было этих нервных приступов?

Шерлок Холме рассмеялся от всей души. -- Об этом в свою

очередь. Я расскажу вам все по порядку, задерживаясь на разных

пунктах, которые вели меня к решению. Пожалуйста, остановите

меня, если какой-нибудь вывод покажется вам не совсем ясным.

В искусстве раскрытия преступлений первостепенное значение

имеет способность выделить из огромного количества фактов

существенные и отбросить случайные. Иначе ваша энергия и

внимание непременно распылятся, вместо того чтобы

сосредоточиться на главном. Ну, а в этом деле у меня с самого

начала не было ни малейшего сомнения в том, что ключ следует

искать в клочке бумаги, найденном в руке убитого.

Прежде чем заняться им, я хотел бы обратить ваше внимание

на тот факт, что если рассказ Алека Каннингема верен и если

убийца, застрелив Уильяма Кервана, бросился бежать мгновенно,

то он, очевидно, не мог вырвать листок из руки мертвеца. Но

если это сделал не он, тогда это сделал не кто иной, как Алек

Каннингем, так как к тому времени, когда отец спустился вниз,

на место происшествия уже сбежались слуги. Соображение очень

простое, но инспектору оно не пришло в голову. Он и в мыслях не

допускал, что эти почтенные сквайры имеют какое-то отношение к

убийству. Ну, а в моих правилах -- не иметь предвзятых мнений,

а послушно идти за фактами, и поэтому еще на самой первой

стадии расследования мистер Алек Каннингем был у меня на

подозрении.

Итак, я очень внимательно исследовал тот оторванный уголок

листка, который предъявил нам инспектор. Мне сразу стало ясно,

что он представляет собой часть интереснейшего документа. Вот

он, перед вами. Вы не замечаете в нем ничего подозрительного?

-- Слова написаны как-то неровно и беспорядочно, -- сказал

полковник.

-- Милейший полковник! -- вскричал Холме. -- Не может быть

ни малейшего сомнения в том, что этот документ писали два

человека, по очереди, через слово. Если я обращу ваше внимание

на энергичное "t" в словах "at" и "to" и попрошу вас сравнить

его с вялым "t" в словах

247

"quarter" и "twelve", вы тотчас же признаете этот факт.

Самый простой анализ этих четырех слов даст вам возможность

сказать с полнейшей уверенностью, что "learn" и "maybe"

написаны более сильной рукой, a "what" -- более слабой.

-- Боже правый! Да это ясно как день! -- воскликнул

полковник. -- Но с какой стати два человека будут писать письмо

подобным образом?

-- Очевидно, дело было скверное, и один из них, не

доверявший другому, решил, что каждый должен принять равное

участие. Далее: ясно, что один из двух -- тот, кто писал "at" и

"to", -- был главарем. -- А это откуда вы взяли?

-- Мы можем вывести это из простого сравнения одной руки с

другой по их характеру. Но у нас есть более веские основания

для такого предположения. Если вы внимательно изучите этот

клочок, вы придете к выводу, что обладатель более твердой руки

писал все свои слова первым, оставляя пропуски, которые должен

был заполнить второй. Эти пропуски не всегда были достаточно

большими, и вы можете видеть, что второму было трудно уместить

свое "quarter" между "at" и "to", из чего следует, что эти

слова были уже написаны. Человек, который написал все свои

слова первым, был, безусловно, тем человеком, который

планировал это преступление. -- Блестяще! -- воскликнул мистер

Эктон. -- Но все это очевидные вещи, -- сказал Холме. --

Теперь, однако, мы подходим к одному важному пункту. Возможно,

вам неизвестно, что эксперты относительно точно определяют

возраст человека по его почерку. В нормальных случаях они

ошибаются не больше чем на три-четыре года. Я говорю -- в

нормальных случаях, потому что болезнь или физическая слабость

порождают признаки старости даже у юноши. В данном случае,

глядя на четкое, энергичное письмо одного и на нетвердое, но

все еще вполне разборчивое письмо второго, однако уже теряющее

поперечные черточки, мы можем сказать, что один из них --

молодой человек, а другой -- уже в годах, хотя еще не дряхлый.

-- Блестяще! -- еще раз воскликнул мистер Эктон. -- И еще

есть один момент, не такой явный и более интересный. Оба

почерка имеют в себе нечто общее. Они принадлежат людям,

состоящим в кровном родстве. Для вас это наиболее очевидно

проявляется в том, что "е" везде написано как греческое "^", но

я вижу много более мелких признаков, говорящих о том же. Для

меня нет никакого сомнения в том, что в обоих образцах письма

прослеживается фамильное сходство. Разумеется, вам я сообщаю

только основные результаты исследования этого документа. Я

сделал еще двадцать три заключения, которые интереснее

экспертам, чем вам. И все они усиливали мое впечатление, что

это письмо написали Каннингемы -- отец и сын.

Когда я дошел до этого вывода, моим следующим шагом было

изучить подробности преступления и посмотреть, не могут ли они

нам помочь. Я отправился в усадьбу Каннингемов с инспектором и

увидел все, что требовалось Рана на теле убитого, как я мог

установить с абсолютной уверенностью, была получена в

результате револьверного выстрела, сделанного с расстояния

примерно около четырех ярдов. На одежде не было никаких следов

пороха. Поэтому Алек Каннингем явно солгал, сказав, что двое

мужчин боролись друг с другом, когда прогремел выстрел. Далее,

отец и сын одинаково показали место, где преступник выскочил на

дорогу. Но в этом месте как раз проходит довольно широкая сырая

канава. Поскольку в канаве не оказалось никаких следов, я

твердо убедился не только в том, что Каннингемы опять солгали,

но и в том, что на месте происшествия вообще не было никакого

неизвестного человека.

Теперь мне надо было выяснить мотив этого редкостного

преступления. Чтобы добраться до него, я решил прежде всего

попробовать узнать, с какой целью была совершена первая кража

со взлoмo^^у мистера Эктона. Как я понял со слов полковника,

между вами, мистер Эктон, и Каннингемами велась тяжба.

Разумеется, мне сразу же пришло на ум, что они проникли в вашу

библиотеку, чтобы заполучить какой-то документ, который играет

важную роль в деле.

-- Совершенно верно, -- сказал мистер Эктон, -- насчет их

намерений не может быть никаких сомнений. У меня есть

неоспоримое право на половину их имения, и если бы только им

удалось выкрасть одну важную бумагу, которая, к счастью,

хранится в надежном

249

сейфе моих поверенных, они, несомненно, выиграли бы тяжбу.

-- Вот то-то и оно! -- сказал Холме улыбаясь. -- Это была

отчаянная, безрассудная попытка, в которой чувствуется влияние

молодого Алека. Ничего не найдя, они попытались отвести

подозрение, инсценировав обычную кражу со взломом, и с этой

целью унесли что попалось под руку. Все это достаточно ясно, но

многое оставалось для меня по-прежнему темным. Больше всего мне

хотелось найти недостающую часть записки. Я был уверен, что

Алек вырвал ее из руки мертвого, и почти уверен, что он сунул

ее в карман своего халата. Куда еще он мог ее деть? Вопрос

заключался в том, была ли она все еще там. Стоило приложить

усилия, чтобы это выяснить, и ради этого мы все пошли в

усадьбу.

Каннингемы присоединились к нам, как вы, несомненно,

помните, в саду, около двери, ведущей на кухню. Конечно, было

чрезвычайно важно не напомнить им о существовании этого

документа, иначе они уничтожили бы его немедля. Инспектор был

уже готов сообщить им, почему мы придавали такое значение этой

бумажке, как благодаря счастливейшему случаю со мной сделалось

нечто вроде припадка, и я грохнулся на землю, изменив таким

образом тему разговора.

-- Боже правый! -- воскликнул полковник, смеясь. -- Вы

хотите сказать, что ваш припадок был ловкий трюк и мы зря вам

сочувствовали?

-- С профессиональной точки зрения, это проделано

великолепно! -- воскликнул я, с изумлением глядя на Холмса,

который не переставал поражать меня все новыми проявлениями

своего изобретательного ума.

-- Это -- искусство, которое часто может оказаться

полезным, -- сказал он. -- Когда я пришел в себя, мне удалось с

помощью не такого уж хитрого приема заставить старого

Каннингема написать слово "twelve", чтобы я мог сравнить его с

тем же словом, написанным на нашем клочке.

-- Каким же идиотом я был! -- воскликнул я. -- Я видел,

какое сочувствие вызвала у вас моя слабость, -- сказал Холме,

смеясь. -- И мне было очень жаль огорчать вас: ведь я знаю, как

вы беспокоитесь обо мне. 31тем мы все вместе отправились на

второй этаж, и, после того как мы зашли в комнату младшего

Каниингема и я приметил халат, висевший за дверью, я сумел

отвлечь их внимание на минуту, перевернув стол, и проскользнул

обратно, чтобы обыскать карманы. Но только я успел достать

бумажку, которая, как я и ожидал, была в одном из них" как оба

Каннингема накинулись на меня и убили бы меня на месте, если бы

не ваша быстрая и дружная помощь. По правде говоря, я и сейчас

чувствую железную хватку этого молодого человека у себя на

горле, а отец чуть не вывернул мне кисть, стараясь вырвать у

меня бумажку. Они поняли, что я знаю все, и внезапный переход

от сознания абсолютной безопасности к полному отчаянию сделал

их невменяемыми.

Потом у меня был небольшой разговор со старым Каннингемом

по поводу мотива этого преступления. Старик вел себя смирно,

зато сын -- сущий дьявол, и если бы он только мог добраться до

своего револьвера, пустил бы пулю в лоб себе или кому-нибудь

еще. Когда Каннингем понял, что против него имеются такие

тяжкие улики, он совсем пал духом и чистосердечно во всем

признался. Оказывается, Уильям тайно следовал за своими

хозяевами в ту ночь, когда они совершили свой налет на дом

Эктона, и, приобретя таким образом над ними власть, стал

вымогать у них деньги под угрозой выдать их полиции.

Однако мистер Алек был слишком опасной личностью, чтобы с

ним можно было вести такую игру. В панике, охватившей всю

округу после кражи со взломом, он поистине гениально усмотрел

возможность отделаться от человека, которого он боялся. Итак,

Уильям был завлечен в ловушку и убит, ^ если бы только они не

оставили этого клочка бумаги и внимательнее отнеслись к

подробностям своей инсценировки, возможно, на них никогда не

пало бы подозрение. -- А записка? -- спросил я.

Шерлок Холме развернул перед нами записку, приложив к ней

оторванный уголок'.

' "Если вы придете без четверти двенадцать к восточному

входу, то вы узнаете то, что может вас очень удивить и сослужит

большую службу как вам, так и Анни Моррисон. Только об этом

никто не должен знать".

-- Нечто вроде этого я и ожидал найти. Конечно, мы еще не

знаем, в каких отношениях были Алек Каннин-гем, Уильям Керван и

Анни Моррисон. Результат показывает, что ловушка была

подстроена искусно. Я уверен, что вам доставит удовольствие

проследить родственные черты в буквах "р" и в хвостиках у буквы

"g". Отсутствие точек в написании буквы "Ь у Каннингема-отца

тоже очень характерно. Уотсон, наш спокойный отдых в деревне,

по-моему, удался как нельзя лучше, и я, несомненно, вернусь

завтра на Бейкер-стрит со свежими силами.

     Серебряный

- Боюсь, Уотсон, что мне придется ехать, сказал как-то за завтраком

Холмс.

- Ехать? Куда?

- В Дартмур, в Кингс-Пайленд.

Я не удивился. Меня куда больше удивляло, что Холмс до сих пор не

принимает участия в расследовании этого из ряда вон выходящего дела, о

котором говорили вся Англия. Весь вчерашний день мой приятель ходил по

комнате из угла в угол, сдвинув брови и низко опустив голову, то и дело

набивая трубку крепчайшим черным табаком и оставаясь абсолютно глухим ко

всем моим вопросам и замечаниям. Свежие номера газет, присылаемые нашим

почтовым агентом, Холмс бегло просматривал и бросал в угол. И все-таки,

несмотря на его молчание, я знал, что занимает его. В настоящее время в

центре внимания публики,, было только одно, что могло бы дать достаточно

пищи его аналитическому уму, - таинственное исчезновение фаворита, который

должен был участвовать в скачках на кубок Уэссекса, и трагическое убийство

его тренера. И когда Холмс вдруг объявил мне о своем намерении ехать в

Кингс-Пайленд, то есть туда, где разыгралась трагедия, то я ничуть не

удивился - я ждал этого.

- Я был бы счастлив поехать с вами, если, конечно, не буду помехой, -

сказал я.

- Мой дорогой Уотсон, вы сослужите мне большую службу, если поедете.

И я уверен, что вы не даром потратите время, ибо случай этот, судя по

тому, что уже известно, обещает быть исключительно интересным. Едем сейчас

в Паддингтон, мы еще успеем на ближайший поезд. По дороге я расскажу вам

подробности. Да, захватите, пожалуйста, ваш превосходный полевой бинокль,

он может пригодиться.

Вот так и случилось, что спустя час после нашего разговора мы уже

сидели в купе первого класса, и поезд мчал нас в направлении Эксетера.

Худое сосредоточенное лицо моего друга в надвинутом на лоб дорожном

картузе склонилось над пачкой свежих газет, которыми он запасся в киоске

на Паддингтонском вокзале. Наконец - Рединг к тому времени остался уже

далеко позади - он сунул последнюю газету под сиденье и протянул мне

портсигар.

- А мы хорошо едем,- заметил он, взглядывая то на часы, то в окно. -

Делаем пятьдесят три с половиной мили в час.

- Я не заметил ни одного дистанционного столбика.

- И я тоже. Но расстояние между телеграфными столбами по этой дороге

шестьдесят ярдов, так что высчитать скорость ничего не стоит. Вам,

конечно, известны подробности об убийстве Джона Стрэкера и исчезновении

Серебряного?

- Только те, о которых сообщалось в "Телеграф" и в "Кроникл".

- Это один из случаев, когда искусство логически мыслить должно быть

использовано для тщательного анализа и отбора уже известных фактов, а не

для поисков новых. Трагедия, с которой мы столкнулись, так загадочна и

необычна и связана с судьбами стольких людей, что полиция буквально

погибает от обилия версий, догадок и предположений. Трудность в том, чтобы

выделить из массы измышлений и домыслов досужих толкователей и репортеров

несомненные, непреложные факты. Установив исходные факты, мы начнем

строить, основываясь на них, нашу теорию и попытаемся определить, какие

моменты в данном деле можно считать узловыми. Во вторник вечером я получил

две телеграммы - от хозяина Серебряного полковника Росса и от инспектора

Грегори, которому поручено дело. Оба просят моей помощи.

- Во вторник вечером! - воскликнул я. - А сейчас уже четверг. Почему

вы не поехали туда вчера?

- Я допустил ошибку, милый Уотсон. Боюсь, со мной это случается

гораздо чаще, чем думают люди, знающие меня только по вашим запискам. Я

просто не мог поверить, что лучшего скакуна Англии можно скрывать так

долго, да еще в таком пустынном краю, как Северный Дартмур. Вчера я с часу

на час ждал сообщения, что лошадь нашли и что ее похититель - убийца Джона

Стрэкера. Но прошел день, прошла ночь, и единственное, что прибавилось к

делу, - это арест молодого Фицроя Симпсона. Я понял, что пора действовать.

И все-таки у меня такое ощущение, что вчерашний день не прошел зря.

- У вас уже есть версия?

- Нет, но я выделил самые существенные факты. Сейчас я вам. изложу

их. Ведь лучший способ добраться до сути дела - рассказать все его

обстоятельства кому-то другому. К тому же вы вряд ли сможете мне помочь,

если не будете знать, чем мы сейчас располагаем.

Я откинулся на подушки, дымя сигарой, а Холмс, подавшись вперед и

чертя для наглядности по ладони тонким длинным пальцем, стал излагать мне

события, заставившие нас предпринять это путешествие.

- Серебряный, - начал он, - сын Самоцвета и Отрады и ничем не

уступает своему знаменитому отцу. Сейчас ему пять лет. Вот уже три года,

как его счастливому обладателю, полковнику Россу, достаются на скачках все

призы. Когда произошло несчастье. Серебряный считался первым фаворитом

скачек на кубок Уэссекса; ставки на него заключались три к одному. Он был

любимец публики и еще ни разу не подводил своих почитателей. Даже если с

ним бежали лучшие лошади Англии, на него всегда ставили огромные суммы.

Понятно поэтому, что есть много людей, в интересах которых не допустить

появления Серебряного у флага и в будущий вторник. Это, конечно, прекрасно

понимали в Кингс-Пайленде, где находится тренировочная конюшня полковника

Росса. Фаворита строжайше охраняли. Его тренером был Джон Стрэкер,

прослуживший у полковника двенадцать лет, из которых пять лет он был

жокеем, пока не стал слишком тяжел для положенного веса. Обязанности свои

он всегда выполнял образцово и был преданным слугой. У него было трое

помощников, потому что конюшня маленькая - всего четыре лошади. Ночью один

конюх дежурил в конюшне, а другие спали на сеновале. Все трое - абсолютно

надежные парни. Джон Стрэкер жил с женой в небольшом коттедже, ярдах в

двухстах от конюшни. Платил ему полковник хорошо, детей у них нет, убирает

в доме и стирает служанка. Местность вокруг Кингс-Пайленда пустынная,

только к северу на расстоянии полумили каким-то подрядчиком из Тавистока

выстроено несколько вилл для больных и вообще желающих подышать целебным

дартмурским воздухом. Сам Тависток находится на западе, до него две мили,

а по другую сторону равнины, тоже на расстоянии двух миль, расположен

Кейплтон - усадьба лорда Бэкуотера, где также имеется конюшня. Лошадей там

больше, чем в Кингс-Пайленде; управляющим служит Сайлес Браун. Вокруг на

много миль тянутся поросшие кустарником пустоши, совершенно необитаемые,

если не считать цыган, которые время от времени забредают сюда. Вот

обстановка, в которой в ночь с понедельника на вторник разыгралась драма.

Накануне вечером, как обычно, лошадей тренировали и купали, а в

девять часов конюшню заперли. Двое конюхов пошли в домик тренера, где их в

кухне накормили ужином, а третий - Нэд Хаятер - остался дежурить в

конюшне. В начале десятого служанка - ее зовут Эдит Бакстер - понесла ему

ужин - баранину с чесночным соусом. Никакого питья она не взяла, потому

что в конюшне имеется кран, а пить что-нибудь, кроме воды, ночному сторожу

не разрешается. Девушка зажгла фонарь, - уже совсем стемнело, а тропинка к

конюшне шла сквозь заросли дрока. Ярдах в тридцати от конюшни перед Эдит

Бакстер возник из темноты человек и крикнул, чтобы она подождала. В желтом

свете фонаря она увидела мужчину - по виду явно джентльмена - в сером

твидовом костюме и фуражке, в гетрах и с тяжелой тростью в руках. Он был

очень бледен и сильно нервничал. Лет ему, она решила, тридцать - тридцать

пять.

- Вы не скажете мне, где я нахожусь? - спросил он девушку. - Я уж

решил, что придется ночевать в поле, и вдруг увидел свет вашего фонаря.

- Вы в Кингс-Пайленде, возле конюшни полковника Росса, - отвечала ему

девушка.

- Неужели? Какая удача! - воскликнул он. - Один из конюхов, кажется,

всегда ночует в конюшне, да? А вы, наверное, несете ему ужин? Вы ведь не

такая гордая, правда, и не откажетесь от нового платья?

Он вынул из кармана сложенный листок бумаги.

- Передайте это сейчас конюху, и у вас будет самое нарядное платье,

какое только можно купить за деньги.

Волнение незнакомца испугало девушку, она бросилась к оконцу, через

которое всегда подавала конюху ужин. Оно было уже открыто, Хантер сидел

возле за столиком. Только служанка открыла рот, чтобы рассказать ему о

случившемся, как незнакомец снова оказался рядом.

- Добрый вечер, - проговорил он, заглядывая в окошко. - У меня к вам

дело.

Девушка клянется, что, произнося эти слова, он сжимал в руке какую-то

бумажку.

- Какое у вас ко мне может быть дело? - сердито спросил конюх.

- Дело, от которого и вам может кое-что перепасть. Две ваши лошади.

Серебряный и Баярд, участвуют в скачках на кубок Уэссекса. Ответьте мне на

несколько вопросов, и я не останусь в долгу. Правда, что вес, который

несет Баярд, позволяет ему обойти Серебряного на сто ярдов в забеге на

пять ферлонгов и что вы сами ставите на него?

- Ах, вот вы кто! - закричал конюх. - Сейчас я покажу вам, как мы

встречаем шпионов!

Он побежал спустить собаку. Служанка бесилась к дому, но на бегу

оглянулась и увидела, что незнакомец просунул голову в окошко. Когда через

минуту Хантер выскочил из конюшни с собакой, то его уже не было, и хотя

они обежали все здания и пристройки, никаких следов не обнаружили.

- Стойте! - перебил я Холмса. - Когда конюх выбежал с собакой во

двор, он оставил дверь конюшни открытой?

- Прекрасно, Уотсон, прекрасно! - улыбнулся мой друг. - Это

обстоятельство показалось мне столь существенным, что я вчера даже

запросил об этом Дартмур телеграммой. Так вот, дверь конюх запер. А

окошко, оказывается, очень узкое, человек сквозь него не пролезет. Когда

другие конюхи вернулись после ужина, Хантер послал одного рассказать обо

всем тренеру. Стрэкер встревожился, но большого значения случившемуся как

будто не придал. Впрочем, смутная тревога все-таки не оставляла его,

потому что, проснувшись в час ночи, миссис Стрэкер увидела, что муж

одевается. Он объяснил ей, что беспокоится за лошадей и хочет посмотреть,

все ли в порядке. Она умоляла его не ходить, потому что начался дождь, -

она слышала, как он стучит в окно, - но Стрэкер накинул плащ и ушел.

Миссис Стрэкер проснулась снова в семь утра. Муж еще не возвращался. Она

поспешно оделась, кликнула служанку и пошла в конюшню. Дверь была

отворена, Хантер сидел, уронив голову на стол, в состоянии полного

беспамятства, денник фаворита был пуст, нигде никаких следов тренера.

Немедленно разбудили ночевавших на сеновале конюхов. Ребята они молодые,

спят крепко, ночью никто ничего не слыхал. Хантер был, по всей видимости,

под действием какого-то очень сильного наркотика. Так как толку от него

добиться было нельзя, обе женщины оставили его отсыпаться, а сами побежали

искать пропавших. Они все еще надеялись, что тренер из каких-то

соображений вывел жеребца на раннюю прогулку. Поднявшись на бугор за

коттеджем, откуда было хорошо видно кругом, они не заметили никаких следов

фаворита, зато в глаза им бросилась одна вещь, от которой у них сжалось

сердце в предчувствии беды.

Примерно в четверти мили от конюшни на куст дрока был брошен плащ

Стрэкера, и ветерок трепал его полы. Подбежав к кусту, женщины увидели за

ним небольшой овражек и на дне его труп несчастного тренера. Голова была

размозжена каким-то тяжелым предметом, на бедре рана - длинный тонкий

порез, нанесенный, без сомнения, чем-то чрезвычайно острым. Все говорило о

том, что Стрэкер отчаянно защищался, потому что его правая рука сжимала

маленький нож, по самую рукоятку в крови, а левая - красный с черным

шелковый галстук, тот самый галстук, который, по словам служанки, был на

незнакомце, появившемся накануне вечером у конюшни. Очнувшись, Хантер

подтвердил, что это галстук незнакомца. Он также не сомневался, что

незнакомец подсыпал ему что-то в баранину, когда стоял у окна, и в

результате конюшня осталась без сторожа. Что касается пропавшего

Серебряного, то многочисленные следы в грязи, покрывавшей дно роковой

впадины, указывали на то, что он был тут во время борьбы. Но затем он

исчез. И хотя за сведения о нем полковник Росс предлагает огромное

вознаграждение, и все кочующие по Дартмуру цыгане допрошены, до сих пор о

Серебряном нет ни слуху ни духу. И наконец вот еще что: анализ остатков

ужина Хантера показал, что в еду была подсыпана большая доза опиума, между

тем все остальные обитатели Кингс-Пайленда ели в тот вечер то же самое

блюдо, и ничего дурного с ними не произошло. Вот основные факты, очищенные

от наслоения домыслов и догадок, которыми обросло дело. Теперь я расскажу

вам, какие шаги предприняла полиция. Инспектор Грегори, которому поручено

дело, - человек энергичный. Одари его природа еще и воображением, он мог

бы достичь вершин сыскного искусства. Прибыв на место происшествия, он

очень быстро нашел и арестовал человека, на которого, естественно, падало

подозрение. Найти его не составило большого труда, потому что он был

хорошо известен в округе. Имя его - Фицрой Симпсон. Он хорошего рода,

получил прекрасное образование, но все свое состояние проиграл на скачках.

Последнее время жил тем, что мирно занимался букмекерством в спортивных

лондонских клубах. В его записной книжке обнаружили несколько пари до пяти

тысяч фунтов против фаворита. Когда его арестовали, он признался, что

приехал в Дартмур в надежде раздобыть сведения о лошадях Кингс-Пайленда и

о втором фаворите, жеребце Бронзовом, находящемся на попечении Сайлеса

Брауна в кейплтонской конюшне. Он и не пытался отрицать, что в понедельник

вечером был в Кингс-Пайленде, однако уверяет, что ничего дурного не

замышлял, хотел только получить сведения из первых рук. Когда ему показали

галстук, он сильно побледнел и совершенно не мог объяснить, как галстук

оказался в руке убитого. Мокрая одежда Симпсона доказывала, что ночью он

попал под дождь, а его суковатая трость со свинцовым набалдашником вполнее

могла быть тем самым оружием, которым тренеру были нанесены эти ужасные

раны. С другой стороны, на нем самом нет ни царапины, а ведь окровавленный

нож Стрэкера - неопровержимое доказательство, что по крайней мере один из

нападавших на него бандитов пострадал. Вот, собственно, и все, и если вы

сможете мне помочь, Уотсон, я буду вам очень признателен.

Я с огромным интересом слушал Холмса, изложившего мне обстоятельства

этого дела со свойственной ему ясностью и последовательностью. Хотя все

факты были мне уже известны, я не мог установить между ними ни связи, ни

зависимости.

- А не может ли быть, - предположил я, - что Стрэкер сам нанес себе

рану во время конвульсий, которыми сопровождается повреждение лобных долей

головного мозга.

- Вполне возможно, - сказал Холмс. - Если так, то обвиняемый лишается

одной из главных улик, свидетельствующих в его пользу.

- И все-таки, - продолжал я, - я никак не могу понять гипотезу

полиции.

- Боюсь, в этом случае против любой гипотезы можно найти очень веские

возражения. Насколько я понимаю, полиция считает, что Фицрой Симпсон

подсыпал опиум в ужин Хантера, отпер конюшню ключом, который он где-то

раздобыл, и увел жеребца, намереваясь, по всей видимости, похитить его.

Уздечки в конюшне не нашли - Симпсон, вероятно, надел ее на лошадь.

Оставив дверь незапертой, он повел ее по тропинке через пустошь, и тут его

встретил или догнал тренер. Началась драка, Симпсон проломил тренеру череп

тростью, сам же не получил и царапины от ножичка Стрэкера, которым тот

пытался защищаться. Потом вор увел лошадь и где-то спрятал ее, или, может

быть, лошадь убежала, пока они дрались, и теперь бродит где-то по пустоши.

Вот как представляет происшедшее полиция, и, как ни маловероятна эта

версия, все остальные кажутся мне еще менее вероятными. Как только мы

прибудем в Дартмур, я проверю ее, - иного способа сдвинуться с мертвой

точки я не вижу.

Начинало вечереть, когда мы подъехали к Тавистоку - маленькому

городку, торчащему, как яблоко на щите, в самом центре обширного

Дартмурского плоскогорья. На платформе нас встретили высокий блондин с

львиной гривой, пышной бородой и острым взглядом голубых глаз и невысокий

элегантно одетый джентльмен, энергичный, с небольшими холеными баками и

моноклем. Это были инспектор Грегори, чье имя приобретало все большую

известность в Англии, и знаменитый спортсмен и охотник полковник Росс.

- Я очень рад, что вы приехали, мистер Холмс, - сказал полковник,

здороваясь. - Инспектор сделал все возможное, но, чтобы отомстить за

гибель несчастного Стрэкера и найти Серебряного, я хочу сделать и

невозможное.

- Есть какие-нибудь новости? - спросил Холмс.

- Увы, результаты расследования пока оставляют желать лучшего, -

сказал инспектор. - Вы, конечно, хотите поскорее увидеть место

происшествия. Поэтому едем, пока не стемнело, поговорим по дороге. Коляска

нас ждет.

Через минуту удобное, изящное ландо катило нас по улицам старинного

живописного городка. Инспектор Грегори с увлечением делился с Холмсом

своими мыслями и соображениями; Холмс молчал, время от времени задавая ему

вопросы. Полковник Росс в разговоре участия не принимал, он сидел,

откинувшись на спинку сиденья, скрестив руки на груди и надвинув шляпу на

лоб. Я с интересом прислушивался к разговору двух детективов: версию,

которую излагал сейчас Грегори, я уже слышал от Холмса в поезде.

- Петля вот-вот затянется вокруг шеи Фицроя Симпсона, - заключил

Грегори. - Я лично считаю, что преступник он. С другой стороны, нельзя не

признать, что все улики против него косвенные и что новые факты могут

опровергнуть наши выводы.

- А нож Стрэкера?

- Мы склонились к выводу, что Стрэкер сам себя ранил, падая.

- Мой друг Уотсон высказал такое же предположение по пути сюда. Если

так, это обстоятельство оборачивается против Симпсона.

- Разумеется. У него не нашли ни ножа, ни хотя бы самой пустяковой

царапины на теле. Но улики против него, конечно, очень сильные. Он был в

высшей степени заинтересован в исчезновении фаворита; никто, кроме него,

не мог отравить конюха, ночью он попал где-то под сильный дождь, он был

вооружен тяжелой тростью, и, наконец, его галстук был зажат в руке

покойного. Улик, по-моему, достаточно, чтобы начать процесс.

Холмс покачал головой.

- Неглупый защитник не оставит от доводов обвинения камня на камне, -

заметил он. - Зачем Симпсону нужно было выводить лошадь из конюшни? Если

он хотел что-то с ней сделать, почему не сделал этого там? А ключ - разве

у него нашли ключ? В какой аптеке продали ему порошок опиума? И наконец,

где Симпсон, человек, впервые попавший в Дартмур, мог спрятать лошадь, да

еще такую, как Серебряный? Кстати, что он говорит о бумажке, которую

просил служанку передать конюху?

- Говорит, это была банкнота в десять фунтов. В его кошельке

действительно такую банкноту нашли. Что касается всех остальных ваших

вопросов, ответить на них вовсе не так сложно, как вам кажется. Симпсон в

этих краях не впервые, - летом он дважды приезжал в Тависток. Опиум он

скорее всего привез из Лондона. Ключ, отперев конюшню, выкинул. А лошадь,

возможно, лежит мертвая в одной из заброшенных шахт.

- Что он сказал о галстуке?

- Признался, что галстук его, но твердит, что потерял его где-то в

тот вечер. Но тут выяснилось еще одно обстоятельство, которое как раз и

может объяснить, почему он увел лошадь из конюшни.

Холмс насторожился.

- Мы установили, что примерно в миле от места убийства ночевал в ночь

с понедельника на вторник табор цыган. Утром они снялись и ушли. Так вот,

если предположить, что у Симпсона с цыганами был сговор, то напрашивается

вывод, что именно к ним он и вел коня, когда его повстречал тренер, и что

сейчас Серебряный у них, не так ли?

- Вполне вероятно.

- Плоскогорье сейчас прочесывается в поисках этих цыган. Кроме того,

я осмотрел все конюшни и сараи в радиусе десяти миль от Тавистока.

- Тут ведь поблизости есть еще одна конюшня, где содержат скаковых

лошадей?

- Совершенно верно, и это обстоятельство ни в коем случае не следует

упускать из виду. Поскольку их жеребец Беспечный - второй претендент на

кубок Уэссекса, исчезновение фаворита было его владельцу тоже очень

выгодно. Известно, что, во-первых, кейплтонский тренер Сайлес Браун

заключил несколько крупных пари на этот забег и что, во-вторых, дружбы с

беднягой Стрэкером он никогда не водил. Мы, конечно, осмотрели его

конюшню, но не обнаружили ничего, указывающего на причастность

кейплтонского тренера к преступлению.

- И ничего, указывающего на связь Симпсона с кейплтонской конюшней?

- Абсолютно ничего.

Холмс уселся поглубже, и разговор прервался. Через несколько минут

экипаж наш остановился возле стоящего у дороги хорошенького домика из

красного кирпича, с широким выступающим карнизом. За ним, по ту сторону

загона, виднелось строение под серой черепичной крышей. Вокруг до самого

горизонта тянулась волнистая равнина, буро-золотая от желтеющего

папоротника, только далеко на юге подымались островерхие крыши Тавистока

да к западу от нас стояло рядом несколько домиков кейплтонской конюшни. Мы

все выпрыгнули из коляски, а Холмс так и остался сидеть, глядя прямо перед

собой, поглощенный какими-то своими мыслями. Только когда я тронул его за

локоть, он вздрогнул и стал вылезать.

- Простите меня, - обратился он к полковнику Россу, который глядел на

моего друга с недоумением, - простите меня, я задумался.

По блеску его глаз и волнению, которое он старался скрыть, я

догадался, что он близок к разгадке, хотя и не представлял себе хода его

мыслей.

- Вы, наверное, хотите первым делом осмотреть место происшествия,

мистер Холмс? - предположил Грегори.

- Мне хочется побыть сначала здесь и уточнить несколько деталей.

Стрэкера потом принесли сюда, не так ли?

- Да, он лежит сейчас наверху.

- Он служил у вас несколько лет, полковник?

- Я всегда был им очень доволен.

- Карманы убитого, вероятно, осмотрели, инспектор?

- Все вещи в гостиной. Если хотите, можете взглянуть.

- Да, благодарю вас.

В гостиной мы сели вокруг стоящего посреди комнаты стола. Инспектор

отпер сейф и разложил перед нами его содержимое: коробка восковых спичек,

огарок свечи длиной в два дюйма, трубка из корня вереска, кожаный кисет и

в нем полунции плиточного табаку, серебряные часы на золотой цепочке, пять

золотых соверенов, алюминиевый наконечник для карандаша, какие-то бумаги,

нож с ручкой из слоновой кости и очень тонким негнущимся лезвием, на

котором стояла марка "Вайс и Кь, Лондон".

- Очень интересный нож, - сказал Холмс, внимательно разглядывая его.

- Судя по засохшей крови, это и есть тот самый нож, который нашли в руке

убитого. Что вы о нем скажете, Уотсон? Такие ножи по вашей части.

- Это хирургический инструмент, так называемый катарактальный нож.

- Так я и думал. Тончайшее лезвие, предназначенное для тончайших

операций. Не странно ли, что человек, отправляющийся защищаться от воров,

захватил его с собой, - особенно если учесть, что нож не складывается?

- На кончик был надет кусочек пробки, мы его нашли возле трупа, -

объяснил инспектор. - Жена Огрэкера говорит, нож лежал у них несколько

дней на комоде, и, уходя ночью, Стрэкер взял его с собой. Оружие не ахти

какое, но, вероятно, ничего другого у него под рукой в тот момент не было.

- Вполне возможно. Что это за бумаги?

- Три оплаченных счета за сено. Письмо полковника Росса с

распоряжениями. А это счет на тридцать семь фунтов пятнадцать шиллингов от

портнихи, мадам Лезерье с Бондстрит, на имя Уильяма Дербишира. Миссис

Стрэкер говорит, что Дербишир - приятель ее мужа и что время от времени

письма для него приходили на их адрес.

- У миссис Дербишир весьма дорогие вкусы, - заметил Холмс,

просматривая счет. - Двадцать две гинеи за один туалет многовато. Ну что

ж, тут как будто все, теперь отправимся на место преступления.

Мы вышли из гостиной, и в этот момент стоящая в коридоре женщина

шагнула вперед и тронула инспектора за рукав. На ее бледном, худом лице

лежал отпечаток пережитого ужаса.

- Нашли вы их? Поймали? - Голос ее сорвался.

- Пока нет, миссис Стрэкер. Но вот только что из Лондона приехал

мистер Холмс, и мы надеемся с его помощью найти преступников.

- По-моему, мы с вами не так давно встречались, миссис Стрэкер, -

помните, в Плимуте, на банкете? - спросил Холмс.

- Нет, сэр, вы ошибаетесь.

- В самом деле? А мне показалось, это были вы. На вас было стального

цвета шелковое платье, отделанное страусовыми перьями.

- У меня никогда не было такого платья, сэр!

- А-а, значит, я обознался. - И, извинившись, Холмс последовал за

инспектором во двор.

Несколько минут ходьбы по тропинке среди кустов привели нас к оврагу,

в котором нашли труп. У края его рос куст дрока, на котором в то утро

миссис Стрэкер и служанка заметили плащ убитого.

- Ветра в понедельник ночью не было, - сказал Холмс.

- Ветра - нет, но шел сильный дождь.

- В таком случае плащ не был заброшен ветром на куст, его кто-то

положил туда.

- Да, он был аккуратно сложен.

- А знаете, это очень интересно! На земле много следов. Я вижу, в

понедельник здесь побывало немало народу.

- Мы вставали только на рогожу. Она лежала вот здесь, сбоку.

- Превосходно.

- В этой сумке ботинок, который был в ту ночь на Стрэкере, ботинок

Фицроя Симпсона и подкова Серебряного.

- Дорогой мой инспектор, вы превзошли самого себя!

Холмс взял сумку, спустился в яму и подвинул рогожу ближе к середине.

Потом улегся на нее и, подперев руками подбородок, принялся внимательно

изучать истоптанную глину.

- Ага? - вдруг воскликнул он. - Это что?

Холмс держал в руках восковую спичку, покрытую таким слоем грязи, что

с первого взгляда ее можно было принять за сучок.

- Не представляю, как я проглядел ее, - с досадой сказал инспектор.

- Ничего удивительного! Спичка была втоптана в землю. Я заметил ее

только потому, что искал.

- Я не исключал такой возможности.

Холмс вытащил ботинки из сумки и стал сравнивать подошвы со следами

на земле. Потом он выбрался из ямы и пополз, раздвигая кусты.

- Боюсь, больше никаких следов нет, - сказал инспектор. - Я все здесь

осмотрел самым тщательным образом. В радиусе ста ярдов.

- Ну что ж, - сказал Холмс, - я не хочу быть невежливым и не стану

еще раз все осматривать. Но мне бы хотелось, пока не стемнело, побродить

немного по долине, чтобы лучше ориентироваться здесь завтра. Подкову я

возьму себе в карман на счастье.

Полковник Росс, с некоторым нетерпением следивший за спокойными и

методичными действиями Холмса, взглянул на часы.

- А вы, инспектор, пожалуйста, пойдемте со мной. Я хочу с вами

посоветоваться. Меня сейчас волнует, как быть со списками участников

забега. По-моему, наш долг перед публикой - вычеркнуть оттуда имя

Серебряного.

- Ни в коем случае! - решительно возразил Холмс. - Пусть остается.

Полковник поклонился.

- Я чрезвычайно благодарен вам за совет, сэр. Когда закончите свою

прогулку, найдете нас в домике несчастного Стрэкера, и мы вместе вернемся

в Тависток.

Они направились к дому, а мы с Холмсом медленно пошли вперед. Солнце

стояло над самыми крышами кейплтонской конюшни; перед нами полого

спускалась к западу равнина, то золотистая, то красновато-бурая от осенней

ежевики и папоротника. Но Холмс, погруженный в глубокую задумчивость, не

замечал прелести пейзажа.

- Вот что, Уотсон, - промолвил он наконец, - мы пока оставим вопрос,

кто убил Стрэкера, и будем думать, что произошло с лошадью. Предположим,

Серебряный в момент преступления или немного позже ускакал. Но куда?

Лошадь очень привязана к человеку. Предоставленный самому себе. Серебряный

мог вернуться в Кингс-Пайленд или убежать в Кейплтон. Что ему делать

одному в поле? И уж, конечно, кто-нибудь да увидел бы его там. Теперь

цыгане,- зачем им было красть его? Они чуть что прослышат - спешат

улизнуть: полиции они боятся хуже чумы. Надежды продать такую лошадь, как

Серебряный, у них нет. Украсть ее - большой риск, а выгоды - никакой. Это

вне всякого сомнения.

- Где же тогда Серебряный?

- Я уже сказал, что он или вернулся в Кингс-Пайленд, или поскакал в

Кейплтон. В Кингс-Пайленде его нет. Значит, он в Кейплтоне. Примем это за

рабочую гипотезу и посмотрим, куда она нас приведет. Земля здесь, как

заметил инспектор, высохла и стала тверже камня, но местность слегка

понижается к Кейплтону, и в той лощине ночью в понедельник, наверное, было

очень сыро. Если наше предположение правильно. Серебряный скакал в этом

направлении, и нам нужно искать его следы.

Беседуя, мы быстро" шли вперед и через несколько минут спустились в

лощину. Холмс попросил меня обойти ее справа, а сам взял левее, но не

успел я сделать и пятидесяти шагов, как он закричал мне и замахал рукой.

На мягкой глине у его ног виднелся отчетливый конский след. Холмс вынул из

кармана подкову, которая как раз пришлась к отпечатку.

- Вот что значит воображение, - улыбнулся Холмс. - Единственное

качество, которого недостает Грегори. Мы представили себе, что могло бы

произойти, стали проверять предположение, и оно подтвердилось. Идем

дальше.

Мы перешли хлюпающее под ногами дно лощинки и с четверть мили шагали

по сухому жесткому дерну. Снова начался небольшой уклон, и снова мы

увидели следы, потом они исчезли и появились только через полмили, совсем

близко от Кейплтона. Увидел их первым Холмс - он остановился и с

торжеством указал на них рукой. Рядом с отпечатками копыт на земле

виднелись следы человека.

- Сначала лошадь была одна! - вырвалось у меня.

- Совершенно верно, сначала лошадь была одна. Стойте! А это что?

Двойные следы человека и лошади резко повернули в сторону

Кингс-Пайленда. Холмс свистнул. Мы пошли по следам. Он не поднимал глаз от

земли, но я повернул голову вправо и с изумлением увидел, что эти же следы

шли в обратном направлении.

- Один ноль в вашу пользу, Уотсон, - сказал Холмс, когда я указал ему

на них, - теперь нам не придется делать крюк, который привел бы нас туда,

где мы стоим. Пойдемте по обратному следу.

Нам не пришлось идти долго. Следы кончились у асфальтовой дорожки,

ведущей к воротам Кейплтона. Когда мы подошли к ним, нам навстречу выбежал

конюх.

- Идите отсюда! - закричал он. - Нечего вам тут делать.

- Позвольте только задать вам один вопрос, - сказал Холмс, засовывая

указательный и большой пальцы в карман жилета. - Если я приду завтра в

пять часов утра повидать вашего хозяина мистера Сайлеса Брауна, это будет

не слишком рано?

- Скажете тоже "рано", сэр. Мой хозяин подымается ни свет ни заря. Да

вот и он сам, поговорите с ним. Нет-нет, сэр, он прогонит меня, если

увидит, что я беру у вас деньги. Лучше потом.

Только Шерлок Холмс опустил в карман полкроны, как из калитки

выскочил немолодой мужчина свирепого вида с хлыстом в руке и закричал:

- Это что такое, Даусон? Сплетничаете, да? У вас дела, что ли нет? А

вы какого черта здесь шляетесь?

- Чтобы побеседовать с вами, дорогой мой сэр. Всего десять минут, -

наинежнейшим голосом проговорил Холмс.

- Некогда мне беседовать со всякими проходимцами! Здесь не место

посторонним? Убирайтесь, а то я сейчас спущу на вас собаку.

Холмс нагнулся к его уху и что-то прошептал. Мистер Браун вздрогнул и

покраснел до корней волос.

- Ложь! - закричал он. - Гнусная, наглая ложь!

- Отлично! Ну что же, будем обсуждать это прямо здесь, при всех, или

вы предпочитаете пройти в дом?

- Ладно, идемте, если хотите.

Холмс улыбнулся.

- Я вернусь через пять минут, Уотсон. К вашим услугам, мистер Браун.

Вернулся он, положим, через двадцать пять минут, и, пока я его ждал,

теплые краски вечера погасли. Тренер тоже вышел с Холмсом, и меня поразила

происшедшая с ним перемена: лицо у него стало пепельно-серым, лоб покрылся

каплями пота, хлыст прыгал в трясущихся руках. Куда девалась наглая

самоуверенность этого человека! Он семенил за Холмсом, как побитая собака.

- Я все сделаю, как вы сказали, сэр. Все ваши указания будут

выполнены, - повторял он.

- Вы знаете, чем грозит ослушание. - Холмс повернул к нему голову, и

тот съежился под его взглядом.

- Что вы, что вы, сэр! Доставлю к сроку. Сделать все, как было

раньше?

Холмс на минуту задумался, потом рассмеялся:

- Не надо, оставьте, как есть. Я вам напишу. И смотрите, без

плутовства, иначе...

- О, верьте мне, сэр, верьте!

- Берегите как зеницу ока.

- Да, сэр, можете на меня положиться, сэр.

- Думаю, что могу. Завтра получите от меня указания.

И Холмс отвернулся, не замечая протянутой ему дрожащей руки. Мы

зашагали к Кингс-Пайденду.

- Такой великолепной смеси наглости, трусости и подлости, как у

мистера Сайлеса Брайна, я давно не встречал, - сказал Холмс, устало шагая

рядом со мной по склону.

- Значит, лошадь у него?

- Он сначала на дыбы взвился, отрицая все. Но я так подробно описал

ему утро вторника, шаг за шагом, что он поверил, будто я все видел

собственными глазами. Вы, конечно, обратили внимание на необычные, как

будто обрубленные носки у следов и на то, что на нем были именно такие

ботинки. Кроме того, для простого слуги это был бы слишком дерзкий

поступок... Я рассказал ему, как он, встав по обыкновению первым и войдя в

загон, увидел в подее незнакомую лошадь, как он подошел к ней и, не веря

собственным глазам, увидел у нее на лбу белую отметину, из-за которой она

и получила свою кличку - Серебряный, и как сообразил, что судьба отдает в

его руки единственного соперника той лошади, на которую он поставил

большую сумму. Потом я рассказал ему, что первым его побуждением было

отвести Серебряного в Кингс-Пайленд, но тут дьявол стал нашептывать ему,

что так легко увести лошадь и спрятать, пока не кончатся скачки, и тогда

он повернул к Кейплтону и укрыл ее там. Когда он все это услышал, он стал

думать только о том, как спасти собственную шкуру.

- Да ведь конюшню осматривали!

- Ну, этот старый барышник обведет вокруг пальца кого угодно.

- А вы не боитесь оставлять лошадь в его руках? Он же с ней может

что-нибудь сделать, ведь это в его интересах.

- Нет, мой друг, он в самом деле будет беречь ее как зеницу ока. В

его интересах вернуть ее целой и невредимой. Это единственное, чем он

может заслужить прощение.

- Полковник Росс не произвел на меня впечатления человека, склонного

прощать врагам!

- Дело не в полковнике Россе. У меня свои методы, и я рассказываю

ровно столько, сколько считаю нужным, - в этом преимущество моего

неофициального положения. Не знаю, заметили ли вы или нет, Уотсон, но

полковник держался со мной немного свысока, и мне хочется слегка

позабавиться. Не говорите ему ничего о Серебряном.

- Конечно, не скажу, раз вы не хотите.

- Но все это пустяки по сравнению с вопросом, кто убил Джона

Стрэкера.

- Вы сейчас им займетесь?

- Напротив, мой друг, мы с вами вернемся сегодня ночным поездом в

Лондон.

Слова Холмса удивили меня. Мы пробыли в Дартмуре всего несколько

часов, он так успешно начал распутывать клубок и вдруг хочет все бросить.

Я ничего не понимал. До самого дома тренера мне не удалось вытянуть из

Холмса ни слова. Полковник с инспектором дожидались нас в гостиной.

- Мой друг и я возвращаемся ночным поездом в Лондон, - заявил Холмс.

- Приятно было подышать прекрасным воздухом Дартмура.

Инспектор широко раскрыл глаза, а полковник скривил губы в

презрительной усмешке

- Значит, вы сложили оружие. Считаете, что убийцу несчастного

Стрэкера арестовать невозможно,- сказал он.

- Боюсь, что это сопряжено с очень большими трудностями. - Холмс

пожал плечами. - Но я совершенно убежден, что во вторник ваша лошадь будет

бежать, и прошу вас предупредить жокея, чтобы он был готов. Могу я

взглянуть на фотографию мистера Джона Стрэкера?

Инспектор извлек из кармана конверт и вынул оттуда фотографию.

- Дорогой Грегори, вы предупреждаете все мои желания! Если позволите,

господа, я оставлю вас на минуту, мне нужно задать вопрос служанке

Стрэкеров.

- Должен признаться, ваш лондонский советчик меня разочаровал, - с

прямолинейной резкостью сказал полковник Росс, как только Холмс вышел из

комнаты. - Не вижу, чтобы с его приезда дело подвинулось хоть на шаг.

- По крайней мере вам дали слово, что ваша лошадь будет бежать, -

вмешался я.

- Слово-то мне дали,- пожал плечами полковник. - Я предпочел бы

лошадь, а не слово.

Я открыл было рот, чтобы защитить своего друга, но в эту минуту он

вернулся.

- Ну вот, господа, - заявил он. - Я готов ехать. Один из конюхов

отворил дверцу коляски. Холмс сел рядом со мной, но вдруг перегнулся через

борт и тронул конюха за рукав.

- У вас есть овцы, я вижу, - сказал он. - Кто за ними ходит?

- Я, сэр.

- Вы не замечали, с ними в последнее время ничего не случилось?

- Да нет, сэр, как будто ничего, только вот три начали хромать, сэр.

Холмс засмеялся, потирая руки, чем-то очень довольный.

- Неплохо придумано, Уотсон, очень неплохо! - Он не заметно

подтолкнул меня локтем. - Грегори, позвольте рекомендовать вашему вниманию

странную эпидемию, поразившую овец. Поехали.

Лицо полковника Росса по-прежнему выражало, какое невысокое мнение

составил он о талантах моего друга, зато инспектор так и встрепенулся.

- Вы считаете это обстоятельство важным? - спросил он.

- Чрезвычайно важным.

- Есть еще какие-то моменты, на которые вы посоветовали бы мне

обратить внимание?

- На странное поведение собаки в ночь преступления.

- Собаки? Но она никак себя не вела!

- Это-то и странно, - сказал Холмс.

Четыре дня спустя мы с Холмсом снова сидели в поезде, мчащемся в

Винчестер, где должен был разыгрываться кубок Уэссекса. Полковник Росс

ждал нас, как и было условленно, в своем экипаже четверкой у вокзала на

площади. Мы поехали за город, где был беговой круг. Полковник был мрачен,

держался в высшей степени холодно.

- Никаких известий о моей лошади до сих пор нет, - заявил он.

- Надеюсь, вы ее узнаете, когда увидите?

Полковник вспылил:

- Я могу вам описать одну за другой всех лошадей, участвовавших в

скачках за последние двадцать лет. Моего фаворита, с его отметиной на лбу

и белым пятном на правой передней бабке, узнает каждый ребенок!

- А как ставки?

- Происходит что-то непонятное. Вчера ставили пятнадцать к одному,

утром разрыв начал быстро сокращаться, не знаю, удержатся ли сейчас на

трех к одному.

- Хм, - сказал Холмс, - сомнений нет, кто-то что-то пронюхал.

Коляска подъехала к ограде, окружающей главную трибуну. Я взял афишу

и стал читать:

"ПРИЗ УЭССЕКСА

Жеребцы четырех и пяти лет. Дистанция 1 миля 5 ферлонгов. 50 фунтов

подписных. Первый приз - 1000 фунтов. Второй приз - 300 фунтов. Третий

приз - 200 фунтов.

1. Негр - владелец Хит Ньютон; наездник - красный шлем, песочный

камзол.

2. Боксер - владелец полковник Уордлоу; наездник - оранжевый шлем,

камзол васильковый, рукава черные.

3. Беспечный - владелец лорд Бэкуотер; наездник - шлем и рукава

камзола желтые.

4. Серебряный - владелец полковник Росс; наездник - шлем черный,

камзол красный.

5. Хрусталь - владелец герцог Балморал; наездник - шлем желтый,

камзол черный с желтыми полосами.

6. Озорник - владелец лорд Синглфорд; наездник - шлем фиолетовый,

рукава камзола черные"

- Мы вычеркнули Баярда, нашу вторую лошадь, которая должна была

бежать, полагаясь на ваш совет, - сказал полковник. - Но что что? Фаворит

сегодня Серебряный?

- Серебряный - пять к четырем! - неслось с трибун. - Серебряный -

пять к четырем! Беспечный - пятнадцать к пяти! Все остальные - пять к

четырем!

- Лошади на старте! - закричал я. - Смотрите, все шесть!

- Все шесть! Значит, Серебряный бежит! - воскликнул полковник в

сильнейшем волнении. - Но я не вижу его. Моих цветов пока нет.

- Вышло только пятеро. Вот, наверное, он, - сказал я, и в эту минуту

из падока крупной рысью выбежал великолепный гнедой жеребец и пронесся

мимо нас. На наезднике были цвета полковника, известные всей Англии.

- Это не моя лошадь! - закричал полковник Росс. - На ней нет ни

единого белого пятнышка! Объясните, что происходит, мистер Холмс!

- Посмотрим, как он возьмет,- невозмутимо сказал Холмс. Несколько

минут он не отводил бинокля от глаз... - Прекрасно! Превосходный старт! -

вдруг воскликнул он. - Вот они, смотрите, поворачивают!

Из коляски нам было хорошо видно, как лошади вышли на прямой участок

круга. Они шли так кучно, что всех их, казалось, можно накрыть одной

попоной, но вот на половине прямой желтый цвет лорда Бэкуотера вырвался

вперед. Однако ярдах в тридцати от того места, где стояли мы, жеребец

полковника обошел Беспечного и оказалася у финиша на целых шесть корпусов

впереди. Хрусталь герцога Балморала с большим отрывом пришел третьим.

- Как бы там ни было, кубок мой, - прошептал полковник, проводя

ладонью по глазам. - Убейте меня, если я хоть что-нибудь понимаю. Вам не

кажется, мистер Холмс, что вы уже достаточно долго мистифицируете меня?

- Вы правы, полковник. Сейчас вы все узнаете. Пойдемте поглядим на

лошадь все вместе. Вот он, - продолжал Холмс, входя в падок, куда впускали

только владельцев лошадей и их друзей. - Стоит лишь потереть ему лоб и

бабку спиртом,- и вы узнаете Серебряного.

- Что!

- Ваша лошадь попала в руки мошенника, я нашел ее и взял на себя

смелость выпустить на поле в том виде, как ее сюда доставили.

- Дорогой сэр, вы совершили чудо! Лошадь в великолепной форме.

Никогда в жизни она не шла так хорошо, как сегодня. Приношу вам тысячу

извинений за то, что усомнился в вас. Вы оказали мне величайшую услугу,

вернув жеребца. Еще большую услугу вы мне окажете, если найдете убийцу

Джона Стрэкера.

- Я его нашел, - спокойно сказал Холмс.

Полковник и я в изумлении раскрыли глаза.

- Нашли убийцу! Так где же он?

- Он здесь.

- Здесь! Где же?!

- В настоящую минуту я имею честь находиться в его обществе.

Полковник вспыхнул.

- Я понимаю, мистер Холмс, что многим обязан вам но эти слова я могу

воспринять только как чрезвычайно неудачную шутку или как оскорбление.

Холмс расхохотался.

- Ну что вы, полковник, у меня и в мыслях не было, что вы причастны к

преступлению! Убийца собственной персоной стоит у вас за спиной.

Он шагнул вперед и положил руку на лоснящуюся холку скакуна.

- Убийца - лошадь! - в один голос вырвалось у нас с полковником.

- Да, лошадь. Но вину Серебряного смягчает то, что он совершил

убийство из самозащиты и что Джон Стрэкер был совершенно недостоин вашего

доверия... Но я слышу звонок. Отложим подробный рассказ до более

подходящего момента. В следующем забеге я надеюсь немного выиграть.

Возвращаясь вечером того дня домой в купе пульмановского вагона, мы

не заметили, как поезд привез нас в Лондон, - с таким интересом слушали мы

с полковником рассказ о том, что произошло в дартмурских конюшнях в

понедельник ночью и как Холмс разгадал тайну.

- Должен признаться, - говорил Холмс, - что все версии, которые я

составил на основании газетных сообщений, оказались ошибочными. А ведь

можно было даже исходя из них нащупать вехи, если бы не ворох

подробностей, которые газеты спешили обрушить на головы читателей. Я

приехал в Девоншир с уверенностью, что преступник - Фицрой Симпсон, хоть и

понимал, что улики против него очень неубедительны. Только когда мы

подъехали к домику Стрэкера, я осознал важность того обстоятельства, что

на ужин в тот вечер была баранина под чесночным соусом. Вы, вероятно,

помните мою рассеянность - все вышли из коляски, а я продолжал сидеть,

ничего не замечая. Так я был поражен, что чуть было не прошел мимо столь

очевидной улики.

- Признаться, - прервал его полковник, - я и сейчас не понимаю, при

чем здесь эта баранина.

- Она была первым звеном в цепочке моих рассуждений. Порошок опиума

вовсе не безвкусен, а запах его не то чтобы неприятен, но достаточно

силен. Если его подсыпать в пищу, человек сразу почувствует и скорее всего

есть не станет. Чесночный соус - именно то, что может заглушить запах

опиума. Вряд ли можно найти какую-нибудь зависимость между появлением

Фицроя Симпсона в тех краях именно в тот вечер с бараниной под чесночным

соусом на ужин в семействе Стрэкеров. Остается предположить, что он

случайно захватил с собой в тот вечер порошок опиума. Но такая случайность

относится уже к области чудес. Так что этот вариант исключен. Значит,

Симпсон оказывается вне подозрений, но зато в центр внимания попадают

Стрэкер и его жена - единственные люди, кто мог выбрать на ужин баранину с

чесноком. Опиум подсыпали конюху прямо в тарелку, потому что все остальные

обитатели Кингс-Пайленда ели то же самое блюдо без всяких последствий.

Кто-то всыпал опиум, пока служанка не видела. Кто же? Тогда я вспомнил,

что собака молчала в ту ночь. Как вы догадываетесь, эти два обстоятельства

теснейшим образом связаны. Из рассказа о появлении Фицроя Симпсона в

Кингс-Пайленде явствовало, что в конюшне есть собака, но она почему-то не

залаяла и не разбудила спящих на сеновале конюхов, когда в конюшню кто-то

вошел и увел лошадь. Несомненно, собака хорошо знала ночного гостя. Я уже

был уверен - или, если хотите, почти уверен, - что ночью в конюшню вошел и

увел Серебряного Джон Стрэкер. Но какая у него была цель? Явно бесчестная,

иначе зачем ему было усыплять собственного помощника? Однако что он

задумал? Этого я еще не понимал. Известно немало случаев, когда тренеры

ставят большие суммы против своих же лошадей через подставных лиц и с

помощью какого-нибудь мошенничества не дают им выиграть. Иногда они

подкупают жокея, и тот придерживает лошадь, иногда прибегают к более

хитрым и верным приемам. Что хотел сделать Огрэкер? Я надеялся, что

содержимое его карманов поможет в этом разобраться. Так и случилось. Вы

помните, конечно, тот странный нож, который нашли в руке убитого, нож,

которым человек, находясь в здравом уме, никогда бы не воспользовался в

качестве оружия, будь то для защиты или для нападения. Это был, как

подтвердил наш доктор Уотсон, хирургический инструмент для очень тонких

операций. Вы, разумеется, полковник, знаете, - ведь вы опытный лошадник, -

что можно проколоть сухожилие на ноге лошади так искусно, что на коже не

останется никаких следов. Лошадь после такой операции будет слегка

хромать, а все припишут хромоту ревматизму или чрезмерным тренировкам, но

никому и в голову не придет заподозрить здесь чей-то злой умысел.

- Негодяй! Мерзавец! - вскричал полковник.

- Почувствовав укол ножа, такой горячий жеребец, как Серебряный,

взвился бы и разбудил своим криком и мертвого. Нужно было проделать

операцию подальше от людей, вот почему Джон Стрэкер и увел Серебряного в

поле.

- Я был слеп, как крот! - горячился полковник. - Ну, конечно, для

того-то ему и понадобилась свеча, для того-то он и зажигал спичку.

- Несомненно. А осмотр его вещей помог мне установить не только

способ, который он намеревался совершить преступление, но и причины,

толкнувшие его на это. Вы, полковник, как человек, хорошо знающий жизнь,

согласитесь со мной, что довольно странно носить у себя в бумажнике чужие

счета. У всех нас хватает собственных забот. Из этого я заключил, что

Стрэкер вел двойную жизнь. Счет показал, что в деле замешена женщина,

вкусы которой требуют денег. Как ни щедро вы платите своим слугам,

полковник, трудно представить, чтобы они могли платить по двадцать гиней

за туалет своей любовницы. Я незаметно расспросил миссис Стрэкер об этом

платье и, удостоверившись, что она его в глаза не видела, записал адрес

портнихи. Я был уверен, что, когда покажу ей фотографию Стрэкера,

таинственный Дербишир развеется, как дым. Теперь уже клубок стал

разматываться легко. Стрэкер завел лошадь в овраг, чтобы огня свечи не

было видно. Симпсон, убегая потерял галстук, Стрэкер увидел его и для

чего-то подобрал, может быть, хотел завязать лошади ногу. Спустившись в

овраг, он чиркнул спичкой за крупом лошади, но, испуганное внезапной

вспышкой, животное, почувствовавшее к тому же опасность, рванулось прочь иs/p>

случайно ударило Стрэкера копытом в лоб. Стрэкер, несмотря на дождь, уже

успел снять плащ - операция ведь предстояла тонкая. Падая от удара, он

поранил себе бедро. Мой рассказ убедителен?

- Невероятно! - воскликнул полковник. - Просто невероятно! Вы как

будто все видели собственными глазами!

- И последнее, чтобы поставить все точки над i. Мне пришло в голову,

что такой осторожный человек, как Стрэкер, не взялся бы за столь сложную

операцию, как прокол слухожилия, не попрактиковавшись предварительно. На

ком он мог практиковаться в Кингс-Пайленде? Я увидел овец в загоне,

спросил конюха, не случалось ли с ними чего в последнее время. Его ответ в

точности подтвердил мое предположение. Я даже сам удивился.

- Теперь я понял все до конца, мистер Холмс?

- В Лондоне я зашел к портнихе и показал ей фотографию Стрэкера. Она

сразу же узнала его, сказала, что это один из ее постоянных клиентов и

зовут его мистер Дербишир. Жена у него большая модница и обожает дорогие

туалеты. Не сомневаюсь, что он влез по уши в долги и решился на

преступление именно из-за этой женщины.

- Вы не объяснили только одного, - сказал полковник, - где была

лошадь?

- Ах, лошадь... Она убежала, и ее приютил один из ваших соседей.

Думаю, мы должны проявить к нему снисхождение. Мы сейчас проезжаем Клэпем,

не так ли? Значит, до вокзала Виктории минут десять. Если вы зайдете к нам

выкурить сигару, полковник, я с удовольствием дополню свой рассказ

интересующими вас подробностями.

  Скандал в Богемии

I

Для Шерлока Холмса она всегда оставалась "Этой Женщиной".

Я редко слышал, чтобы он называл ее каким-либо другим именем. В

его глазах она затмевала всех представительниц своего пола. Не

то чтобы он испытывал к Ирэн Адлер какое-либо чувство, близкое

к любви. Все чувства, и особенно любовь, были ненавистны его

холодному, точному, но удивительно уравновешенному уму.

По-моему, он был самой совершенной мыслящей и наблюдающей

машиной, какую когда-либо видел мир; но в качестве влюбленного

он оказался бы не на своем месте. Он всегда говорил о нежных

чувствах не иначе, как с презрительной насмешкой, с издевкой.

Нежные чувства были в его глазах великолепным объектом для

наблюдения, превосходным средством сорвать покров с

человеческих побуждений и дел. Но для изощренного мыслителя

допустить такое вторжение чувства в свой утонченный и

великолепно налаженный внутренний мир означало бы внести туда

смятение, которое свело бы на нет все завоевания его мысли.

Песчинка, попавшая в чувствительный инструмент, или трещина в

одной из его могучих линз -- вот что такое была бы любовь для

такого человека, как Холмс. И все же для него существовала одна

женщина, и этой женщиной была покойная Иран Адлер, особа весьма

и весьма сомнительной репутации.

За последнее время я редко виделся с Холмсом -- моя

женитьба отдалила нас друг от друга. Моего личного безоблачного

счастья и чисто семейных интересов, которые возникают у

человека, когда он впервые становится господином собственного

домашнего очага, было достаточно, чтобы поглотить все мое

внимание. Между тем Холмс, ненавидевший своей цыганской душой

всякую форму светской жизни, оставался жить в нашей квартире на

Бейкер-стрит, окруженный грудами своих старых книг, чередуя

недели увлечения кокаином с приступами честолюбия, дремотное

состояние наркомана -- с дикой энергией, присущей его натуре.

Как и прежде, он был глубоко увлечен расследованием

преступлений. Он отдавал свои огромные способности и

необычайный дар наблюдательности поискам нитей к выяснению тех

тайн, которые официальной полицией были признаны непостижимыми.

Время от времени до меня доходили смутные слухи о его делах: о

том, что его вызывали в Одессу в связи с убийством Трепова, о

том, что ему удалось пролить свет на загадочную трагедию

братьев Аткинсон в Тринкомали, и, наконец, о поручении

голландского королевского дома, выполненном им исключительно

тонко и удачно.

Однако, помимо этих сведений о его деятельности, которые я

так же, как и все читатели, черпал из газет, я мало знал о моем

прежнем друге и товарище.

Однажды ночью -- это было 20 марта 1888 года -- я

возвращался от пациента (так как теперь я вновь занялся частной

практикой), и мой путь привел меня на Бейкер-стрит. Когда я

проходил мимо хорошо знакомой двери, которая в моем уме

навсегда связана с воспоминанием о времени моего сватовства и с

мрачными событиями "Этюда в багровых тонах", меня охватило

острое желание вновь увидеть Холмса и узнать, над какими

проблемами нынче работает его замечательный ум. Его окна были

ярко освещены, и, посмотрев вверх, я увидел его высокую,

худощавую фигуру, которая дважды темным силуэтом промелькнула

на опущенной шторе. Он быстро, стремительно ходил по комнате,

низко опустив голову и заложив за спину руки. Мне, знавшему все

его настроения и привычки, его ходьба из угла в угол и весь его

внешний облик говорили о многом. Он вновь принялся за работу.

Он стряхнул с себя навеянные наркотиками туманные грезы и

распутывал нити какой-то новой загадки. Я позвонил, и меня

проводили в комнату, которая когда-то была отчасти и моей.

Он встретил меня без восторженных излияний. Таким

излияниям он предавался чрезвычайно редко, но, мне кажется, был

рад моему приходу. Почти без слов, он приветливым жестом

пригласил меня сесть, подвинул ко мне коробку сигар и указал на

погребец, где хранилось вино. Затем он встал перед камином и

оглядел меня своим особым, проницательным взглядом.

-- Семейная жизнь вам на пользу, -- заметил он. -- Я

думаю, Уотсон, что с тех пор, как я вас видел, вы пополнели на

семь с половиной фунтов.

-- На семь.

-- Правда? Нет, нет, немного больше. Чуточку больше,

уверяю вас. И снова практикуете, как я вижу. Вы мне не

говорили, что собираетесь впрячься в работу.

-- Так откуда же вы это знаете?

-- Я вижу это, я делаю выводы. Например, откуда я знаю,

что вы недавно сильно промокли и что ваша горничная большая

неряха?

-- Дорогой Холмс, -- сказал я, -- это уж чересчур. Вас

несомненно сожгли бы на костре, если бы вы жили несколько веков

назад. Правда, что в четверг мне пришлось быть за городом и я

вернулся домой весь испачканный, но ведь я переменил костюм,

так что от дождя не осталось следов. Что касается Мэри Джен,

она и в самом деле неисправима, и жена уже предупредила, что

хочет уволить ее. И все же я не понимаю, как вы догадались об

этом.

Холмс тихо рассмеялся и потер свои длинные нервные руки.

-- Проще простого! -- сказал он. -- Мои глаза уведомляют

меня, что с внутренней стороны вашего левого башмака, как раз

там, куда падает свет, на коже видны шесть почти параллельных

царапин. Очевидно, царапины были сделаны кем-то, кто очень

небрежно обтирал края подошвы, чтобы удалить засохшую грязь.

Отсюда я, как видите, делаю двойной вывод, что вы выходили в

дурную погоду и что у вас очень скверный образчик лондонской

прислуги. А что касается вашей практики, -- если в мою комнату

входит джентльмен, пропахший йодоформом, если у него на

указательном пальце правой руки черное пятно от азотной

кислоты, а на цилиндре -- шишка, указывающая, куда он запрятал

свой стетоскоп, я должен быть совершенным глупцом, чтобы не

признать в нем деятельного представителя врачебного мира.

Я не мог удержаться от смеха, слушая, с какой легкостью он

объяснил мне путь своих умозаключений.

-- Когда вы раскрываете свои соображения, -- заметил я, --

все кажется мне смехотворно простым, я и сам без труда мог бы

все это сообразить. А в каждом новом случае я совершенно

ошеломлен, пока вы не объясните мне ход ваших мыслей. Между тем

я думаю, что зрение у меня не хуже вашего.

-- Совершенно верно, -- ответил Холмс, закуривая папиросу

и вытягиваясь в кресле. -- Вы смотрите, но вы не наблюдаете, а

это большая разница. Например, вы часто видели ступеньки,

ведущие из прихожей в эту комнату?

-- Часто.

-- Как часто?

-- Ну, несколько сот раз!

-- Отлично. Сколько же там ступенек?

-- Сколько? Не обратил внимания.

-- Вот-вот, не обратили внимания. А между тем вы видели! В

этом вся суть. Ну, а я знаю, что ступенек -- семнадцать, потому

что я и видел, и наблюдал. Кстати, вы ведь интересуетесь теми

небольшими проблемами, в разрешении которых заключается мое

ремесло, и даже были добры описать два-три из моих маленьких

опытов. Поэтому вас может, пожалуй, заинтересовать вот это

письмо.

Он бросил мне листок толстой розовой почтовой бумаги,

валявшийся на столе.

-- Получено только что, -- сказал он. -- Прочитайте-ка

вслух.

Письмо было 6es дата, без подписи и без адреса.

"Сегодня вечером, без четверти восемь, -- говорилось в

записке, -- к Вам придет джентльмен, который хочет получить у

Вас консультацию по очень важному делу. Услуги, оказанные Вами

недавно одному из королевских семейств Европы, показали, что

Вам можно доверять дела чрезвычайной важности. Такой отзыв о

Вас мы со всех сторон получали. Будьте дома в этот час и не

подумайте ничего плохого, если Ваш посетитель будет в маске".

-- Это в самом деле таинственно, -- заметил я. -- Как вы

думаете, что все это значит?

-- У меня пока нет никаких данных. Теоретизировать, не

имея данных, опасно. Незаметно для себя человек начинает

подтасовывать факты, чтобы подогнать их к своей теории, вместо

того чтобы обосновывать теорию фактами. Но сама записка! Какие

вы можете сделать выводы из записки?

Я тщательно осмотрел письмо и бумагу, на которой оно было

написано.

-- Написавший это письмо, по-видимому, располагает

средствами, -- заметил я, пытаясь подражать приемам моего

друга. -- Такая бумага стоит не меньше полкроны за пачку. Очень

уж она прочная и плотная.

-- Диковинная -- самое подходящее слово, -- заметил Холмс.

-- И это не английская бумага. Посмотрите ее на свет.

Я так и сделал и увидел на бумаге водяные знаки: большое

"Е и маленькое "g", затем "Р" и большое "G" с маленьким "t".

-- Какой вывод вы можете из этого сделать? -- спросил

Холмс.

-- Это несомненно имя фабриканта или, скорее, его

монограмма.

-- Вот и ошиблись! Большое "G" с маленьким "t" -- это

сокращение "Gesellschaft", что по-немецки означает "компания".

Это обычное сокращение, как наше "К°". "Р", конечно, означает

"Papier", бумага. Расшифруем теперь "Е". Заглянем в иностранный

географический справочник... -- Он достал с полки тяжелый

фолиант в коричневом переплете. -- Eglow, Eglonitz... Вот мы и

нашли: Egeria. Это местность, где говорят по-немецки, в

Богемии, недалеко от Карлсбада1. Место смерти Валленштейна2,

славится многочисленными стекольными заводами и бумажными

фабриками... Ха-ха, мой мальчик, какой вы из этого делаете

вывод? -- Глаза его сверкнули торжеством, и он выпустил из

своей трубки большое синее облако.

-- Бумага изготовлена в Богемии, -- сказал я.

-- Именно. А человек, написавший записку, немец. Вы

замечаете странное построение фразы: "Такой отзыв о вас мы со

всех сторон получали"? Француз или русский не мог бы так

написать. Только немцы так бесцеремонно обращаются со своими

глаголами. Следовательно, остается только узнать, что нужно

этому немцу, который пишет на богемской бумаге и предпочитает

носить маску, лишь бы не показывать своего лица... Вот и он

сам, если я не ошибаюсь. Он разрешит все наши сомнения.

Мы услышали резкий стук лошадиных копыт и визг колес,

скользнувших вдоль ближайшей обочины. Вскоре затем кто-то с

силой дернул звонок.

Холмс присвистнул.

-- Судя по звуку, парный экипаж... Да, -- продолжал он,

выглянув в окно, -- изящная маленькая карета и пара рысаков...

по сто пятьдесят гиней каждый. Так или иначе, но это дело

пахнет деньгами, Уотсон.

-- Я думаю, что мне лучше уйти, Холмс?

-- Нет, нет, оставайтесь! Что я стану делать без моего

биографа? Дело обещает быть интересным. Будет жаль, если вы

пропустите его.

-- Но ваш клиент...

-- Ничего, ничего. Мне может понадобиться ваша помощь, и

ему тоже... Ну, вот он идет. Садитесь в это кресло, доктор, и

будьте очень внимательны.

Медленные, тяжелые шаги, которые мы слышали на лестнице и

в коридоре, затихли перед самой нашей дверью. Затем раздался

громкий и властный стук.

-- Войдите! -- сказал Холмс.

Вошел человек ростом едва ли меньше шести футов и шести

дюймов3, геркулесовского сложения. Он был одет роскошно, но эту

роскошь сочли бы в Англии вульгарной. Рукава и отвороты его

двубортного пальто были оторочены тяжелыми полосами каракуля;

темно-синий плащ, накинутый на плечи, был подбит

огненно-красным шелком и застегнут на шее пряжкой из

сверкающего берилла. Сапоги, доходящие до половины икр и

обшитые сверху дорогим коричневым мехом, дополняли то

впечатление варварской пышности, которое производил весь его

облик. В руке он держал широкополую шляпу, а верхняя часть его

лица была закрыта черной маской, опускавшейся ниже скул. Эту

маску, походившую на забрало, он, очевидно, только что надел,

потому что, когда он вошел, рука его была еще поднята. Судя по

нижней части лица, это был человек сильной воли: толстая

выпяченная губа и длинный прямой подбородок говорили о

решительности, переходящей в упрямство.

-- Вы получили мою записку? -- спросил он низким, грубым

голосом с сильным немецким акцентом. -- Я сообщал, что приду к

вам. -- Он смотрел то на одного из нас, то на другого, видимо

не зная, к кому обратиться.

-- Садитесь, пожалуйста. -- сказал Холмс. -- Это мой друг

и товарищ, доктор Уотсон. Он так добр, что иногда помогает мне

в моей работе. С кем имею честь говорить?

-- Вы можете считать, что я граф фон Крамм, богемский

дворянин. Полагаю, что этот джентльмен, ваш друг, -- человек,

достойный полного доверия, и я могу посвятить его в дело

чрезвычайной важности? Если это не так, я предпочел бы

беседовать с вами наедине.

Я встал, чтобы уйти, но Холмс схватил меня за руку и

толкнул обратно в кресло:

-- Говорите либо с нами обоими, либо не говорите. В

присутствии этого джентльмена вы можете сказать все, что

сказали бы мне с глазу на глаз.

Граф пожал широкими плечами.

-- В таком случае я должен прежде всего взять с вас обоих

слово, что дело, о котором я вам сейчас расскажу, останется в

тайне два года. По прошествии двух лет это не будет иметь

значения. В настоящее время я могу, не преувеличивая, сказать:

вся эта история настолько серьезна, что может отразиться на

судьбах Европы.

-- Даю слово, -- сказал Холмс.

-- И я.

-- Простите мне эту маску, -- продолжал странный

посетитель. -- Августейшее лицо, по поручению которого я

действую, пожелало, чтобы его доверенный остался для вас

неизвестен, и я должен признаться, что титул, которым я себя

назвал, не совсем точен.

-- Это я заметил, -- сухо сказал Холмс.

-- Обстоятельства очень щекотливые, и необходимо принять

все меры, чтобы из-за них не разросся огромный скандал, который

мог бы сильно скомпрометировать одну из царствующих династий

Европы. Говоря проще, дело связано с царствующим домом

Ормштейнов, королей Богемии.

-- Так я и думал, -- пробормотал Холмс, поудобнее

располагаясь в кресле и закрывая глаза.

Посетитель с явным удивлением посмотрел на лениво

развалившегося, равнодушного человека, которого ему,

несомненно, описали как самого проницательного и самого

энергичного из всех европейских сыщиков. Холмс медленно открыл

глаза и нетерпеливо посмотрел на своего тяжеловесного клиента.

-- Если ваше величество соблаговолите посвятить нас в свое

дело, -- заметил он, -- мне легче будет дать вам совет.

Посетитель вскочил со стула и принялся шагать по комнате в

сильном возбуждении. Затем с жестом отчаяния он сорвал с лица

маску и швырнул ее на пол.

-- Вы правы, -- воскликнул он, -- я король! Зачем мне

пытаться скрывать это?

-- Действительно, зачем? Ваше величество еще не начали

говорить, как я уже знал, что передо мной Вильгельм Готтсрейх

Сигизмунд фон Ормштейн, великий князь Кассель-Фельштейнский и

наследственный король Богемии.

-- Но вы понимаете, -- сказал наш странный посетитель,

снова усевшись и поводя рукой по высокому белому лбу, -- вы

понимаете, что я не привык лично заниматься такими делами!

Однако вопрос настолько щекотлив, что я не мог доверить его

кому-нибудь из полицейских агентов, не рискуя оказаться в его

власти. Я приехал из Праги инкогнито специально затем, чтобы

обратиться к вам за советом.

-- Пожалуйста, обращайтесь, -- сказал Холмс, снова

закрывая глаза.

-- Факты вкратце таковы: лет пять назад, во время

продолжительного пребывания в Варшаве, я познакомился с хорошо

известной авантюристкой Ирэн Адлер. Это имя вам, несомненно,

знакомо?

-- Будьте любезны, доктор, посмотрите в моей картотеке, --

пробормотал Холмс, не открывая глаз.

Много лет назад он завел систему регистрации разных

фактов, касавшихся людей и вещей, так что трудно было назвать

лицо или предмет, о которых он не мог бы сразу дать сведения. В

данном случае я нашел биографию Ирэн Адлер между биографией

еврейского раввина и биографией одного начальника штаба,

написавшего труд о глубоководных рыбах.

-- Покажите-ка, -- сказал Холмс. -- Гм! Родилась в

Нью-Джерси в 1858 году. Контральто, гм... Ла Скала, так-так!..

Примадонна императорской оперы в Варшаве, да! Покинула оперную

сцену, ха! Проживает в Лондоне... совершенно верно! Ваше

величество, насколько я понимаю, попали в сети к этой молодой

особе, писали ей компрометирующие письма и теперь желали бы

вернуть эти письма.

-- Совершенно верно. Но каким образом?

-- Вы тайно женились на ней?

-- Нет.

-- Никаких документов или свидетельств?

-- Никаких.

-- В таком случае, я вас не понимаю, ваше величество. Если

эта молодая женщина захочет использовать письма для шантажа или

других целей, как она докажет их подлинность?

-- Мой почерк.

-- Пустяки! Подлег.

-- Моя личная почтовая бумага.

-- Украдена.

-- Моя личная печать.

-- Подделка.

-- Моя фотография.

-- Куплена.p>

-- Но мы сфотографированы вместе!

-- О-о, вот это очень плохо! Ваше величество действительно

допустили большую оплошность.

-- Я был без ума от Ирэн.

-- Вы серьезно себя скомпрометировали.

-- Тогда я был всего лишь кронпринцем. Я был молод. Мне и

теперь только тридцать.

-- Фотографию необходимо во что бы то ни стало вернуть.

-- Мы пытались, но нам не удалось.

-- Ваше величество должны пойти на издержки: фотографию

надо купить.

-- Ирэн не желает ее продавать.

-- Тогда ее надо выкрасть.

-- Было сделано пять попыток. Я дважды нанимал взломщиков,

и они перерыли весь ее дом. Раз, когда она путешествовала, мы

обыскали ее багаж. Дважды ее заманивали в ловушку. Мы не

добились никаких результатов.

-- Никаких?

-- Абсолютно никаких.

Холмс засмеялся.

-- Ничего себе задачка! -- сказал он.

-- Но для меня это очень серьезная задача! -- с упреком

возразил король.

-- Да, действительно. А что она намеревается сделать с

фотографией?

-- Погубить меня.

-- Но каким образом?

-- Я собираюсь жениться.

-- Об этом я слышал.

-- На Клотильде Лотман фон Саксен-Менинген. Быть может, вы

знаете строгие принципы этой семьи. Сама Клотильда --

воплощенная чистота. Малейшая тень сомнения относительно моего

прошлого привела бы к разрыву.

-- А Ирэн Адлер?

-- Она грозит, что пошлет фотоснимок родителям моей

невесты. И пошлет, непременно пошлет! Вы ее не знаете. У нее

железный характер. Да, да, лицо обаятельной женщины, а душа

жестокого мужчины. Она ни перед чем не остановится, лишь бы не

дать мне жениться на другой.

-- Вы уверены, что она еще не отправила фотографию вашей

невесте?

-- Уверен.

-- Почему?

-- Она сказала, что пошлет фотографию в день моей

официальной помолвки. А это будет в ближайший понедельник.

-- О, у нас остается три дня! -- сказал Холмс, зевая. -- И

это очень приятно, потому что сейчас мне надо заняться

кое-какими важными делами. Ваше величество, конечно, останетесь

пока что в Лондоне?

-- Конечно. Вы можете найти меня в гостинице Лэнгхэм под

именем графа фон Крамма.

-- В таком случае, я пришлю вам записочку -- сообщу, как

продвигается дело.

-- Очень прошу вас. Я так волнуюсь!

-- Ну, а как насчет денег?

-- Тратьте, сколько найдете нужным. Вам предоставляется

полная свобода действий.

-- Абсолютно?

-- О, я готов отдать за эту фотографию любую из провинций

моего королевства!

-- А на текущие расходы?

Король достал из-за плаща тяжелый кожаный мешочек и

положил его на стол.

-- Здесь триста фунтов золотом и семьсот ассигнациями, --

сказал он.

Холмс написал расписку на страничке своей записной книжки

и вручил королю.

-- Адрес мадемуазель? -- спросил он.

-- Брайони-лодж, Серпантайн-авеню, Сент-Джонсвуд.

Холмс записал.

-- И еще один вопрос, -- сказал он. -- Фотография была

кабинетного размера?

-- Да, кабинетного.

-- А теперь доброй ночи, ваше величество, к я надеюсь, что

скоро у нас будут хорошие вести... Доброй ночи, Уотсон, --

добавил он, когда колеса королевского экипажа застучали по

мостовой. -- Будьте любезны зайти завтра в три часа, я бы хотел

потолковать с вами об этом деле.

II

Ровно в три часа я был на Бейкер-стрит, но Холмс еще не

вернулся. Экономка сообщила мне, что он вышел из дому в начале

девятого. Я уселся у камина с намерением дождаться его, сколько

бы мне ни пришлось ждать. Я глубоко заинтересовался его

расследованием, хотя оно было лишено причудливых и мрачных

черт, присущих тем двум преступлениям, о которых я рассказал в

другом месте. Но своеобразные особенности этого случая и

высокое положение клиента придавали делу необычный характер.

Если даже оставить в стороне самое содержание исследования,

которое производил мой друг, -- как удачно, с каким мастерством

он сразу овладел всей ситуацией и какая строгая, неопровержимая

логика была в его умозаключениях! Мне доставляло истинное

удовольствие следить за быстрыми, ловкими приемами, с помощью

которых он разгадывал самые запутанные тайны. Я настолько

привык к его неизменным триумфам, что самая возможность неудачи

не укладывалась у меня в голове.

Было около четырех часов, когда дверь отворилась и в

комнату вошел подвыпивший грум4, с бакенбардами, с растрепанной

шевелюрой, с воспаленным лицом, одетый бедно и вульгарно. Как

ни привык я к удивительной способности моего друга менять свой

облик, мне пришлось трижды вглядеться, прежде чем я

удостоверился, что это действительно Холмс. Кивнув мне на ходу,

он исчез в своей спальне, откуда появился через пять минут в

темном костюме, корректный, как всегда. Сунув руки в карманы,

он протянул ноги к пылающему камину и несколько минут весело

смеялся.

-- Чудесно! -- воскликнул он, затем закашлялся и снова

расхохотался, да так, что под конец обессилел и в полном

изнеможении откинулся на спинку кресла.

-- В чем дело?

-- Смешно, невероятно смешно! Уверен, что вы никогда не

угадаете, как я провел это утро и что я в конце концов сделал.

-- Не могу себе представить. Полагаю, что вы наблюдали за

привычками или, может быть, за домом мисс Ирэн Адлер.

-- Совершенно верно, но последствия были довольно

необычайные... Однако расскажу по порядку. В начале девятого я

вышел из дому под видом безработного грума. Существует

удивительная симпатия, своего рода содружество между всеми, кто

имеет дело с лошадьми. Станьте грумом, и вы узнаете все, что

вам надо. Я быстро нашел Брайони-лодж. Это крохотная шикарная

двухэтажная вилла; она выходит на улицу, позади нее сад.

Массивный замок на садовой калитке. С правой стороны большая

гостиная, хорошо обставленная, с высокими окнами, почти до

полу, и с нелепыми английскими оконными затворами, которые мог

бы открыть и ребенок. За домом ничего особенного, кроме того,

что к окну галереи можно добраться с крыши каретного сарая. Я

обошел этот сарай со всех сторон и рассмотрел его очень

внимательно, но ничего интересного не заметил. Затем я пошел

вдоль улицы и увидел, как я и ожидал, в переулке, примыкающем к

стене сада, конюшню. Я помог конюхам чистить лошадей и получил

за это два пенса, стакан водки, два пакета табаку и вдоволь

сведений о мисс Адлер, а также и о других местных жителях.

Местные жители меня не интересовали нисколько, но я был

вынужден выслушать их биографии.

-- А что вы узнали об Ирэн Адлер? -- спросил я.

-- О, она вскружила головы всем мужчинам в этой части

города. Она самое прелестное существо из всех, носящих дамскую

шляпку на этой планете. Так говорят в один голос все

серпантайнские конюхи. Она живет тихо, выступает иногда на

концертах, ежедневно в пять часов дня выезжает кататься и ровно

в семь возвращается к обеду. Редко выезжает в другое время,

кроме тех случаев, когда она поет. Только один мужчина посещает

ее -- только один, но зато очень часто. Брюнет, красавец,

прекрасно одевается, бывает у нее ежедневно, а порой и по два

раза в день. Его зовут мистер Годфри Нортон из Темпла5. Видите,

как выгодно войти в доверие к кучерам! Они его возили домой от

серпантайнских конюшен раз двадцать и все о нем знают. Выслушав

то, что они мне рассказывали, я снова стал прогуливаться взад и

вперед вблизи Брайони-лодж и обдумывать дальнейшие действия.

Этот Годфри Нортон, очевидно, играет существенную роль во

всем деле. Он юрист. Это звучит зловеще. Что их связывает и

какова причина его частых посещений? Кто она: его клиентка? Его

друг? Его возлюбленная? Если она его клиентка, То, вероятно,

отдала ему на хранение ту фотографию. Если же возлюбленная --

едва ли. От решения этого вопроса зависит, продолжать ли мне

работу в Брайони-лодж или обратить внимание на квартиру того

джентльмена в Темпле. Этот вопрос очень щекотлив и расширяет

поле моих розысков... Боюсь, Уотсон, что надоедаю вам этими

подробностями, но, чтобы вы поняли всю ситуацию, я должен

открыть вам мои мелкие затруднения.

-- Я внимательно слежу за вашим рассказом, -- ответил я.

-- Я все еще взвешивал в уме это дело, когда к

Брайони-лодж подкатил изящный экипаж и из него выскочил

какой-то джентльмен, необычайно красивый, усатый, смуглый, с

орлиным носом. Очевидно, это и был тот субъект, о котором я

слышал. По-видимому, он очень спешил и был крайне взволнован.

Приказав кучеру ждать, он пробежал мимо горничной, открывшей

ему дверь, с видом человека, который чувствует себя в этом доме

хозяином.

Он пробыл там около получаса, и мне было видно через окно

гостиной, как он ходит взад и вперед по комнате, возбужденно

толкует о чем-то и размахивает руками. Ее я не видел. Но вот он

вышел на улицу, еще более взволнованный. Подойдя к экипажу, он

вынул из кармана золотые часы и озабоченно посмотрел на них.

"Гоните, как дьявол! -- крикнул он кучеру. -- Сначала к Гроссу

и Хенке на Риджент-стрит, а затем к церкви святой Моники на

Эджвер-роуд. Полгинеи, если доедете за двадцать минут!"

Они умчались, а я как раз соображал, не последовать ли мне

за ними, как вдруг к дому подкатило прелестное маленькое

ландо6. Пальто на кучере было полуэастегнуто, узел галстука

торчал под самым ухом, а ремни упряжи выскочили из пряжек.

Кучер едва успел остановить лошадей, как Ирэн выпорхнула из

дверей виллы и вскочила в ландо. Я видел ее лишь одно

мгновение, но а этого было довольно: очень миловидная женщина с

таким лицом, в которое мужчины влюбляются до смерти. "Церковь

святой Моники, Джон! -- крикнула она. -- Полгинеи, если доедете

за двадцать минут!"

Это был случай, которого нельзя было упустить, Уотсон. Я

уже начал раздумывать, что лучше: бежать за ней вслед или

прицепиться к задку ландо, как вдруг на улице показался кэб.

Кучер дважды посмотрел на такого неказистого седока, но я

вскочил прежде, чем он успел что-либо возразить. "Церковь

святой Моники, -- сказал я, -- и полгинеи, если вы доедете за

двадцать минут!" Было без двадцати пяти минут двенадцать, и,

конечно, нетрудно было догадаться, в чем дело.

Мой кэб мчался стрелой. Не думаю, чтобы когда-нибудь я

ехал быстрее, но экипаж и ландо со взмыленными лошадьми уже

стояли у входа в церковь. Я рассчитался с кучером и взбежал по

ступеням. В церкви не было ни души, кроме тех, за кем я

следовал, да священника, который, по-видимому, обращался к ним

с какими-то упреками. Все трое стояли перед алтарем. Я стал

бродить по боковому приделу, как праздношатающийся, случайно

зашедший в церковь. Внезапно, к моему изумлению, те трое

обернулись ко мне, и Годфри Нортон со всех ног бросился в мою

сторону.

"Слава богу! -- закричал он. -- Вас-то нам и нужно.

Идемте! Идемте!"

"В чем дело?" -- спросил я.

"Идите, идите, добрый человек, всего три минуты!"

Меня чуть не силой потащили к алтарю, и, еще не успев

опомниться, я бормотал ответы, которые мне шептали в ухо,

клялся в том, чего совершенно не знал, и вообще помогал

бракосочетанию Ирэн Адлер, девицы, с Годфри Нортоном,

холостяком.

Все это совершилось в одну минуту, и вот джентльмен

благодарит меня с одной стороны, леди -- с другой, а священник

так и сияет улыбкой. Это было самое нелепое положение, в каком

я когда-либо находился; воспоминание о нем и заставило меня

сейчас хохотать. По-видимому, у них не были выполнены какие-то

формальности, и священник наотрез отказался совершить обряд

бракосочетания, если не будет свидетеля. Мое удачное появление

в церкви избавило жениха от необходимости бежать на улицу в

поисках первого встречного. Невеста дала мне гинею, и я

собираюсь носить эту монету на часовой цепочке как память о

своем приключении.

-- Дело приняло весьма неожиданный оборот, -- сказал я. --

Что же будет дальше?

-- Ну, я понял, что мои планы под серьезной угрозой.

Похоже было на то, что молодожены собираются немедленно уехать,

и потому с моей стороны требовались быстрые и энергичные

действия. Однако у дверей церкви они расстались: он уехал в

Темпл, она -- к себе домой. "Я поеду кататься в парк, как

всегда, в пять часов", -- сказала она, прощаясь с ним. Больше я

ничего не слыхал. Они разъехались в разные стороны, а я

вернулся, чтобы взяться за свои приготовления.

-- В чем они заключаются?

-- Немного холодного мяса и стакан пива, -- ответил Холмс,

дергая колокольчик. -- Я был слишком занят и совершенно забыл о

еде. Вероятно, сегодня вечером у меня будет еще больше хлопот.

Кстати, доктор, мне понадобится ваше содействие.

-- Буду очень рад.

-- Вы не боитесь нарушать законы?

-- Ничуть.

-- И опасность ареста вас не пугает?

-- Ради хорошего дела готов и на это.

-- О, дело великолепное!

-- В таком случае, я к вашим услугам.

-- Я был уверен, что могу на вас положиться.

-- Но что вы задумали?

-- Когда миссис Тернер принесет ужин, я вам все объясню...

Теперь, -- сказал он, жадно накидываясь на скромную пищу,

приготовленную экономкой, -- я должен во время еды обсудить с

вами все дело, потому что времени у меня осталось мало. Сейчас

без малого пять часов. Через два часа мы должны быть на месте.

Мисс Ирэн или, скорее, миссис, возвращается со своей прогулки в

семь часов. Мы должны быть у Брайони-лодж, чтобы встретить ее.

-- Что же дальше?

-- А это предоставьте мне. Я уже подготовил то, что должно

произойти. Я настаиваю только на одном: что бы ни случилось--

не вмешивайтесь. Вы понимаете?

-- Я должен быть нейтрален?

-- Вот именно. Не делать ничего. Вероятно, получится

небольшая неприятность. Не вмешивайтесь. Кончится тем, что меня

отнесут в дом. Через четыре или пять минут откроют окно

гостиной. Вы должны стать поближе к этому открытому окну.

-- Хорошо.

-- Вы должны наблюдать за мною, потому что я буду у вас на

виду.

-- Хорошо.

-- И когда я подниму руку -- вот так, -- вы бросите в

комнату то, что я вам дам для этой цели, и в то же время

закричите: "Пожар!" Вы меня понимаете?

-- Вполне.

-- Тут ничего нет опасного, -- сказал он, вынимая из

кармана сверток в форме сигары. -- Это обыкновенная дымовая

ракета, снабженная с обоих концов капсюлем, чтобы она сама

собою воспламенялась. Вся ваша работа сводится к этому. Когда

вы закричите "Пожар!", ваш крик будет подхвачен множеством

людей, после чего вы можете дойти до конца улицы, а я нагоню

вас через десять минут. Надеюсь, вы поняли?

-- Я должен оставаться нейтральным, подойти поближе к

окну, наблюдать за вами и по вашему сигналу бросить в окно этот

предмет, затем поднять крик о пожаре и ожидать вас на углу

улицы.

-- Совершенно верно.

-- Можете на меня положиться.

-- Ну, и отлично. Пожалуй, мне пора уже начать подготовку

к новой роли, которую придется сегодня играть.

Он скрылся в спальне и через несколько минут появился в

виде любезного, простоватого священника. Его широкополая черная

шляпа, мешковатые брюки, белый галстук, привлекательная улыбка

и общее выражение благожелательного любопытства были

бесподобны. Дело не только в том, что Холмс переменил костюм.

Выражение его лица, манеры, самая душа, казалось, изменялись

при каждой новой роли, которую ему приходилось играть. Сцена

потеряла в его лице прекрасного актера, а наука -- тонкого

мыслителя, когда он стал специалистом по расследованию

преступлений.

В четверть седьмого мы вышли из дому, и до назначенного

часа оставалось десять минут, когда мы оказались на

Серпантайн-авеню. Уже смеркалось, на улице только что зажглись

фонари, и мы принялись расхаживать мимо Брайони-лодж, поджидая

возвращения его обитателей. Дом был как раз такой, каким я его

себе представлял по краткому описанию Шерлока Холмса, но

местность оказалась далеко не такой безлюдной, как я ожидал.

Наоборот: эта маленькая, тихая улица на окраине города

буквально кишела народом. На одном углу курили и смеялись

какие-то оборванцы, тут же был точильщик со своим колесом, два

гвардейца, флиртовавших с нянькой, и несколько хорошо одетых

молодых людей, расхаживавших взад и вперед с сигарами во рту.

-- Видите ли, -- заметил Холмс, когда мы бродили перед

домом, -- эта свадьба значительно упрощает все дело. Теперь

фотография становится обоюдоострым оружием. Возможно, что Иран

так же не хочется, чтобы фотографию увидел мистер Годфри

Нортон, как не хочется нашему клиенту, чтобы она попалась на

глаза его принцессе. Вопрос теперь в том, где мы найдем

фотографию.

-- Действительно, где?

-- Совершенно невероятно, чтобы Ирэн носила ее при себе.

Фотография кабинетного формата слишком велика, и ее не спрятать

под женским платьем. Ирэн знает, что король способен заманить

ее куда-нибудь и обыскать. Две попытки такого рода уже были

сделаны. Значит, мы можем быть уверены, что с собой она

фотографию не носит.

-- Ну, а где же она ее хранит?

-- У своего банкира или у своего адвоката. Возможно и то и

другое, но я сомневаюсь и в томи в другом. Женщины по своей

природе склонны к таинственности и любят окружать себя

секретами. Зачем ей посвящать в свой секрет кого-нибудь

другого? Она могла положиться на собственное умение хранить

вещи, но вряд ли у нее была уверенность, что деловой человек,

если она вверит ему свою тайну, сможет устоять против

политического или какого-нибудь иного влияния. Кроме того,

вспомните, что она решила пустить в ход фотоснимок в ближайшие

дни. Для этого нужно держать его под рукой. Фотоснимок должен

быть в ее собственном доме.

-- Но два раза взломщики перерыли дом.

-- Чепуха! Они не знали, как надо искать.

-- А как вы будете искать?

-- Я не буду искать.

-- А как же иначе?

-- Я сделаю так, что Ирэн покажет его мне сама.

-- Она откажется.

-- В том-то и дело, что ей это не удастся... Но, я слышу,

стучат колеса. Это ее карета. Теперь в точности выполняйте мои

указания.

В эту минуту свет боковых фонарей кареты показался на

повороте, нарядное маленькое ландо подкатило к дверям

Брайони-лодж. Когда экипаж остановился, один из бродяг,

стоявших на углу, бросился открывать дверцы в надежде

заработать медяк, но его оттолкнул другой бродяга, подбежавший

с тем же намерением. Завязалась жестокая драка. Масла в огонь

подлили оба гвардейца, ставшие на сторону одного из бродяг, и

точильщик, который с такой же горячностью принялся защищать

другого. В одно мгновение леди, вышедшая из экипажа, оказалась

в свалке разгоряченных, дерущихся людей, которые дико лупили

друг друга кулаками и палками. Холмс бросился в толпу, чтобы

защитить леди. Но, пробившись к ней, он вдруг испустил крик и

упал на землю с залитым кровью лицом. Когда он упал, солдаты

бросились бежать в одну сторону, оборванцы -- в другую.

Несколько прохожих более приличного вида, не принимавших

участия в потасовке, подбежали, чтобы защитить леди и оказать

помощь раненому. Ирэн Адлер, как я буду по-прежнему ее

называть, взбежала по ступенькам, но остановилась на площадке и

стала смотреть на улицу; ее великолепная фигура выделялась на

фоне освещенной гостиной.

-- Бедный джентльмен сильно ранен? -- спросила она.

-- Он умер, -- ответило несколько голосов.

-- Нет, нет, он еще жив! -- крикнул кто-то. -- Но он умрет

раньше, чем вы его довезете до больницы.

-- Вот смелый человек! -- сказала какая-то женщина. --

Если бы не он, они отобрали бы у леди и кошелек и часы. Их тут

целая шайка и очень опасная. А-а, он стал дышать!

-- Ему нельзя лежать на улице... Вы позволите перенести

его в дом, мадам?

-- Конечно! Перенесите его в гостиную. Там удобный диван.

Сюда, пожалуйста!

Медленно и торжественно Холмса внесли в Брайони-лодж и

уложили в гостиной, между тем как я все еще наблюдал за

происходившим со своего поста у окна. Лампы были зажжены, но

шторы не были опущены, так что я мог видеть Холмса, лежащего на

диване. Не знаю, упрекала ли его совесть за то, что он играл

такую роль, -- я же ни разу в жизни не испытывал более

глубокого стыда, чем в те минуты, когда эта прелестная женщина,

в заговоре против которой я участвовал, ухаживала с такой

добротой и лаской за раненым. И все же было бы черной изменой,

если бы я не выполнил поручения Холмса. С тяжелым сердцем я

достал из-под моего пальто дымовую ракету. "В конце концов, --

подумал я, -- мы не причиняем ей вреда, мы только мешаем ей

повредить другому человеку".

Холмс приподнялся на диване, и я увидел, что он делает

движения, как человек, которому не хватает воздуха. Служанка

бросилась к окну и широко распахнула его. В то же мгновение

Холмс поднял руку; по этому сигналу я бросил в комнату ракету и

крикнул: "Пожар!" Едва это слово успело слететь с моих уст, как

его подхватила вся толпа. Хорошо и плохо одетые джентльмены,

конюхи и служанки -- все завопили в один голос: "Пожар!" Густые

облака дыма клубились в комнате и вырывались через открытое

окно. Я видел, как там, за окном, мечутся люди; мгновением

позже послышался голос Холмса, уверявшего, что это ложная

тревога.

Проталкиваясь сквозь толпу, я добрался до угла улицы.

Через десять минут, к моей радости, меня догнал Холмс, взял под

руку, и мы покинули место бурных событий. Некоторое время он

шел быстро и не проронил ни единого слова, пока мы не свернули

в одну из тихих улиц, ведущих на Эджвер-роуд.

-- Вы очень ловко это проделали, доктор, -- заметил Холмс.

-- Как нельзя лучше. Все в порядке.

-- Достали фотографию?

-- Я знаю, где она спрятана.

-- А как вы узнали?

-- Ирэн мне сама показала, как я вам предсказывал.

-- Я все же ничего не понимаю.

-- Я не делаю из этого никакой тайны, -- сказал он,

смеясь. -- Все было очень просто. Вы, наверно, догадались, что

все эти зеваки на улице были моими сообщниками. Все они были

наняты мною.

-- Об этом-то я догадался.

-- В руке у меня было немного влажной красной краски.

Когда началась свалка, я бросился вперед, упал, прижал руку к

лицу и предстал окровавленный... Старый прием.

-- Это я тоже смекнул...

-- Они вносят меня в дом. Ирэн Адлер вынуждена принять

меня, что ей остается делать? Я попадаю в гостиную, в ту самую

комнату, которая была у меня на подозрении. Фотография где-то

поблизости, либо в гостиной, либо в спальне. Я твердо решил

выяснить, где именно. Меня укладывают на кушетку, я

притворяюсь, что мне не хватает воздуха. Они вынуждены открыть

окно, и вы получаете возможность сделать свое дело.

-- А что вы от этого выиграли?

-- Очень много. Когда женщина думает, что у нее в доме

пожар, инстинкт заставляет ее спасать то, что ей всего дороже.

Это самый властный импульс, и я не раз извлекал из него пользу.

В случае дарлингтоновского скандала я использовал его, также и

в деле с арнсворским дворцом. Замужняя женщина спасает ребенка,

незамужняя -- шкатулку с драгоценностями. Теперь мне ясно, что

для нашей леди в доме нет ничего дороже того, что мы ищем. Она

бросилась спасать именно это. Пожарная тревога была отлично

разыграна. Дыма и крика было достаточно, чтобы потрясти

стальные нервы. Ирэн поступила точно так, как я ждал.

Фотография находится в тайничке, за выдвижной дощечкой, как раз

над шнурком от звонка. Ирэн в одно мгновение очутилась там, и я

даже увидел краешек фотографии, когда она наполовину вытащила

ее. Когда же я закричал, что это ложная тревога, Ирэн положила

фотографию обратно, глянула мельком на ракету, выбежала из

комнаты, и после этого я ее не видел. Я встал и, извинившись,

выскользнул из дома. Мне хотелось сразу достать фотографию, но

в комнату вошел кучер и начал зорко следить за мною, так что

мне поневоле пришлось отложить свой налет до другого раза.

Излишняя поспешность может погубить все.

-- Ну, а дальше? -- спросил я.

-- Практически наши розыски закончены. Завтра я приду к

Ирэн Адлер с королем и с вами, если вы пожелаете нас

сопровождать. Нас попросят подождать в гостиной, но весьма

вероятно, что, выйдя к нам, леди не найдет ни нас, ни

фотографии. Возможно, что его величеству будет приятно своими

собственными руками достать фотографию.

-- А когда вы отправитесь туда?

-- В восемь часов утра. Она еще будет в постели, так что

нам обеспечена полная свобода действий. Кроме того, надо

действовать быстро, потому что брак может полностью изменить ее

быт и ее привычки. Я должен немедленно послать королю

телеграмму.

Мы дошли до Бейкер-стрит и остановились у дверей нашего

дома. Холмс искал в карманах свой ключ, когда какой-то прохожий

сказал:

-- Доброй ночи, мистер Шерлок Холмс!

На панели в это время было несколько человек, но

приветствие, по-видимому, исходило от проходившего мимо

стройного юноши в длинном пальто.

-- Я где-то уже слышал этот голос, -- сказал Холмс,

оглядывая скудно освещенную улицу, -- но не понимаю, черт

возьми, кто бы это мог быть.

III

Эту ночь я спал на Бейкер-стрит. Мы сидели утром за кофе с

гренками, когда в комнату стремительно вошел король Богемии.

-- Вы действительно добыли фотографию? -- воскликнул он,

обнимая Шерлока Холмса за плечи и весело глядя ему в лицо.

-- Нет еще.

-- Но вы надеетесь ее достать?

-- Надеюсь.

-- В таком случае, идемте! Я сгораю от нетерпения.

-- Нам нужна карета.

-- Мой экипаж у дверей.

-- Это упрощает дело.

Мы сошли вниз и снова направились к Брайони-лодж.

-- Ирэн Адлер вышла замуж, -- заметил Холмс.

-- Замуж? Когда?

-- Вчера.

-- За кого?

-- За английского адвоката, по имени Нортон.

-- Но она, конечно, не любит его?

-- Надеюсь, что любит.

-- Почему вы надеетесь?

-- Потому что это избавит ваше величество от всех будущих

неприятностей. Если леди любит своего мужа, значит, она не

любит ваше величество, и тогда у нее нет основания мешать

планам вашего величества.

-- Верно, верно. И все же... О, как я хотел бы, чтобы она

была одного ранга со мною! Какая бы это была королева!

Он погрузился в угрюмое молчание, которого не прерывал,

пока мы не выехали на Серпантайн-авеню.

Двери виллы Брайони-лодж были открыты, и на лестнице

стояла пожилая женщина. Она с какой-то странной иронией

смотрела на нас, пока мы выходили из экипажа.

-- Мистер Шерлок Холмс? -- спросила она.

-- Да, я Шерлок Холмс, -- ответил мой друг, смотря на нее

вопрошающим и удивленным взглядом.

-- Так и есть! Моя хозяйка предупредила меня, что вы,

вероятно, зайдете. Сегодня утром, в пять часов пятнадцать

минут, она уехала со своим мужем на континент с Черингкросского

вокзала.

-- Что?! -- Шерлок Холмс отшатнулся назад, бледный от

огорчения и неожиданности. -- Вы хотите сказать, что она

покинула Англию?

-- Да. Навсегда.

-- А бумаги? -- хрипло спросил король. -- Все потеряно!

-- Посмотрим! -- Холмс быстро прошел мимо служанки и

бросился в гостиную.

Мы с королем следовали за ним. Вся мебель в комнате была

беспорядочно сдвинута, полки стояли пустые, ящики были раскрыты

-- видно, хозяйка второпях рылась в них, перед тем как

пуститься в бегство.

Холмс бросился к шнурку звонка, отодвинул маленькую

выдвижную планку и, засунув в тайничок руку, вытащил фотографию

и письмо. Это была фотография Ирэн Адлер в вечернем платье, а

на письме была надпись: "Мистеру Шерлоку Холмсу. Вручить ему,

когда он придет".

Мой друг разорвал конверт, и мы все трое принялись читать

письмо. Оно было датировано минувшей ночью, и вот что было в

нем написано:

"Дорогой мистер Шерлок Холмс, вы действительно великолепно

все это разыграли. На первых порах я отнеслась к вам с

доверием. До пожарной тревоги у меня не было никаких

подозрений. Но затем, когда я поняла, как выдала себя, я не

могла не задуматься. Уже несколько месяцев назад меня

предупредили, что если король решит прибегнуть к агенту, он,

конечно, обратится к вам. Мне дали ваш адрес. И все же вы

заставили меня открыть то, что вы хотели узнать. Несмотря на

мои подозрения, я не хотела дурно думать о таком милом, добром,

старом священнике... Но вы знаете, я сама была актрисой.

Мужской костюм для меня не новость. Я часто пользуюсь той

свободой, которую он дает. Я послала кучера Джона следить за

вами, а сама побежала наверх, надела мой костюм для прогулок,

как я его называю, и спустилась вниз, как раз когда вы уходили.

Я следовала за вами до ваших дверей и убедилась, что мною

действительно интересуется знаменитый Шерлок Холмс. Затем я

довольно неосторожно пожелала вам доброй ночи и поехала в

Темпл, к мужу.

Мы решили, что, поскольку нас преследует такой сильный

противник, лучшим спасением будет бегство. И вот, явившись

завтра, вы найдете гнездо опустевшим. Что касается фотографии,

то ваш клиент может быть спокоен: я люблю человека, который

лучше его. Человек этот любит меня. Король может делать все,

что ему угодно, не опасаясь препятствий со стороны той, кому он

причинил столько зла. Я сохраняю у себя фотографию только ради

моей безопасности, ради того, чтобы у меня осталось оружие,

которое защитит меня в будущем от любых враждебных шагов

короля. Я оставляю здесь другую фотографию, которую ему, может

быть, будет приятно сохранить у себя, и остаюсь, дорогой мистер

Шерлок Холмс, преданная вам Ирэн Нортон, урожденная Адлер".

-- Что за женщина, о, что за женщина! -- воскликнул король

Богемии, когда мы все трое прочитали это послание. -- Разве я

не говорил вам, что она находчива, умна и предприимчива? Разве

она не была бы восхитительной королевой? Разве не жаль, что она

не одного ранга со мной?

-- Насколько я узнал эту леди, мне кажется, что она

действительно совсем другого уровня, чем ваше величество, --

холодно сказал Холмс. -- Я сожалею, что не мог довести дело

вашего величества до более удачного завершения.

-- Наоборот, дорогой сэр! -- воскликнул король. -- Большей

удачи не может быть. Я знаю, что ее слово нерушимо. Фотография

теперь так же безопасна, как если бы она была сожжена.

-- Я рад слышать это от вашего величества.

-- Я бесконечно обязан вам. Пожалуйста, скажите мне, как я

могу вознаградить вас? Это кольцо...

Он снял с пальца изумрудное кольцо и поднес его на ладони

Холмсу.

-- У вашего величества есть нечто еще более ценное для

меня, -- сказал Холмс.

-- Вам стоит только указать.

-- Эта фотография.

Король посмотрел на него с изумлением.

-- Фотография Ирэн?! -- воскликнул он. -- Пожалуйста, если

она вам нужна.

-- Благодарю, ваше величество. В таком случае, с этим

делом покончено. Имею честь пожелать вам всего лучшего.

Холмс поклонился и, не замечая руки, протянутой ему

королем, вместе со мною отправился домой.

Вот рассказ о том, как в королевстве Богемии чуть было не

разразился очень громкий скандал и как хитроумные планы мистера

Шерлока Холмса были разрушены мудростью женщины. Холмс вечно

подшучивал над женским умом, но за последнее время я уже не

слышу его издевательств. И когда он говорит об Ирэн Адлер или

вспоминает ее фотографию, то всегда произносит, как почетный

титул: "Эта Женщина".

Примечания

1 Карлсбад (Карловы Вары) -- курорт в Чехословакии.

2 Валленштейн -- немецкий полководец XVII века.

3 Шесть футов и шесть дюймов -- приблизительно 1 метр 90 сантиметров.

4 Грум -- конюх.

5 Темпл -- лондонский квартал, где сосредоточены конторы юристов.

6 Ландо -- открытая коляска, запряженная парой лошадей.

 Случай в интернате

Наша скромная сцена на Бейкер-стрит знавала много

драматических эпизодов, но я не припомню ничего более

неожиданного и ошеломляющего, чем первое появление на ней

Торникрофта Хакстейбла, магистра искусств, доктора философии2 и

т.д. и т.п. Визитная карточка, казавшаяся слишком маленькой для

такого груза ученых степеней, опередила его на несколько

секунд; следом за ней появился и он сам, человек рослый,

солидный, величественный -- олицетворение выдержки и твердости

духа. И вот, не успела дверь закрыться за ним, как он оперся

руками о стол, медленно осел на пол и, потеряв сознание,

растянулся во весь свой могучий рост на медвежьей шкуре у нас

перед камином.

Мы вскочили с мест и минуту молча, удивленно смотрели на

этот внушительный обломок крушения, занесенный к нам бурей,

разыгравшейся где-то далеко, в безбрежном океане жизни. Потом

Холмс быстро подсунул ему подушку под голову, а я поднес к его

губам рюмку коньяку. Полное бледное лицо незнакомца бороздили

глубокие морщины; под опухшими глазами лежали синеватые тени;

уголки приоткрытого рта были скорбно опущены; на двойном

подбородке проступала щетина. Видимо, он приехал издалека, так

как воротничок и рубашка у него загрязнились, нечесаные волосы

прядями падали на высокий, красивый лоб. Перед нами лежал

человек, которого постигла какая-то большая беда. -- Что с ним,

Уотсон? -- спросил Холмс. -- Полный упадок сил... вероятно, от

голода и усталости, -- ответил я, держа пальцы на его кисти,

где тоненькой, еле ощутимой ниточкой пульсировала жизнь.

-- Обратный проезд до Мэклтона. Это на севере Англии, --

сказал Холмс, вынимая у него из кармашка для часов

железнодорожный билет. -- Сейчас еще нет двенадцати. Раненько

же ему пришлось выехать!

Припухшие веки нашего гостя дрогнули, и его серые глаза

уставились на нас бессмысленным взглядом. Минутой позже он с

трудом поднялся на ноги, весь красный от стыда.

-- Простите меня, мистер Холмс. Этот обморок -- следствие

нервного потрясения. Нет, благодарю вас... Стакан молока с

сухариком -- и все пройдет. Мистер Холмс, я приехал сюда с тем,

чтобы увезти вас с собой. Мне казалось, что никакая телеграмма

не даст вам должного представления о неотложности этого дела.

-- Когда вы окончательно оправитесь... -- Я чувствую себя

отлично. Просто не понимаю, что это со мной приключилось.

Мистер Холмс, я прошу вас выехать в Мэклтон первым же поездом.

Холмс покачал головой:

-- Мой коллега, доктор Уотсон, подтвердит вам, что мы с

ним очень заняты. Мне уже выдан аванс на расследование пропажи

документов Феррера, а кроме того, на днях начинается слушание

дела об убийстве в Абер-гавенни. Выехать из Лондона меня может

заставить только что-нибудь сверхважное.

-- Сверхважное! -- Наш гость воздел руки. -- Неужели вы не

слышали о похищении единственного сына герцога Холдернесса?

-- Герцога Холдернесса? Бывшего министра? -- Да. да! Мы

приложили все силы, чтобы это не попало в газеты, но во

вчерашнем "Глобусе" уже промелькнули кое-какие слухи. Я думал,

что до вас они тоже дошли.

Холмс протянул свою длинную, худую руку и снял с полки том

энциклопедического справочника на букву "X".

-- "Холдернесс, шестой герцог, кавалер Ордена подвязки,

член Тайного совета..." и так далее, до бесконечности. "Барон

Боверли, граф Карстон..." Боже мой, сколько титулов!

"Председатель суда графства Хэллемшир (с 1900). Женат на Эдит,

дочери сэра Чарльза Эпплдора (1888). Единственный сын и

наследник лорд Солтайр. Владелец двухсот пятидесяти тысяч акров

земли. Рудники в Ланкашире и Уэлсе. Адрес: Карлтон-хаус-террас;

Холдернесс-холл, Хэллемшир; замок Карлстон, Бангор, Узле. Лорд

Адмиралтейства3 (1872), министр..." Словом, известный человек,

пожалуй, один из самых известных в нашей стране.

-- Один из самых известных и, может быть, самых богатых.

Насколько я знаю, мистер Холмс, вы далеко не ремесленник в

своей области и сплошь и рядом беретесь за дело ради самого

дела. Но разрешите вам сказать, что его светлость обещает

вручить чек на пять тысяч фунтов тому, кто укажет

местонахождение его сына, и дополнительную тысячу фунтов, если

ему назовут похитителя или похитителей.

-- Щедрое вознаграждение! -- сказал Холмс. -- Уотсон,

пожалуй, мы с вами отправимся на север Англии вместе с доктором

Хакстейблом. А вы, доктор, выпейте молока, а потом расскажите

нам, что произошло, когда произошло, где произошло и, наконец,

какое отношение имеет к этому доктор Торникрофт Хакстейбл,

директор интерната под Мэклтоном, и почему он только через три

дня после происшествия -- о чем сужу по вашему небритому

подбородку -- обращается ко мне, веря в мои скромные

способности.

Наш гость выпил стакан молока и горячо, не упуская ни

одной подробности, повел свой рассказ. Взгляд его сразу ожил,

щеки порозовели.

-- Должен вам доложить, джентльмены, что я основатель и

директор школы-интерната под Мэклтоном. "Комментарии к

Горацию"4 Хакстейбла, может быть, напомнят вам, с кем вы имеете

дело. Мой интернат для мальчиков несомненно самое лучшее и

самое привилегированное учебное заведение в Англии. Лорд

Леверстоук, граф Блэкуотер, сэр Кэткарт Соумс -- вот кто

доверяет мне своих сыновей. Но вершины славы моя школа достигла

три недели назад, когда лорд Холдернесс передал мне через

своего секретаря, мистера Джеймса Уайлдера, что десятилетний

лорд Солтайр, его единственный сын и наследник, будет учиться у

меня в школе. Мог ли я думать тогда: вот прелюдия, за которой

последует величайшее несчастье моей жизни!

Лорд Солтайр приехал первого мая, к началу летнего

семестра. Этот очаровательный мальчик очень скоро освоился с

нашими порядками. Должен заметить -- и, надеюсь, никто не

обвинит меня в нескромности, ибо умалчивать об этом было бы

нелепо, -- мальчику жилось дома не сладко. Ни для кого не

секрет, что супружеская жизнь герцога оставляла желать много

лучшего и по взаимному согласию супруги разъехались, причем

герцогиня поселилась на юге Франции. Все это произошло совсем

недавно, а сыновние чувства мальчика, как нам стало известно,

были всецело на стороне матери. Он затосковал после ее отъезда

из Холдернесс-холла, и тогда герцог решил определить его ко мне

в интернат. Через две недели маленький лорд Солтайр совсем

обжился у нас и, судя по всему, чувствовал себя прекрасно.

Последний раз его видели вечером тринадцатого мая, то есть

в понедельник. Отведенная ему комната была на втором этаже, а в

большой смежной спали два других мальчика. Эти мальчики ничего

не видели и не слышали ночью, следовательно, лорд Солтайр вышел

из своей комнаты не через дверь. Окно у него было открыто, а

стену в этом месте густо увивает плющ с очень толстыми ветками.

Следов на земле мы не обнаружили, но можно не сомневаться, что

он вылез в окно.

Беглеца хватились во вторник, в семь часов утра. Кровать

его была не застлана. Перед уходом он успел одеться в школьную

форму -- черную итонскую курточку и серые брюки. Ночью в

комнату к нему никто не входил, а если бы оттуда доносились

крики или звуки борьбы, Контер, старший из мальчиков в смежной

спальне, разумеется, услышал бы шум, так как он спит чутко.

Как только исчезновение лорда Солтайра было обнаружено, я

созвал весь интернат -- мальчиков, учителей, слуг. И тут мы

убедились, что лорд Солтайр бежал не один. Отсутствовал

Хайдеггер -- преподаватель немецкого языка. Комната Хайдеггера

была в противоположном крыле второго этажа, но тоже выходила

окнами на лужайку. Кровать и у него стояла неубранная, однако

одеться как следует ему, видимо, не пришлось, потому что его

рубашка и носки валялись на полу. Он вылез в окно и спустился

вниз, цепляясь за ветки плюща, о чем свидетельствовали следы на

земле. Его велосипеда, обычно стоявшего в небольшом сарае в

конце лужайки, на месте не оказалось.

Хайдеггер поступил ко мне в школу два года назад с самыми

лучшими рекомендациями, но человек он был молчаливый, хмурый и

не пользовался особенной любовью ни среди школьников, ни среди

учителей.

Сегодня у нас четверг, и со вторника мы не узнали ничего

нового о беглеце. Разумеется, первое, что я сделал, -- я снесся

с Холдернесс-холлом. Поместье герцога находится всего в

нескольких милях от школы, и у нас была надежда, что,

затосковав по дому, лорд Солтайр вернулся к отцу, но там его не

оказалось. Герцог страшно взволнован, а что касается меня, так

вы сами могли убедиться, до чего доводят человека тревога и

чувство ответственности за своего питомца. Мистер Холмс, умоляю

вас, не щадите своих сил! Это дело заслуживает того, чтобы вы

отдались ему всецело.

Шерлок Холмс внимательно выслушал рассказ злополучного

директора. Нахмуренные " брови, глубокая складка между ними

свидетельствовали о том, что он не нуждается в уговорах и

положит все силы на расследование дела, которое, помимо своей

серьезности, будило в нем его всегдашнюю любовь к задачам

необычным и запутанным. Он вынул из кармана блокнот и записал в

нем что-то себе для памяти.

-- Вы совершили большую ошибку, что не обратились ко мне

сразу, -- строго проговорил мой Друг. -- Это сильно осложнит

расследование. Я, например, уверен, что и лужайка и плющ на

стене могли бы о многом порассказать опытному глазу.

-- Я тут ни при чем, мистер Холмс. Его светлость всеми

силами старался избежать огласки. Он опасался, как бы его

семейные неурядицы не стали предметом сплетен. Это ему всегда

претило.

-- А местные власти занимались расследованием бегства

лорда Солтайра?

-- Да, сэр, но -- увы! -- это ни к чему не привело.

Сначала мы как будто напали на след беглецов -- нам сообщили,

что с нашей станции утренним поездом выехал какой-то молодой

человек и с ним мальчик. Но вчера вечером их задержали в

Ливерпуле, и ошибка сразу выяснилась. Вот тогда-то я уж совсем

отчаялся и после бессонной ночи с первым же поездом выехал к

вам.

-- Как только полиция направилась по ложному следу,

расследование дела на месте, вероятно, велось уже не так

ретиво? -- Его попросту прекратили.

-- Значит, три дня прошли впустую. Это возмутительно! --

'Да, каюсь. Вы правы.

-- А ведь загадку можно было распутать. Я с удовольствием

возьмусь за это дело. Скажите, вам удалось установить

какую-нибудь связь между исчезнувшим мальчиком и учителем

немецкого языка?

-- Никакой связи между ними не было. -- Учитель преподавал

у него в классе? -- Нет, и, насколько мне известно, он даже ни

разу с ним не говорил.

-- Странно, очень странно! Велосипед, у мальчика был? --

Нет.

-- А другие велосипеды все на месте? -- На месте. -- Вы в

этом уверены? -- Совершенно уверен.

-- Надеюсь, вы не думаете, что немец уехал глухой ночью на

велосипеде, с мальчиком на руках? -- Разумеется, нет. -- Тогда

как вы все это объясняете? -- Может быть, они взяли велосипед

для отвода глаз, припрятали его где-нибудь, а сами пошли

пешком.

-- Может быть. Но, согласитесь сами, это странный способ

отвести глаза. Ведь в сарае стояли и другие велосипеды ? -Да.

-- Не лучше ли ему было спрятать два велосипеда, если он

хотел навести вас на мысль, что они уехали, а не ушли пешком?

-- Да, вы правы.

-- То-то и оно. Нет) эта теория никуда не годится. Но сама

по себе пропажа велосипеда может послужить отправной точкой для

дальнейшего расследования. В конце концов, это не такая вещь,

которую легко спрятать или уничтожить. Еще один вопрос:

кто-нибудь навещал мальчика накануне его бегства? -- Нет.

-- Может быть, на его имя были письма? -- Да, одно письмо

было. -- От кого? -- От его отца.

-- Вы вскрываете почту своих учеников? -- Нет.

-- Почему же вы думаете, что письмо пришло от его отца?

-- Конверт был с гербом, и адрес написан угловатым

почерком герцога. Кроме того, герцог сам вспомнил, что писал

сыну.

-- Когда мальчик получал письма до этого? -- Последние дни

на его имя ничего не было. -- А из Франции ему писали? -- Ни

разу.

-- Вы, разумеется, понимаете, к чему я клоню. Либо лорда

Солтайра увели силой, либо он убежал по собственной воле.

Последняя гипотеза подсказывает, что мальчик не мог бы

отважиться на такой поступок без воздействия извне. Если к нему

никто не приходил, следовательно, воздействие оказывалось при

помощи писем. Бот почему мне важно знать, кто были его

корреспонденты.

-- Вряд ли я могу тут чем-нибудь помочь вам. Насколько

известно, ему писал только отец.

-- И отцовское письмо пришло в день побега. Какие

отношения были между отцом и сыном: хорошие, дружеские?

-- Его светлость никого не удостаивает своей дружбы -- он

поглощен важными государственными делами. Вряд ли ему доступны

обычные человеческие чувства. Но по-своему он относился к сыну

неплохо.

-- Однако сердцем мальчик был всецело на стороне матери? -

Да. -- Он сам так говорил? -- Нет. -- Кто же? Герцог? -- Ну,

что вы! Конечно, нет! -- Тогда откуда вам это известно? -- Мне

приходилось раз-другой беседовать с секретарем его светлости,

мистером Джеймсом Уайлдером. Он и осведомил меня по секрету о

настроениях лорда Солтайра.

-- Понятно. Кстати, последнее письмо герцога нашли в

комнате мальчика уже после побега?

-- Нет, он взял его с собой... Мистер Холмс, а не пора ли

нам на вокзал? -- Сейчас я велю вызвать кэб. Через четверть

часа

мы будем к вашим услугам. Если вы собираетесь

телеграфировать домой, мистер Хакстейбл, пусть там у вас

думают, что расследование все еще ведется в Ливерпуле. Ведь,

кажется, туда занесло вашу свору гончих? А я тем временем

спокойно, без помех, поработаю у самых дверей вашей школы, и,

может быть, чутье не подведет двух таких старых ищеек, как ваш

покорный слуга и Уотсон, и мы ухитримся кое-что разнюхать на

месте.

Вечером на нас пахнуло бодрящим холодным воздухом графства

Дерби, где находилась знаменитая школа доктора Хакстейбла.

Когда мы подъехали к ней, было уже темно. На столе в передней

лежала визитная карточка. Лакей шепнул что-то директору, и тот,

взволнованный, повернулся к нам.

-- Герцог здесь, -- сказал он. -- Герцог и мистер Уайлдер

ждут меня в кабинете. Пойдемте, джентльмены, я представлю вас.

Я, конечно, знал по фотографиям этого известнейшего

государственного деятеля, но он оказался совсем не таким, как

на портретах. На ковре у камина перед нами стоял изысканно

одетый, величественной осанки человек с худым, узким лицом и

как-то нелепо торчащим длинным крючковатым носом. Он был

бледен, как смерть, и эту бледность особенно подчеркивала его

длинная яркорыжая борода, сквозь которую на белом жилете

поблескивала золотая цепочка от часов. Бывший министр смотрел

на нас ледяным взглядом. Рядом с ним стоял совсем еще молодой

человек небольшого роста с подвижным, нервным лицом и умными

голубыми глазами -- как я догадался, его личный секретарь

Уайлдер. Разговор начал он, и начал сразу, весьма решительным и

даже едким тоном:

-- Доктор Хакстейбл, я был у вас сегодня утром, но, к

сожалению, опоздал и не мог воспрепятствовать вашей поездке в

Лондон. Как мне сказали, вы отправились туда за мистером

Шерлоком Холмсо?,1 с тем, чтобы поручить ему расследование

этого дела. Его светлость удивлен, доктор Хакстейбл, что вы

решились на такой шаг, не посоветовавшись предварительно с ним.

-- Когда я узнал, что полицейские розыски ни к чему не

привели...

-- Его светлость далеко не убежден в этом. -- Но, мистер

Уайлдер!..

-- Как вам известно, доктор Хакстейбл, его светлость не

хочет, чтобы это дело получило огласку. Он предпочел бы не

посвящать в него лишних людей.

-- Это легко исправить, -- пробормотал перепуганный

доктор. -- Мистер Шерлок Холмс может выехать в Лондон утренним

поездом.

-- Не собираюсь, доктор, не собираюсь! -- с вежливой

улыбкой сказал Холмс. -- Северный воздух так приятен и так

благотворен для здоровья, что я решил провести несколько дней

здесь, на равнинах, а уж развлекаться буду как могу. Найду ли я

пристанище под вашим кровом или в деревенской гостинице, это,

разумеется, зависит только от вас.

Несчастный доктор был в полной растерянности, но тут ему

на выручку поспешил звучный бас рыжебородого герцога,

прозвучавший точно гонг, которым сзывают к обеду.

-- Мистер Уайлдер прав, доктор Хакстейбл, вам следовало бы

посоветоваться со мной. Но поскольку вы посвятили мистера

Холмса во все это дело, с нашей стороны было бы неразумно

отказываться от его помощи. Вам незачем идти в деревенскую

гостиницу, мистер Холмс, я буду рад принять вас у себя в

Холдернесс-холле.

-- Премного благодарен,* ваша светлость. Однако, в

интересах нашего дела, пожалуй, мне следует остаться здесь, на

месте происшествия.

-- Не хочу вас неволить, мистер Холмс. Но если вам

понадобятся какие-нибудь сведения от меня или мистера Уайлдера,

мы к вашим услугам.

-- Мне, вероятно, придется побывать в Холдернесс-холле, --

сказал Холмс. -- А сейчас, сэр, я только хотел бы знать, как вы

объясняете таинственное исчезновение вашего сына.

-- Затрудняюсь вам ответить, сэр. -- Простите, если я

коснусь неприятной для вас темы, но без этого нельзя. Не

думаете ли вы, что тут замешана герцогиня? Министр медлил с

ответом.

-- Нет, не думаю, -- сказал он наконец. -- Тогда само

собой напрашивается другое объяснение: может быть, мальчика

похитили с тем, чтобы получить за него выкуп? Таких требований

не было? -- Нет, сэр.

-- Еще один вопрос, ваша светлость. Мне известно, что вы

писали сыну в день его исчезновения. -- Нет, это было накануне.

-- Совершенно верно. Но он получил ваше письмо именно в

тот день? - Да.

-- Не было ли в этом .письме чего-нибудь такого, что могло

взволновать его или подать ему мысль о бегстве? -- Разумеется,

нет, сэр! -- Письмо вы отправили сами? За герцога раздраженно

ответил секретарь: -- Его светлость не имеет обыкновения лично

отправлять свою коореспонденцию. Это письмо было оставлено

вместе с другими на столе в кабинете, и я все их положил в

сумку для почты.

-- Вы уверены, что среди других писем было и это? -- Да, я

его видел.

-- Сколько писем вы написали в тот день, ваша светлость?

-- Не то двадцать, не то тридцать. У меня обширная

переписка. Но, по-моему, мы несколько отклонились от существа

дела.

-- Нет, почему же! -- сказал Холмс. -- Я сам посоветовал

полиции направить поиски на юг Франции, -- продолжал герцог. --

Повторяю: я не думаю, чтобы герцогиня была способна толкнуть

сына па такой чудовищный поступок, но он, при его упорстве, мог

убежать к матери, тем более, если тут не обошлось без

подстрекательства и содействия этого немца. А теперь, доктор

Хакстейбл, разрешите откланяться.

Я чувствовал, сколько еще вопросов есть у Холмса, но

герцог сразу положил конец разговору. Утонченный аристократизм

этого вельможи не позволял ему входить в обсуждение семейных

дел с посторонним человеком, и он, видимо, боялся, что каждый

новый вопрос бросит безжалостный свет на старательно

затемненные уголки его жизни.

Сразу после ухода герцога и мистера Уайлдера мой друг с

обычным для него рвением принялся за работу.

Тщательный осмотр комнаты мальчика ничего не дал, кроме

окончательной уверенности в том, что он мог убежать только

через окно. В комнате учителя-немца среди его вещей тоже не

нашлось новых улик. Плющ под окном не выдержал его тяжести, и,

посветив фонариком на лужайку, мы увидели там глубокие

отпечатки каблуков. Примятая трава -- вот единственное, что

свидетельствовало об этом необъяснимом ночном побеге.

Шерлок Холмс ушел, оставив меня одного, и вернулся только

в двенадцатом часу ночи. Он достал где-то большую карту здешних

мест, разложил ее у меня в комнате на кровати и поставил

посередине лампу. Потом закурил и стал сосредоточенно

разглядывать свое приобретение, время от времени показывая мне

интересующие его пункты дымящимся янтарным мундштуком трубки.

-- Это дело захватывает меня все больше и больше, Уотсон,

-- говорил мой друг. -- Интересное дело, очень интересное... Но

сейчас, когда я только приступаю к нему, мне хотелось бы

обратить ваше внимание на некоторые географические детали,

которые могут оказаться немаловажными в ходе расследования.

Взгляните на эту карту. Вот этот заштрихованный квадрат --

школа. Воткнем сюда булавку. Вот шоссе. Оно проходит мимо школы

с востока на запад, и ответвлений от него нет на протяжении

мили в ту и другую сторону. Если наши беглецы шли дорогой,

другого пути для них быть не могло.

-- Правильно.

-- По счастливому стечению обстоятельств, мы можем

проверить, что делалось на шоссе той ночью. Вот здесь, где

сейчас моя трубка, с двенадцати до шести утра дежурил полисмен.

Как видите, это первый перекресток в восточной части шоссе.

Полисмен ни на ми-куту не отлучался со своего поста, и он

утверждает, что непременно заметил бы взрослого мужчину с

мальчиком, если бы они там прошли. Я говорил с ним сегодня

вечером, и, по-моему, на его слова можно положиться. Значит,

эта часть шоссе исключается. Теперь посмотрим, как обстоит дело

в западной его части. Там есть гостиница "Рыжий бык", хозяйка

которой лежит больная. Она посылала за врачом в Мэклтон, но тот

был у другого больного и приехал к ней только рано утром. В

ожидании его в гостинице не спали всю ночь и то и дело

поглядывали на шоссе, не едет ли он. По словам этих людей, мимо

гостиницы никто не проходил. Если поверить им, выходит, что и

западная часть шоссе не оставляет у нас никаких сомнений.

Следовательно, беглецы избрали какой-то другой путь. -- А

велосипед? -- сказал я. -- Да, велосипед. Сейчас мы им

займемся. Итак, продолжаем наши рассуждения. Если беглецы не

вышли на шоссе, следовательно, они отправились или к северу,

или к югу от школы, это бесспорно. Давайте взвесим оба эти

предположения. К югу от школы лежит обширное поле, разбитое на

мелкие участки; каждый отделен от другого оградой из камня.

Проехать тут на велосипеде невозможно. Следовательно, и это

предположение надо отставить. Теперь обратим наши взоры к

северу. Там мы видим рощу, называющуюся "Косой клин", а за ней,

на десять миль вглубь, простирается болотистая равнина, все

более холмистая к северу. Левее нее стоит Холдернесс-холл, до

которого по шоссе десять миль, а напрямик всего шесть. Равнина

эта унылая, безлюдная. По ней разбросано несколько маленьких

скотоводческих ферм. Овцы, коровы да болотная птица -- вот

единственные обитатели этих мест. Дальше, как вы сами видите,

проходит честерфилдское шоссе. Вдоль него стоят два-три

коттеджа, церковь и гостиница. Позади -- холмы, высокие,

обрывистые. Я уверен, что наши поиски надо направить сюда, к

северу. -- Но велосипед! -- - повторил я. -- При чем тут

велосипед! -- нетерпеливо сказал Холмс. -- Хорошие

велосипедисты ездят не только по шоссейным дорогам. Равнина

испещрена тропинками, кроме того, в ту ночь ярко светила

луна... Стойте! Что это?

Тревожный стук в дверь -- и сейчас же следом за ним в

комнату к нам вошел доктор Хакстейбл. Он держал в руках голубое

кепи с белой нашивкой на козырьке.

-- Находка! -- воскликнул он. -- Слава богу! Наконец-то мы

напали на след нашего мальчика! Это его кепи! -- Где его нашли?

-- В фургоне у цыган, которые стояли табором на .равнине.

Они снялись с места во вторник. Сегодня полиция нагрянула к ним

и произвела обыск в фургоне. Бот что было найдено.

-- Как это к ним попало? Что они говорят? --

Изворачиваются, лгут. Клянутся, будто нашли кепи на равнине, во

вторник утром. Нет, эти негодяи знают, где мальчик! К счастью,

их всех посадили под замок. Страх перед законом развяжет им

языки. А может быть, не только страх, но и кошелек герцога.

-- Ну что ж, хорошо, -- сказал Холмс, когда доктор вышел

из комнаты. -- Во всяком случае, это подтверждает мою теорию,

что только поиски на равнине и дадут какие-нибудь результаты.

Полиция здесь ничего не сделала, если не считать ареста цыган.

Посмотрите на карту, Уотсон. По равнине пробегает ручей. Между

школой и Холдернесс-холлом он кое-где заболочен. Погода сейчас

такая засушливая, что искать следы в других местах бесполезно,

а среди болот, может быть, кое-что и осталось. Завтра я зайду

за вами пораньше, и мы попытаемся пролить свет на эту

таинственную историю.

На другой день, проснувшись в предрассветных сумерках, я

увидел у своей кровати высокую, худую фигуру Холмса. Он был

одет и, судя по всему, уже успел совершить прогулку.

-- Я обследовал лужайку и сарай с велосипедами, -- сказал

мой друг, -- потом погулял в Косом клине. Вставайте, Уотсон, в

соседней комнате подано какао. И я попрошу вас поторопиться,

потому что нам надо много сделать за сегодняшний день.

Лицо у моего друга раскраснелось, глаза блестели, как у

человека, которому не терпится приняться за свою любимую

работу. Это был другой Холмс -- оживленный, энергичный, совсем

не похожий на погруженного в себя бледного мечтателя с

Бейкер-стрит. И, глядя на его подтянутую, брызжущую силой

фигуру, я понял, что день нам предстоит хлопотливый.

Но начался он с самого горького разочарования. Полные

надежд, мы отправились в путь по бурой торфяной равнине,

которую пересекало множество тропинок, протоптанных овцами, и

вскоре вышли к светлозеленой заболоченной луговине, лежащей

между нами и Холдернесс-холлом. Если мальчик бежал домой, он не

мог миновать ее, и тут должны были остаться его следы или следы

учителя-немца. Но ничего такого мы не нашли. Мой друг шел вдоль

кромки этой зеленой луговины и, нахмурив брови, внимательно

приглядывался к каждому темному пятну на ее мшистой

поверхности. Овечьих следов здесь было множество, а пройдя

дальше еще несколько миль, мы увидели отпечатки коровьих копыт.

И это было все.

-- Осечка, -- сказал Холмс, обводя сумрачным взглядом

расстилавшуюся перед ним равнину. -- Вон там еще болота, и

между ними есть узкий проход. Смотрите! Смотрите! Что это?

Мы ступили на вьющуюся черной лентой тропинку. По самой ее

середине, на сырой земле, четко виднелись отпечатки

велосипедных колес. -- Ура! -- крикнул я. -- Вот и велосипед!

Но Холмс покачал головой, и выражение лица у него было не

столько радостное, сколько удивленное и настороженное.

-- Велосипед-то велосипед, да не тот, -- сказал он. -- Мне

известны сорок два различных отпечатка велосипедных шин. Эти,

как видите, фирмы "Данлоп", да еще с заплатой. У Хайдеггера

были палмеровские, с продольными полосками. Это мне сказал

учитель математики Эвелинг. Следовательно, проезжал тут не

Хайдеггер, а кто-то другой. -- Значит, мальчик?

-- Ах, если бы мы могли доказать, что у него был

велосипед! Но нас уверяют, что велосипеда у него не было. Эти

следы, как вы сами можете убедиться, ведут от школы.

-- Или по направлению к школе. -- Нет, мой дорогой Уотсон.

Отпечаток заднего колеса всегда глубже, потому что на него

приходится большая тяжесть. Вот видите? В нескольких местах он

совпал с менее ясным отпечатком переднего и уничтожил его. Нет,

велосипедист несомненно ехал от школы. Может быть, он не имеет

никакого отношения к нашим розыскам, но все же прежде, чем

продолжать их, давайте пойдем обратно по этому следу.

Так мы и сделали, и через двести-триста ярдов там, где

тропинка свернула с заболоченного участка, отпечаток

велосипедных колес исчез. Но дальше тропинку пересекал ручеек,

и за ним следы снова появились, хотя их успели затоптать

коровы. Потом тропинка углубилась в Косой клин -- рощу, которая

примыкала почти к самому зданию школы. Велосипедист, очевидно,

выехал из этой рощи. Холмс сел на валун и подпер подбородок

руками. Пока он сидел так, в полной неподвижности, я успел

выкурить две сигареты.

-- Ну что ж, -- сказал наконец мой друг, --

предусмотрительный человек, разумеется, может сменить шины у

своего велосипеда, чтобы запутать следы. Но иметь дело с

преступником, обладающим таким даром предвидения, было бы для

меня большой честью. Оставим этот вопрос неразрешенным и

вернемся к болоту, потому что там еще не все обследовано.

Мы продолжили свой тщательный осмотр заболоченного участка

равнины и вскоре были вознаграждены по заслугам. Холмс увидел

еще одну грязную тропинку и, подойдя к ней, радостно вскрикнул.

По самой ее середине тянулись тонкие, как телеграфные провода,

полоски. Это были отпечатки палмеровских велосипедных шин.

-- Вот где проезжал герр5 Хайдеггер! -- взволнованно

проговорил Холмс. -- Мои умозаключения, были не так уж плохи,

Уотсон! -- С чем вас и поздравляю.

-- Но до конца еще далеко. Прошу вас, не ступайте на

тропинку. Пойдемте по этому следу. Он, верно, скоро оборвется.

Однако в этой части равнины то и дело попадались топкие

места, и хотя велосипедный след часто терялся, мы каждый раз

находили его.

-- Вы замечаете, -- сказал Холмс, -- что здесь

велосипедист нажал на педали? Это совершенно очевидно.

Взгляните вот сюда, где сохранились следы и переднего и заднего

колеса. Они одинаково четкие. А это можно объяснить только тем,

что велосипедист перенес центр тяжести на руль, как делают

гонщики. Боже мой, он упал!

На грязной тропинке был широкий длинный мазок. Дальше

виднелись отпечатки башмаков, а потом снова появился

велосипедный след. -- Колеса скользнули? -- спросил я. Холмс

поднял с земли сломанный кустик дрока. К моему ужасу, желтые

цветы были забрызганы красным. На тропинке и в зарослях дрока

темнели бурые пятна запекшейся крови.

-- Плохо дело! -- сказал Холмс. -- Совсем плохо! Не

ступите сюда, Уотсон, отойдите подальше. Итак, что можно

прочесть здесь? Он упал раненный... поднялся... снова сел на

велосипед... двинулся дальше. По тропинке прошло стадо. Не бык

же его забодал! Но других следов здесь нет. Вперед, вперед,

Уотсон! Пятна крови, отпечатки велосипедных колес -- уж по этим

следам мы его наверняка разыщем!

Наши поиски не затянулись. Велосипедный след начал

судорожно петлять по влажно лоснящейся тропинке. Я посмотрел

вперед, и вдруг перед глазами у меня что-то блеснуло

металлическим блеском. Мы вытащили из зарослей дрока велосипед

с палмеровскими шинами. Одна педаль у него была погнута, руль и

переднее колесо сплошь залиты кровью. Чуть подальше из травы

торчал башмак. Мы кинулись туда и увидели злосчастного

велосипедиста -- высокого бородатого человека в очках с

разбитым правым стеклом. Причиной его смерти был сокрушительный

удар, раскроивший ему череп. То, что он еще мог проехать

несколько метров после такого ранения, говорило о его

поразительной живучести и силе духа. Башмаки у него были надеты

на босу ногу, а под пиджаком виднелась ночная сорочка.

Сомневаться не приходилось -- перед нами лежал учитель-немец.

Холмс бережно перевернул тело и осмотрел его, потом сел и

задумался. И, глядя на встревоженное лицо моего друга, я понял,

что эта страшная находка не очень-то продвинула вперед наше

расследование.

-- Просто не знаю, как нам быть, Уотсон, -- сказал наконец

Холмс. -- Я склонен идти дальше. Наши поиски так затянулись,

что нам и часу нельзя терять. С другой стороны, надо сообщить в

полицию. Разве можно оставлять здесь -тело этого бедняги!

-- Пошлите со мной записку.

-- Но я не могу обойтись без вас и без вашей помощи!

Стойте, вон там кто-то режет торф. Позовите этого человека,

пусть приведет сюда полицию.

Я исполнил просьбу Холмса, и он отправил насмерть

перепуганного фермера с запиской к доктору Хакстейблу.

-- Итак, Уотсон, -- снова заговорил мой друг, -- сегодня

утром мы с вами напали на два следа. Первый оставлен

велосипедом с палмеровскими шинами, и вы видите, куда он нас

привел. Вторая наша находка -- след от заплатанной данлопской

шины. До того как отправиться по этому второму следу, давайте

уясним себе, что нам известно, и отделим существенное от

несущественного... Прежде всего мне хочется подчеркнуть, что

мальчик бежал по собственной воле. Он вылез в окно и скрылся

один или с сообщником. Это несомненно. Я утвердительно наклонил

голову.

-- Так. Теперь займемся несчастным немцем. Мальчик успел

одеться -- следовательно, он готовился к побегу. Но немец,

видимо, одевался второпях и потому убежал без носков. --

Несомненно.

-- Что его заставило выскочить в окно? То, что он увидел

убегавшего мальчика. Он хотел догнать и вернуть его. Он хватает

свой велосипед, пускается в погоню за беглецом и погибает на

болотах. -- Да, как будто так.

-- Теперь я подхожу к наиболее спорной части моих

рассуждений. Преследуя маленького мальчика, взрослый мужчина

должен был бы просто побежать за ним. Ведь догнать его ничего

не стоило бы. Но немец, который, по словам доктора Хакстейбла,

был прекрасным велосипедистом, поступает по-другому -- то есть

спешит в сарай за своим велосипедом. Отсюда вывод: он увидел,

что мальчик воспользовался более совершенным способом

передвижения, чем собственные ноги. -- Другими словами, взял

чей-то велосипед? -- Восстановим картину побега до конца. Немец

погибает в пяти милях от школы -- и погибает, заметьте, не от

пули, которую мог бы пустить в него и ребенок, а от

безжалостного удара по голове, нанесенного рукой сильного

человека. Значит, у мальчика был спутник, и удалялись они так

быстро, что хороший велосипедист настиг их лишь на пятой миле.

При осмотре места, где разыгралась трагедия, мы обнаружили

отпечатки коровьих копыт -- и только. Я сделал более широкий

круг, шагов на пятьдесят, и не увидел ни одной тропинки. Второй

велосипедист не имел никакого отношения к убийству, а

человеческих следов там не было.

-- Холмс! -- -воскликнул я. -- Это неправдоподобно! --

Браво! -- сказал он. -- Вывод исчерпывающий. В моем изложении

событий есть что-то неправдоподобное -- следовательно, я

допустил ошибку. Но вы все время были со мной и все видели

сами. Где же я ошибаюсь?

-- Может быть, он расшиб голову во время падения? -- Среди

болот, Уотсон? -- Я теряюсь. Холмс.

-- Полно, полно, мы разгадывали и более трудные загадки.

Материала для размышлений у нас достаточно, надо только с умом

использовать его... Итак, пойдемте дальше, Уотсон. Палмеровские

шины сказали нам все что могли. Теперь посмотрим, куда нас

приведет заплатанная данлопская.

Мы отправились по этому следу, но вскоре перед нами

потянулись пологие, заросшие вереском холмы; ручей остался

позади. Идти дальше не имело смысла, так как отпечатки

данлопских шин могли вести или к Холдернесс-холлу, вздымавшему

слева свои величавые башни, или к приземистым серым домишкам,

за которыми, судя по карте, проходило честерфилдское шоссе.

Когда мы были всего в нескольких шагах от ветхой и весьма

неказистой на вид гостиницы с петухом на вывеске, Холмс вдруг

охнул и схватил меня за плечо, чтобы не упасть. У него

подвернулась нога, а, как известно, в таких случаях человек

становится совершенно беспомощным. Он кое-как доковылял до

двери гостиницы, где с трубкой в зубах сидел коренастый,

смуглый человек средних лет.

-- Здравствуйте, мистер Рюбен Хейз, -- сказал Холмс.

-- А кто вы такой и откуда вам известно, как меня зовут?

-- спросил этот человек, смерив Холмса подозрительным и

недобрым взглядом.

-- - Ваше имя написано на вывеске у вас над головой. А

хозяина всегда узнаешь. Скажите, нет ли у вас какой-нибудь

таратайки в каретнике? -- Нет.

-- Я на правую ногу ступить не могу. -- Не ступайте, коли

не можете. -- А как же мне идти?

-- Как-нибудь на одной ножке допрыгаете. Ответы мистера

Рюбена Хейза не отличались чрезмерной любезностью, но Холмс

сносил его грубость с удивительным добродушием.

-- Слушайте, любезнейший, -- сказал он, -- вы же видите,

какая со мной стряслась беда. Нам лишь бы до места добраться, а

как и на чем, мне все равно.

-- А мне и подавно все равно, -- ответил этот угрюмый

субъект.

-- Я здесь по важному делу. Дайте мне свой велосипед и

получите соверен за услугу. Хозяин навострил уши: -- Куда вам

ехать? -- В Холдернесс-холл.

-- Уж не к самому ли герцогу в гости? -- сказал хозяин

гостиницы, насмешливо глядя на нашу забрызганную грязью одежду.

Холмс добродушно рассмеялся:

-- Герцог примет нас с распростертыми объятиями. -- Это

почему же?

-- Потому что мы к нему с хорошими вестями о его пропавшем

сыне. Мистер Хейз вздрогнул: " Неужто выследили?

-- Из Ливерпуля дали знать, что он там. Его вот-вот

найдут.

Что-то тенью скользнуло по этой грубой, заросшей щетиной

физиономии. Мистер Хейз вдруг подобрел.

-- У меня на герцога зуб, -- сказал он, -- потому что я

служил у него в кучерах и он очень круто со мной обошелся.

Поставщик сена наврал ему на меня с три короба, и вышел мне

расчет, и даже рекомендации не дали. Но все равно я рад, что

молодой лорд отыскался в Ливерпуле. Так и быть, помогу вам

доставить эту добрую весть в Холдернесс-холл.

-- Благодарствуйте, -- сказал Холмс. -- Но мы сначала

поужинаем, а потом вы дадите мне свой велосипед. -- У меня нет

велосипеда. Холмс показал ему соверен.

-- Говорю вам, нет у меня велосипеда! На лошадях доедете.

-- Хорошо, -- сказал Холмс. -- Накормите нас, а потом мы

об. атом поговорим.

Когда мы остались одни в кухне, мощенной плитняком, нога у

Холмса вдруг, ни с того ни с сего, перестала болеть. День

близился к вечеру. Мы проголодались и не спешили вставать из-за

стола. Погруженный в свои мысли. Холмс несколько раз, не

прерывая молчания, подходил к окну. Оно смотрело во двор,

заваленный мусором. В одном его углу стояла кузница, где

работал грязный, чумазый подросток, в другом -- конюшня. После

одной из таких экскурсий Холмс снова сел за стол и вдруг

вскочил, громко вскрикнув.

-- Есть, Уотсон! Нашел! -- заговорил он. -- Теперь все

ясно. Уотсон, вы видели отпечатки коровьих копыт сегодня утром?

-- Видел. - Где?

-- Да повсюду. И на болотах, и на тропинке, и около того

места, где бедняга Хайдеггер покончил счеты с жизнью.

-- Правильно. А теперь, Уотсон, скажите, много ли коров

попалось вам на глаза? -- Коров я не видел.

-- Странно, Уотсон! Повсюду отпечатки коровьих копыт, а

самих коров нигде не видно. Правда странно? -- Да;

действительно.

-- Теперь, Уотсон, напрягите память и постарайтесь

представить, как выглядели эти следы на тропинке.

-- Ну, представляю.

-- Помните? Иногда они были такие... -- он стал

раскладывать на столе хлебные крошки: -- : : : : -- А иногда

такие: -- : . : . : . : . -- А кое-где вот такие: -- . : . : .

: -- Помните? -- Нет.

-- А я помню и готов подтвердить это под присягой.

Впрочем, мы еще вернемся туда и проверим все на месте.

Затмение, что ли, на меня нашло, что я не сделал из этого

соответствующих выводов! -- Каких выводов?

-- А вот каких: удивительные это коровы, которых можно

пустить любым аллюром -- и рысью, и в галоп, и шагом! Помяните

мое слово, Уотсон, такая хитрая уловка не по уму хозяину

деревенской харчевни! На дворе никого нет, кроме этого малого в

кузнице. Сделаем вылазку н посмотрим, как там обстоят дела.

В полуразвалившейся конюшие стояли две лохматые, нечищеные

лошади. Холмс поднял у одной из них заднюю ногу и громко

рассмеялся:

-- Подковы старые, а подковали совсем недавно. Подковы

старые, а гвозди новенькие. Это дело станет наряду с

классическими -- оно вполне того заслуживает. Теперь заглянем в

кузницу.

Подросток, занятый своим делом, не обратил на нас ни

малейшего внимания. Я увидел, как Холмс быстро оглядел всю

кузницу, заваленную железным ломом н щепками. Вдруг сзади

послышались* шаги, и мы увидели хозяина. Густые брови сошлись у

него в одну линию над злобно сверкающими глазами, смуглое лицо

подергивалось судорогой. Он держал в руке короткую, окованную

железом дубинку и надвигался на нас с таким угрожающим видом,

что я обрадовался, нащупав револьвер у себя в кармане.

-- Полицейские ищейки! -- крикнул он. -- Что вам здесь

нужно?

-- Мистер Рюбен Хейз, помилуйте! -- преспокойно сказал

Холмс. -- Можно подумать, что вы боитесь, как бы мы и на самом

деле чего-нибудь здесь не нашли.

Огромным усилием воли Хейз овладел собой и скривил губы в

фальшивой улыбке, которая показалась мне еще страшнее, чем его

грозный вид.

-- Пожалуйста, ищите. Что найдете -- все ваше, -- сказал

он. -- Но я не люблю, когда посторонние люди без спросу шныряют

у меня по двору. Поэтому, мистер, чем скорее вы уплатите по

счету и уберетесь отсюда, тем будет лучше.

-- Не сердитесь на нас, мистер Хейз, -- сказал Холмс. --

Мы просто хотели взглянуть на ваших лошадей, но я, кажется, и

пешком дойду. Ведь до Холдернесс-холла недалеко?

-- Отсюда до самых ворот мили две, не больше. Вон по той

дороге, налево.

Он проводил нас со двора мрачным взглядом. Мы недалеко

ушли по дороге, так как Холмс остановился у первого ее

поворота, зная, что теперь нас никто не увидит.

-- Было "горячо", как говорится в детской игре, -- сказал

он. -- И чем больше я удаляюсь от гостиницы, становится все

холоднее и холоднее. Нет, уходить отсюда еще рано!

-- Я убежден, что этот Рюбен Хейз все знает. Более

злодейской физиономии мне в жизни не приходилось видеть!

-- Не правда ли? Настоящий злодей! А лошади, а кузница?

Н-да, любопытное местечко этот "Боевой петух"! Давайте-ка

понаблюдаем, что там делается, только осторожно. Исподтишка.

Позади нас поднимался отлогий холм, усеянный серыми

валунами. Когда мы стали взбираться вверх по его склону, я

посмотрел в сторону Холдернесс-холла и вдруг увидел быстро

мчавшегося по дороге велосипедиста.

-- Пригнитесь, Уотсон! -- крикнул Холмс, опустив мне на

плечо свою тяжелую руку.

Только мы успели спрятаться за валун, как этот человек

пронесся мимо. В облаке пыли, поднятой велосипедом, передо мной

мелькнуло бледное, взволнованное лицо -- лицо, в каждой

черточке которого сквозил ужас: открытый рот, остановившийся

взгляд дико вытаращенных глаз. Это была какая-то нелепая

карикатура на щеголеватого, подтянутого Джеймса Уайлдера --

нашего вчерашнего знакомца.

-- Секретарь герцога! -- воскликнул Холмс. -- Скорее,

Уотсон! Посмотрим, что ему там понадобилось.

Прыгая по камням, мы поднялись вверх по откосу и увидели

оттуда дверь гостиницы. Велосипед Уайлдера стоял у стены. В

доме не было заметно никакого движения, в окна никто не

выглядывал.

Солнце заходило за высокие башни Холдернесс-холла, и на

равнину медленно спускались сумерки. Вскоре в сгустившейся

темноте из конюшни при гостинице выкатила двуколка с зажженными

по бокам фонарями, и через минуту-другую скачущая во весь опор

лошадь промчала ее мимо нас по направлению к Честер-Филду.

-- Как это понимать, Уотсон? -- прошептал Холмс. -- Похоже

на бегство.

-- Двуколка, и в ней всего один седок, насколько мне

удалось разглядеть. Но это не мистер Джеймс Уайлдер, потому

что, смотрите, вон он стоит.

Посреди ярко освещенного квадрата двери чернела фигура

секретаря. Вытянув шею, он вглядывался в темноту, явно поджидая

кого-то. Прошло несколько минут, и наконец на дороге

послышались шаги. В свете, падавшем из дверей, мелькнула еще

чья-то тень, дверь закрыли, и гостиница снова погрузилась во

мрак. Потом в одном из ее верхних окон зажгли лампу.

-- Странные посетители захаживают в "Боевой петух", --

сказал Холмс. -- Вход в кабачок с другой стороны. -- Правильно.

Эти двое, вероятно, не просто посетители, а хозяйские гости. Но

что понадобилось в этом логове мистеру Джеймсу Уайлдеру, да еще

в такой поздний час? И кому он назначил там встречу? Рискнем,

Уотсон, посмотрим на них поближе.

Мы спустились на дорогу и крадучись подошли к дверям

гостиницы. Велосипед Уайлдера по-прежнему стоял у стены. Холмс

чиркнул спичкой, поднес ее к заднему велосипедному колесу, и я

услышал, как он хмыкнул, когда огонек осветил заплату на

данлопской шине. Окно, в котором горела лампа, было как раз над

нами.

-- Надо заглянуть туда одним глазком. Уотсон, если вы

подставите мне спину, а сами прислонитесь к стене, я как-нибудь

ухитрюсь это сделать.

Секунду спустя Холмс стал ногами мне на плечи и тут же

соскочил вниз.

-- Пойдемте, друг мой, -- сказал он. -- На сегодня хватит.

Мы сделали все что могли. Не будем терять времени, ведь до

школы путь не близкий.

Пока мы, оба усталые, медленно шагали по равнине, Холмс не

проронил почти ни слова и, не заходя в школу, пошел на станцию

отправить телеграммы. Потом я слышал, как он утешал доктора

Хакстейбла, сраженного трагической смертью учителя, и уже

совсем поздно ночью увидел его у себя в комнате -- такого же

бодрого и полного сил, как минувшим утром.

-- Все идет прекрасно, друг мой, -- сказал он. -- Обещаю

вам, что завтра к вечеру мы добьемся разгадки этой тайны.

На следующий день в одиннадцать часов утра мы с Холмсом

шли по знаменитой тиссовой аллее Холдер-несс-холла. Лакей

встретил нас у великолепного портала6 и провел в кабинет его

светлости. Там пред нами предстал мистер Джеймс Уайлдер. Он

держался скромно, учтиво, но на его подергивающемся лице, в его

бегающих по сторонам глазах все еще сквозил ужас.

-- Вы хотите повидать герцога? Увы! его светлость плохо

себя чувствует. Он просто убит этой трагедией, о которой доктор

Хакстейбл известил нас вчера телеграммой.

-- Мне необходимо повидать герцога, мистер Уайлдер.

-- Но он не выходит из своей комнаты. -- Тогда я пройду к

нему. -- Он в постели.

-- И все-таки я настаиваю на встрече. Ледяной, не

допускающий возражений тон Холмса убедил секретаря, что спорить

с этим человеком бесполезно.

-- Хорошо, мистер Холмс, я доложу о вас. Прошло не меньше

часа, прежде чем герцог появился в кабинете. Глаза у него

запали еще больше, плечи были безвольно опущены -- он словно

постарел со вчерашнего дня. С изысканной вежливостью отвесив

нам поклон, он сел в кресло.

-- Я слушаю вас, мистер Холмс. Но мой друг смотрел в упор

на секретаря, который стоял возле своего патрона.

-- Ваша светлость, присутствие мистера Уайлдера несколько

связывает меня.

Секретарь побледнел и бросил злобный взгляд на Холмса.

-- Если вашей светлости угодно... -- Да. да, оставьте

нас... Итак, мистер Холмс, что вы имеете сказать мне?

Мой друг выждал, когда дверь за секретарем закрылась.

-- Ваша светлость, -- начал он, -- мы с моим коллегой,

доктором Уотсоном, знаем со слов доктора Хакстейбла, что вы

обещали денежное вознаграждение за расследование интересующего

вас дела. Мне бы хотелось услышать это из ваших собственных

уст. -- Пожалуйста, мистер Холмс.

-- Если мне правильно сказали, вы назначили пять тысяч

фунтов тому, кто укажет вам, где находится ваш сын. --

Совершенно верно.

-- И еще тысячу тому, кто назовет лицо или же лиц, которые

держат его взаперти. -- Совершенно верно.

-- Тут, конечно, подразумеваются не только похитители, но

и те, кто замыслил похищение.

-- Да, Да! -- нетерпеливо воскликнул герцог. -- Если вы

разгадаете эту тайну, мистер Шерлок Холмс, вам не придется

жаловаться на мою скупость. Мой друг жадно потер руки, что

удивило меня, так как до сих пор я знал его как человека самых

скромных потребностей,

-- Это у вас чековая книжка на столе? -- спросил он. --

Попрошу вашу светлость выписать мне чек на шесть тысяч фунтов!

Переводный чек в то отделение банка на Оксфорд-стрит, где у

меня открыт текущий счет.

Герцог выпрямился в кресле и смерил моего друга ледяным

взглядом.

-- Вы шутите, мистер Холмс? Подходящая ли это тема для

острот!

-- Что вы, ваша светлость! Я серьезен, как никогда. -- Что

же это значит?

-- Это значит, что я получу вознаграждение по заслугам.

Мне известно, где находится ваш сын, и я знаю людей -- вернее,

человека, который держит его у себя.

Рыжая борода герцога словно вспыхнула огнем на мертвенной

бледности его лица. -- Где мой сын? -- еле выговорил он. -- В

гостинице "Боевой петух", в двух милях от ворот вашего парка.

По крайней мере, там он был вчера.

Герцог откинулся на спинку кресла: -- Кого вы обвиняете?

Ответ Шерлока Холмса поразил меня. Он стремительно шагнул

вперед и коснулся рукой плеча герцога:

-- Я обвиняю вас. А теперь, ваша светлость, будьте добры

выдать мне чек на шесть тысяч фунтов.

Мне никогда не забыть, как герцог вскочил с кресла и

судорожно взмахнул руками, точно стараясь удержаться на краю

пропасти. Потом, нечеловеческим усилием воли призвав на помощь

свою аристократическую выдержку, он снова сел к столу и закрыл

лицо руками. Прошла минута, другая...

-- Что вам, собственно, известно? -- спросил несчастный,

не поднимая головы. -- Я видел вас вместе с ним вчера вечером.

-- Кто еще знает об этом, кроме вашего друга? -- Я никому

ничего не говорил. Трясущимися пальцами герцог взял перо и

открыл чековую книжку,

-- Я не нарушу своего слова, мистер Холмс. Вы получите

обещанный чек, хотя эти деньги пойдут в уплату за вести,

которые ничего, кроме горя, мне не принесли. Но мог ли я

думать, обещая вознаграждение, что события примут такой оборот!

Впрочем, надеюсь, и вы, мистер Холмс, и ваш друг -- люди

благоразумные?

-- Я не понимаю, что вы хотите этим сказать, ваша

светлость.

-- Хорошо, будем говорить начистоту, мистер Холмс. Если

подробности этого дела никому, кроме вас двоих, не известны,

дальнейшего хода ему можно не давать. Я должен вам двенадцать

тысяч фунтов, не правда ли?

Но Холмс улыбнулся и покачал головой: -- - Увы, ваша

светлость! Все это не так легко уладить, как может показаться с

первого взгляда. Кто-то должен нести ответ за убийство учителя.

-- Но Джеймс тут ни при чем! Нельзя перекладывать всю вину

на него. Убийство -- дело рук этого зверя, этого негодяя,

услугами которого он имел несчастье воспользоваться.

-- А я держусь того взгляда, ваша светлость, что когда

человек стал на путь преступления, он должен нести моральную

ответственность за все последствия своего поступка.

-- Моральную -- да. Но не заставляйте его отвечать перед

лицом закона! Человека нельзя осуждать за убийство, при котором

он даже не присутствовал, за убийство, которое возмутило его не

меньше, чем вас. Услышав о нем, он не вынес угрызений совести и

сразу во всем мне признался. Потом, не теряя ни минуты, порвал

с убийцей. Мистер Холмс, спасите его, спасите! Умоляю вас,

спасите его!

Куда девалась аристократическая сдержанность герцога! Этот

вельможа метался по кабинету с искаженным лицом, судорожно

взмахивая руками. Наконец он овладел собой, снова сел к столу и

сказал:

-- Я ценю, что вы пришли ко мне к первому. Давайте, по

крайней мере, обсудим, какие надо принять меры, чтобы уберечь

меня от позора. -- Давайте, -- сказал Холмс. -- Но тогда, ваша

светлость, нам надо быть откровенными друг с другом до конца. Я

сделаю все, что в моих силах, если буду знать точно

обстоятельства этого дела. Насколько мне удалось понять, ваши

слова относились к мистеру Джеймсу Уайлдеру, -- следовательно,

вы утверждаете, что убийца не он?

-- Да, убийце удалось скрыться. Холмс сдержанно улыбнулся:

-- Ваша светлость, видимо, не осведомлены о моих скромных

заслугах в этой области, иначе вы не подумали бы, что от меня

так легко скрыться. Вчера, в одиннадцать часов вечера, мистер

Рюбен Хейз арестован в Честерфилде по моему указанию. Начальник

тамошней полиции известил меня об этом сегодня утром. Я получил

его телеграмму перед тем, как уйти из школы.

Герцог откинулся на спинку кресла и в изумлении воззрился

на моего друга.

-- Есть ли пределы вашим возможностям, мистер Холмс! --

воскликнул он. -- Значит, Рюбен Хейз арестован? Что ж, этому

можно только радоваться. Но не отразится ли его арест на судьбе

Джеймса? -- Вашего секретаря? -- Нет, сэр, моего сына. На сей

раз удивляться пришлось Холмсу: -- Должен вам сказать, ваша

светлость, что ничего подобного я не предполагал. Может быть,

вы объясните все подробнее?

-- Я ничего не стану скрывать. Вы правы: только полная

откровенность, хоть она и мучительна для меня, может облегчить

ужасное положение, в которое поставил нас обоих обезумевший от

зависти Джеймс. В молодые годы, мистер Холмс, я любил так, как

любят только раз в жизни. Я предложил руку любимой женщине, но

она отвергла мое предложение, опасаясь, что такой брак испортит

мне карьеру. Если б она была жива, я не женился бы ни на ком

другом. Но она умерла, оставив мне ребенка, и я лелеял его,

заботился о нем в память о ней. Я не мог открыто признать свое

отцовство, но мой сын получил самое лучшее образование и, когда

вырос, всегда жил при мне. Он случайно узнал мою тайну и с тех

пор старался всячески использовать свои сыновние права, держа

меня в страхе перед разоблачением. Его присутствие в

Холдернесс-холле до некоторой степени было причиной моего

разрыва с женой. И, что самое тяжелое, -- он с первого же дня

возненавидел лютой ненавистью моего маленького сына, моего

законного наследника.

Вы спросите, почему же я, несмотря на все это, продолжал

держать Джеймса у себя в доме? Ответ мой будет таков: потому

что я видел в нем его мать и терпел ради нее. Не только чертами

лица, но и движениями, манерами он ежеминутно вызывал у меня в

памяти ее милый облик. Расстаться с ним мне было не под силу.

Но под конец я стал бояться, как бы он не сделал чего-нибудь с

Артуром -- лордом Солтайром, и отослал мальчика в интернат, к

доктору Хакстейблу.

Джеймс управлял у меня делами по имению и таким образом

узнал Хейза, который был одним из моих арендаторов. Что у него

могло быть общего с этим заведомым негодяем, не знаю, но они

подружились. Впрочем, я всегда замечал за Джеймсом тяготение к

дурному обществу. Решив похитить лорда Солтайра) он сделал

этого человека своим сообщником.

Вы помните, я написал Артуру письмо накануне его бегства?

Так вот, Джеймс вскрыл конверт и вложил туда записку, в которой

просил Артура встретиться с ним в роще Косой клин, что недалеко

от школы. Мальчик пришел на свидание) потому что записка была

послана якобы по просьбе герцогини. Джеймс приехал в рощу на

велосипеде -- в чем потом сам признался мне -- и уверил Артура,

что мать тоскует по нему, что она здесь неподалеку и что если

он придет в рощу в полночь, там его будет ждать провожатый с

лошадью. Несчастный мальчик попался в эту ловушку. Он пришел в

рощу к назначенному часу и увидел там Хейза, который сам был

верхом и держал в поводу пони. Артур сел в седло, и они

тронулись в путь. Как выяснилось впоследствии -- Джеймс узнал

об этом только вчера, -- за ними была погоня. Хейз ударил

преследователя несколько раз дубинкой по голове, и тот умер от

полученных ран. Хейз привез Артура к себе в гостиницу и запер

его наверху, заставив присматривать за ним миссис Хейэ, женщину

добрую, но всецело подчиняющуюся своему свирепому супругу...

Вот, мистер Холмс, как обстояли дела два дня назад, когда

мы с вами встретились. Я знал обо всем этом не больше вас. Если

вы спросите меня, что толкнуло Джеймса на такой поступок, я

отвечу вам: в его ненависти к лорду Солтайру было что-то

слепое, фанатичное. Джеймс считал, что все мои поместья должны

отойти к нему, и не мог спокойно говорить о существующих у нас

законах наследования. Впрочем, им двигала не только

безрассудная ненависть, но и тонкий расчет. Он требовал, чтобы

я оставил ему в наследство мои поместья по завещанию вопреки

майорату7, а он вернет мне Артура. Он прекрасно знал, что я

никогда не заявлю на него в полицию. Таковы были намерения

Джеймса, но они так и остались всего лишь намерениями, ибо

события разворачивались с такой быстротой, что ему не удалось

осуществить свой план.

Вы обнаружили тело убитого Хайдеггера и тем самым сразу

положили конец этому злодейскому замыслу. Джеймс ужаснулся,

услышав о гибели учителя. Мы узнали об этом вчера, сидя вот

здесь, в кабинете, куда нам принесли телеграмму доктора

Хакстейбла. Она привела Джеймса в такое смятение, он так

сокрушался, что смутная догадка, все время мучившая меня,

превратилась в уверенность, и я бросил обвинение ему в лицо. Он

во всем чистосердечно покаялся, но тут же стал умолять меня

повременить дня три, чтобы его гнусный сообщник мог спастись. Я

уступил ему, как уступал всегда и во всем, и тогда Джеймс

кинулся в гостиницу предупредить Хейза и помочь ему бежать.

Идти туда засветло мне было невозможно, так как это возбудило

бы толки. Я дождался темноты и поспешил к моему дорогому

Артуру- он был цел и невредим, но вы не можете себе

представить, какое страшное впечатление произвело на ребенка

убийство, совершенное у него на глазах! Помня о данном слове, я

скрепя сердце оставил Артура в гостинице еще на три дня на

попечении миссис Хейз. Ведь сообщать обо всем этом в полицию,

не выдавая убийцы, было нельзя, а арест Хейза погубил бы моего

несчастного Джеймса.

Вы настаивали на взаимной откровенности, мистер Холмс, и

разрешите мне поймать вас на слове. Я рассказал вам все, ничего

не утаивая, ничего не смягчая. Будьте и вы откровенны со мной

до конца.

-- Хорошо, ваша светлость, -- ответил Холмс. -- Прежде

всего я должен сказать вам, что перед лицом закона ваше

положение чрезвычайно серьезно. Вы покрыли уголовное

преступление, вы помогли убийце бежать, ибо, по всей

вероятности, деньги на его побег Джеймс Уайлдер взял у вас из

кармана. Герцог молча склонил голову.

-- Да, дело крайне серьезное. Но, на мой взгляд, то, как

вы поступили со своим младшим сыном, ваша светлость,

заслуживает еще большего осуждения. Оставить его на три дня в

этом притоне! -- Меня клятвенно заверили...

-- Разве можно полагаться на клятвы этих людей! Вы

уверены, что его не упрячут куда-нибудь подальше? В угоду

преступному старшему сыну вы без всякой нужды подвергаете

опасности ни в чем не повинного ребенка! Нет, ваш поступок

нельзя оправдать!

Гордый вельможа не привык выслушивать такие отповеди -- я

где? в его же герцогских чертогах! Кровь бросилась ему в лицо,

но совесть заставила его смолчать.

-- -- Я помогу вам, но при одном условии: вызовите слугу,

и пусть он исполнит мое распоряжение.

Не говоря ни слова, герцог нажал кнопку электрического

звонка. В кабинет вошел лакей.

-- Вам, наверно, будет приятно услышать, -- сказал ему

Холмс, -- что лорд Солтайр нашелся. Герцог приказывает

немедленно выслать за ним экипаж в гостиницу "Боевой петух"...

А теперь, -- сказал Холмс, когда просиявший от радости лакей

выбежал из кабинета, -- обеспечив ближайшее будущее, мы можем

более снисходительно отнестись к недавнему прошлому. Поскольку

справедливость будет восстановлена, я, как лицо неофициальное,

не вижу необходимости доводить до сведения властей обо всем,

что мне известно. Хейз -- дело другое. Его ждет виселица, и я

палец о палец не ударю, чтобы спасти ему жизнь. Разгласит он

вашу тайну или нет -- не знаю, не берусь предсказывать, но вы

несомненно можете внушить ему, что говорить лишнее не в его

интересах. В полиции Хейза обвинят в похищении мальчика в

расчете на выкуп. Если там не копнут поглубже, я не вижу

оснований наталкивать их на это. Однако мне хочется сказать

вашей светлости, что дальнейшее пребывание мистера Джеймса

Уайлдера у вас в доме к добру не приведет.

-- Это я знаю сам, мистер Холмс, и у нас с ним решено: он

навсегда покинет Холдернесс-холл и отправится искать счастья в

Австралию.

-- Ваша светлость, вы говорили, что Джеймс Уайлдер был

яблоком раздора между вами и вашей женой. А не попробовать ли

вам теперь примириться с герцогиней и снова наладить свою

семейную жизнь?

-- Об этом я тоже подумал, мистер Холмс, и сегодня утром

написал герцогине.

-- В таком случае, -- сказал Холмс вставая, -- и -я и мой

друг можем поздравить себя с тем, что наше недолгое пребывание

в ваших местах принесло неплохие плоды. Мне осталось выяснить

только один вопрос. Лошади Хейза было подкованы так, что их

следы можно было принять за отпечатки коровьих копыт. Кто его

надоумил сделать это -- уж не мистер ли Уайлдер?

Минуту герцог молчал, сосредоточенно сдвинув брови. Потом

он открыл дверь в соседнюю комнату, представляющую собой

настоящий музей, подвел нас к витрине в дальнем ее углу и

показал на надпись под стеклом.

"Эти подковы, -- прочитали мы, -- найдены при раскопках

крепостного рва в Холдернесс-холле. Они предназначались для

лошадей, но их выковывали в форме раздвоенного коровьего

копыта. По-видимому, магнаты Холдернесс-холла, занимавшиеся

разбоем в средние века, применяли этот способ, чтобы сбивать

погоню со следа".

Холмс поднял стеклянную крышку и, послюнявив палец, провел

им по одной из подков. На пальце осталось темное пятно --

болотная тина еще не успела как следует засохнуть.

-- Благодарю вас, -- сказал мой друг. -- Вот второе, что

чрезвычайно заинтересовало меня в ваших местах. -- А первое?

Холмс перегнул чек пополам и бережно вложил его в записную

книжку.

-- Я человек небогатый, -- сказал он и засунул книжку

поглубже во внутренний карман пиджака.

Примечания

1 Интернат -- закрытое школьники и учатся и живут.

2 Магистр, доктор- учебное заведение, в котором - ученые

степени (звания).

3 Лорд Адмиралтейства -- морской министр.

4 Гораций -- древнеримский поэт. Комментарии к Горацию --

пояснения к его стихам.

5 Герр -- господин по-немецки.

6 Портал -- вход.

7 Майорат -- система наследования, при которой все

имущество нераздельно переходит к старшему в роде.

  Случай с переводчиком

За все мое долгое и близкое знакомство с мистером Шерлоком Холмсом я

не слышал от него ни слова о его родне и едва ли хоть что-нибудь о его

детских и отроческих годах. От такого умалчивания еще больше усиливалось

впечатление чего-то нечеловеческого, которое он на меня производил, и

временами я ловил себя на том, что вижу в нем некое обособленное явле-

ние, мозг без сердца, человека, настолько же чуждого человеческих

чувств, насколько он выделялся силой интеллекта. И нелюбовь его к женщи-

нам и несклонность завязывать новую дружбу были достаточно характерны

для этой чуждой эмоциям натуры, но не в большей мере, чем это полное

забвение родственных связей. Я уже склонялся к мысли, что у моего друга

не осталось в живых никого из родни, когда однажды, к моему большому

удивлению, он заговорил со мной о своем брате.

Был летний вечер, мы пили чай, и разговор, беспорядочно перескакивая

с гольфа на причины изменений в наклонности эклиптики к экватору, завер-

телся под конец вокруг вопросов атавизма и наследственных свойств. Мы

заспорили, в какой мере человек обязан тем или другим своим необычным

дарованием предкам, а в какой - самостоятельному упражнению с юных лет.

- В вашем собственном случае, - сказал я, - из всего, что я слышал от

вас, по-видимому, явствует, что вашей наблюдательностью и редким ис-

кусством в построении выводов вы обязаны систематическому упражнению.

- В какой-то степени, - ответил он задумчиво. - Мои предки были захо-

лустными помещиками и жили, наверно, точно такою жизнью, какая естест-

венна для их сословия. Тем не менее эта склонность у меня в крови, и

идет она, должно быть, от бабушки, которая была сестрой Верне1, фран-

цузского художника. Артистичность, когда она в крови, закономерно прини-

мает самые удивительные формы.

- Но почему вы считаете, что это свойство у вас наследственное?

- Потому что мой брат Майкрофт наделен им в большей степени, чем я.

Новость явилась для меня поистине неожиданной. Если в Англии живет

еще один человек такого же редкостного дарования, как могло случиться,

что о нем до сих пор никто не слышал - ни публика, ни полиция? Задавая

свой вопрос, я выразил уверенность, что мой товарищ только из скромности

поставил брата выше себя самого. Холмс рассмеялся.

- Мой дорогой Уотсон, - сказал он, - я не согласен с теми, кто при-

числяет скромность к добродетелям. Логик обязан видеть вещи в точности

такими, каковы они есть, а недооценивать себя - такое же отклонение от

истины, как преувеличивать свои способности. Следовательно, если я гово-

рю, что Майкрофт обладает большей наблюдательностью, чем я, то так оно и

есть, и вы можете понимать мои слова в прямом и точном смысле.

- Он моложе вас?

- Семью годами старше.

- Как же это он никому не известен?

- О, в своем кругу он очень известен.

- В каком же?

- Да хотя бы в клубе "Диоген".

Я никогда не слышал о таком клубе, и, должно быть, недоумение ясно

выразилось на моем лице, так как Шерлок Холмс, достав из кармана часы,

добавил:

- Клуб "Диоген" - самый чудной клуб в Лондоне, а Майкрофт - из чуда-

ков чудак. Он там ежедневно с без четверти пять до сорока минут восьмо-

го. Сейчас ровно шесть, и вечер прекрасный, так что, если вы не прочь

пройтись, я буду рад познакомить вас с двумя диковинками сразу.

Пять минут спустя мы были уже на улице и шли к площади Риджент-сер-

кес.

- Вас удивляет, - заметил мой спутник, - почему Майкрофт не применяет

свои дарования в сыскной работе? Он к ней неспособен.

- Но вы, кажется, сказали...

- Я сказал, что он превосходит меня в наблюдательности и владении де-

дуктивным методом. Если бы искусство сыщика начиналось и кончалось раз-

мышлением в покойном кресле, мой брат Майкрофт стал бы величайшим в мире

деятелем по раскрытию преступлений. Но у него нет честолюбия и нет энер-

гии. Он бы лишнего шагу не сделал, чтобы проверить собственные умозаклю-

чения, и, чем брать на себя труд доказывать свою правоту, он предпочтет,

чтобы его считали неправым. Я не раз приходил к нему с какой-нибудь сво-

ей задачей, и всегда предложенное им решение впоследствии оказывалось

правильным. Но если требовалось предпринять какие-то конкретные меры,

чтобы можно было передать дело в суд, - тут он становился совершенно

беспомощен.

- Значит, он не сделал из этого профессии?

- Никоим образом. То, что дает мне средства к жизни, для него не бо-

лее как любимый кон›к дилетанта. У него необыкновенные способности к вы-

числениям, и он проверяет финансовую отчетность в одном министерстве.

Майкрофт снимает комнаты на Пэл-Мэл, так что ему только за угол завер-

нуть, и он в Уайтхолле - утром туда, вечером назад и так изо дня в день,

из года в год. Больше он никуда не ходит, и нигде его не увидишь, кроме

как в клубе "Диоген", прямо напротив его дома.

- Я не припомню такого названия.

- Вполне понятно. В Лондоне, знаете, немало таких людей, которые -

кто из робости, а кто по мизантропии - избегают общества себе подобных.

Но при том они не прочь просидеть в покойном кресле и просмотреть свежие

журналы и газеты. Для их удобства и создан был в свое время клуб "Дио-

ген", и сейчас он объединяет в себе самых необщительных, самых "антик-

лубных" людей нашего города. Членам клуба не дозволяется обращать друг

на друга хоть какое-то внимание. Кроме как в комнате для посторонних по-

сетителей, в клубе ни под каким видом не допускаются никакие разговоры,

и после трех нарушений этого правила, если о них донесено в клубный ко-

митет, болтун подлежит исключению. Мой брат - один из членов-учредите-

лей, и я убедился лично, что обстановка там самая успокаивающая.

В таких разговорах мы дошли до Сент-Джеймса и свернули на Пэл-Мэл.

Немного не доходя до Карлотона, Шерлок Холмс остановился у подъезда и,

напомнив мне, что говорить воспрещается, вошел в вестибюль. Сквозь стек-

лянную дверь моим глазам открылся на мгновение большой и роскошный зал,

где сидели, читая газеты, какие-то мужчины, каждый в своем обособленном

уголке. Холмс провел меня в маленький кабинет, смотревший окнами на

Пэл-Мэл, и, оставив меня здесь на минутку, вернулся со спутником, кото-

рый, как я знал, не мог быть не кем иным, как только его братом.

Майкрофт Холмс был много выше и толще Шерлока. Он был, что называет-

ся, грузным человеком, и только в его лице, хоть и тяжелом, сохранилось

что-то от той острой выразительности, которой так поражало лицо его бра-

та. Его глаза, водянисто-серые и до странности светлые, как будто нав-

сегда удержали тот устремленный в себя и вместе с тем отрешенный взгляд,

какой я подмечал у Шерлока только в те минуты, когда он напрягал всю си-

лу своей мысли.

- Рад познакомиться с вами, сэр, - сказал он, протянув широкую, толс-

тую руку, похожую на ласт моржа. - С тех пор, как вы стали биографом

Шерлока, я слышу о нем повсюду. Кстати, Шерлок, я ждал, что ты пока-

жешься еще на прошлой неделе - придешь обсудить со мною случай в Мэ-

нор-Хаусе. Мне казалось, что он должен поставить тебя в тупик.

- Нет, я его разрешил, - улыбнулся мой друг.

- Адамc, конечно?

- Да, Адамc.

- Я был уверен в этом с самого начала. - Они сели рядом в фонаре ок-

на. - Самое подходящее место для всякого, кто хочет изучать человека, -

сказал Майкрофт. - Посмотри, какие великолепные типы! Вот, например, эти

двое, идущие прямо на нас.

- Маркер и тот другой, что с ним?

- Именно. Кто, по-твоему, второй?

Двое прохожих остановились напротив окна. Следы мела над жилетным

карманом у одного были единственным, на мой взгляд, что наводило на

мысль о бильярде. Второй был небольшого роста смуглый человек в съехав-

шей на затылок шляпе и с кучей свертков под мышкой.

- Бывший военный, как я погляжу, - сказал Шерлок.

- И очень недавно оставивший службу, - заметил брат.

- Служил он, я вижу, в Индии.

- Офицер по выслуге, ниже лейтенанта.

- Я думаю, артиллерист, - сказал Шерлок.

- И вдовец.

- Но имеет ребенка.

- Детей, мои мальчик, детей.

- Постойте, - рассмеялся я, - для меня это многовато.

- Ведь нетрудно же понять, - ответил Холмс, - что мужчина с такой

выправкой, властным выражением лица и такой загорелый - солдат, что он

не рядовой и недавно из Индии.

- Что службу он оставил лишь недавно, показывают его, как их называ-

ют, "амуничные" башмаки, - заметил Майкрофт.

- Походка не кавалерийская, а пробковый шлем он все же носил надвину-

тым на бровь, о чем говорит более светлый загар с одной стороны лба. Са-

пером он быть не мог - слишком тяжел. Значит, артиллерист.

- Далее, глубокий траур показывает, конечно, что он недавно потерял

близкого человека. Тот факт, что он сам делает закупки, позволяет ду-

мать, что умерла жена. А накупил он, как видите, массу детских вещей. В

том числе погремушку, откуда видно, что один из детей - грудной младе-

нец. Возможно, мать умерла родами. Из того, что он держит под мышкой

книжку с картинками, заключаем, что есть и второй ребенок.

Мне стало понятно, почему мой друг сказал, что его брат обладает еще

более острой наблюдательностью, чем он сам. Шерлок поглядывал на меня

украдкой и улыбался. Майкрофт взял понюшку из черепаховой табакерки и

отряхнул с пиджака табачные крошки большим красным шелковым платком.

- Кстати, Шерлок, - сказал он, - у меня как раз кое-что есть в твоем

вкусе - довольно необычная задача, которую я пытался разрешить. У меня,

правда, не хватило энергии довести дело до конца, я предпринял только

кое-какие шаги, но она мне дала приятный случай пораскинуть мозгами. Ес-

ли ты склонен прослушать данные...

- Милый Майкрофт, я буду очень рад.

Брат настрочил записку на листке блокнота и, позвонив, вручил ее ла-

кею.

- Я пригласил сюда мистера Мэласа, - сказал Майкрофт. - Он живет че-

рез улицу, прямо надо мной, и мы с ним немного знакомы, почему он и на-

думал прийти ко мне со своим затруднением. Мистер Мэлас, как я понимаю,

родом грек и замечательный полиглот. Он зарабатывает на жизнь отчасти

как переводчик в суде, отчасти работая гидом у разных богачей с Востока,

когда они останавливаются в отелях на Нортумберленд-авеню. Я думаю, мы

лучше предоставим ему самому рассказать о своем необыкновенном приключе-

нии.

Через несколько минут в кабинет вошел низенький толстый человек, чье

оливковое лицо и черные, как уголь, волосы выдавали его южное происхож-

дение, хотя по разговору это был образованный англичанин. Он горячо по-

жал руку Шерлоку Холмсу, и его темные глаза загорелись радостью, когда

он услышал, что его историю готов послушать такой знаток.

- Я думаю, в полиции мне не поверили, поручусь вам, что нет, - начал

он с возмущением в голосе, - Раз до сих пор они такого не слыхивали, они

полагают, что подобная вещь невозможна. У меня не будет спокойно на ду-

ше, пока я не узнаю, чем это кончилось для того несчастного человека с

пластырем на лице.

- Я весь внимание, - сказал Шерлок Холмс.

- Сегодня у нас среда, - продолжал мистер Мэлас. - Так вот, все это

случилось в понедельник поздно вечером, не далее как два дня тому назад.

Я переводчик, как вы уже, может быть, слышали от моего соседа. Перевожу

я со всех и на все языки или почти со всех, но так как я по рождению

грек и ношу греческое имя, то с этим языком мне и приходится работать

больше всего. Я много лет являюсь главным греческим переводчиком в Лон-

доне, и мое имя хорошо знают в гостиницах.

Случается, и нередко, что меня в самое несуразное время вызывают к

какому-нибудь иностранцу, попавшему в затруднение, или к путешественни-

кам, приехавшим поздно ночью и нуждающимся в моих услугах. Так что я не

удивился, когда в понедельник поздно вечером явился ко мне на квартиру

элегантно одетый молодой человек, некто Латимер, и пригласил меня в свой

кэб, ждавший у подъезда. К нему, сказал он, приехал по делу его приятель

- грек, и так как тот говорит только на своем родном языке, без перевод-

чика не обойтись. Мистер Латимер дал мне понять, что ехать к нему до-

вольно далеко - в Кенсингтон, и он явно очень спешил: как только мы выш-

ли на улицу, он быстрехонько втолкнул меня в кэб.

Я говорю - кэб, но у меня тут возникло подозрение, не сижу ли я ско-

рей в карете. Экипаж был, во всяком случае, куда просторней этого лон-

донского позорища - четырехколесного кэба, и обивка, хотя и потертая,

была из дорогого материала. Мистер Латимер сел против меня, и мы покати-

ли на Чаринг-Кросс и затем вверх по Шефтсбери-авеню. Мы выехали на Окс-

форд-стрит, и я уже хотел сказать, что мы как будто едем в Кенсингтон

кружным путем, когда меня остановило на полуслове чрезвычайно странное

поведение спутника.

Для начала он вытащил из кармана самого грозного вида дубинку, нали-

тую свинцом, и помахал ею, как бы проверяя ее вес. Потом, ни слова не

сказав, он положил ее рядом с собой на сиденье. Проделав это, он поднял

с обеих сторон оконца, и я, к своему удивлению, увидел, что стекла их

затянуты бумагой, как будто нарочно для того, чтобы мне через них ничего

не было видно.

- Извините, что лишаю вас удовольствия смотреть в окно, мистер Мэлас,

- сказал он. - Дело в том, понимаете, что в мои намерения не входит,

чтобы вы видели куда мы с вами едем. Для меня может оказаться неудобным,

если вы сможете потом сами найти ко мне дорогу.

Как вы легко себе представите, мне стало не по себе: мой спутник был

молодой парень, крепкий и плечистый, так что, и не будь при нем дубинки,

я все равно с ним не сладил бы.

- Вы очень странно себя ведете, мистер Латимер, - сказал я, запина-

ясь. - Неужели вы не понимаете, что творите беззаконие?

- Спору нет, я позволил себе некоторую вольность, - отвечал он, -

когда я стану расплачиваться с вами, все будет учтено. Должен, однако,

вас предупредить, мистер Мэлас, что если вы сегодня вздумаете поднять

тревогу или предпринять что-нибудь, идущее вразрез с моими интересами,

то дело для вас обернется не шуткой. Прошу вас не забывать, что, как

здесь в карете, так и у меня дома, вы все равно в моей власти.

Он говорил спокойно, но с хрипотцой, отчего его слова звучали особен-

но угрожающе. Я сидел молча и недоумевал, что на свете могло послужить

причиной, чтобы похитить меня таким необычайным образом. Но в чем бы не

заключалась причина, было ясно, что сопротивляться бесполезно и что мне

оставалось одно: ждать, а уж там будет видно.

Мы были в пути почти что два часа, но я все же не мог уяснить себе,

куда мы едем. Временами грохот колес говорил, что мы катим по булыжной

мостовой, а потом их ровный и бесшумный ход наводил на мысль об ас-

фальте, но, кроме этой смены звука, не было ничего, что хотя бы самым

далеким намеком подсказало мне, где мы находимся. Бумага на обоих окнах

не пропускала света, а стекло передо мной было задернуто синей занавес-

кой. С Пэл-Мэл мы выехали в четверть восьмого, и на моих часах было уже

без десяти девять, когда мы наконец остановились. Мой спутник опустил

оконце, и я увидел низкий сводчатый подъезд с горящим над ним фонарем.

Меня быстро высадили из кареты, в подъезде распахнулась дверь, причем,

когда я входил, у меня создалось смутное впечатление газона и деревьев

по обе стороны от меня. Но был ли это уединенный городской особняк в

собственном саду или bona fidel2 загородный дом, не берусь утверждать.

В холле горел цветной газовый рожок, но пламя было так сильно привер-

нуто, что я мало что мог разглядеть - только, что холл довольно велик и

увешан картинами. В тусклом свете я различил, что дверь нам открыл ма-

ленький, невзрачный человек средних лет с сутулыми плечами. Когда он по-

вернулся к нам, отблеск света показал мне, что он в очках.

- Это мистер Мэлас, Гарольд? - спросил он.

- Да.

- Хорошо сработано! Очень хорошо! Надеюсь, вы на нас не в обиде, мис-

тер Мэлас, - нам без вас никак не обойтись. Если вы будете вести себя с

нами честно, вы не пожалеете, но если попробуете выкинуть какой-нибудь

фокус, тогда... да поможет вам Бог!

Он говорил отрывисто, нервно перемежая речь смешком, но почему-то на-

водил на меня больше страха, чем тот, молодой.

- Что вам нужно от меня? - спросил я.

- Только, чтобы вы задали несколько вопросов одному джентльмену из

Греции, нашему гостю, и перевели бы нам его ответы. Но ни полслова сверх

того, что вам прикажут сказать, или... - снова нервный смешок, - ...луч-

ше б вам и вовсе не родиться на свет!

С этими словами он открыл дверь и провел нас в комнату, освещенную

опять-таки только одной лампой с приспущенным огнем. Комната была, бе-

зусловно, очень большая, и то, как ноги мои утонули в ковре, едва я

вступил в нее, говорило о ее богатом убранстве. Я видел урывками крытые

бархатом кресла, высокий с белой мраморной доской камин и по одну его

сторону - то, что показалось мне комплектом японских доспехов. Одно

кресло стояло прямо под лампой, и пожилой господин молча указал мне на

него. Молодой оставил нас, но тут же появился из другой двери, ведя с

собой джентльмена в каком-то балахоне, медленно подвигавшегося к нам.

Когда он вступил в круг тусклого света, я смог разглядеть его, и меня

затрясло от ужаса, такой у него был вид. Он был мертвенно бледен и край-

не истощен, его выкаченные глаза горели, как у человека, чей дух сильней

его немощного тела. Но что потрясло меня даже больше, чем все признаки

физического изнурения, - это то, что его лицо вдоль и поперек уродливо

пересекали полосы пластыря и широкая наклейка из того же пластыря закры-

вала его рот.

- Есть у тебя грифельная доска, Гарольд? - крикнул старший, когда это

странное существо не село, а скорее упало в кресло. - Руки ему развяза-

ли? Хорошо, дай ему карандаш. Вы будете задавать вопросы, мистер Мэлас,

а он писать ответы. Спросите прежде всего, готов ли он подписать бумаги.

Глаза человека метнули огонь.

"Никогда", - написал он по-гречески на грифельной доске.

- Ни на каких условиях? - спросил я по приказу нашего тирана.

"Только если ее обвенчает в моем присутствии знакомый мне греческий

священник".

Тот пожилой захихикал своим ядовитым смешком.

- Вы знаете, что вас ждет в таком случае?

"О себе я не думаю".

Я привожу вам образцы вопросов и ответов, составлявших наш полууст-

ный-полуписьменный разговор. Снова и снова я должен был спрашивать,

сдастся ли он и подпишет ли документ. Снова и снова я получал тот же не-

годующий ответ. Но вскоре мне пришла на ум счастливая мысль. Я стал к

каждому вопросу прибавлять коротенькие фразы от себя - сперва совсем не-

винные, чтобы проверить, понимают ли хоть слово наши два свидетеля, а

потом, убедившись, что на лицах у них ничего не отразилось, я повел бо-

лее опасную игру. Наш разговор пошел примерно так:

- От такого упрямства вам добра не будет. Кто вы?!

- Мне все равно. В Лондоне я чужой.

- Вина за вашу судьбу падет на вашу собственную голову. Давно вы

здесь?

- Пусть так. Три недели.

- Вашей эта собственность уже никогда не будет. Что они с вами дела-

ют?

- Но и негодяям она не достанется. Морят голодом.

- Подпишите бумаги, и вас выпустят на свободу. Что это за дом?

- Не подпишу никогда. Не знаю.

- Этим вы ей не оказываете услуги. Как вас зовут?

- Пусть она скажет мне это сама. Кратидес.

- Вы увидите ее, если подпишете. Откуда вы?

- Значит, я не увижу ее никогда. Из Афин.

Еще бы пять минут. Мистер Холмс, и я бы выведал всю историю у них под

носом. Уже на моем следующем вопросе, возможно, дело разъяснилось бы, но

в это мгновение открылась дверь, и в комнату вошла женщина. Я не мог яс-

но ее разглядеть и знаю только, что она высокая, изящная, с черными во-

лосами и что на ней было что-то вроде широкого белого халата.

- Гарольд! - заговорила она по-английски, но с заметным акцентом. - Я

здесь больше не выдержу. Так скучно, когда никого с тобой нет, кроме...

Боже, это Паулос!

Последние слова она сказала по-гречески, и в тот же миг несчастный

судорожным усилием сорвал пластырь с губ и с криком: "София! София!" -

бросился ей на грудь. Однако их объятие длилось лишь одну секунду, пото-

му что младший схватил женщину и вытолкнул из комнаты, в то время как

старший без труда одолел свою изнуренную голодом жертву и уволок нес-

частного в другую дверь. На короткий миг я остался в комнате один. Я

вскочил на ноги со смутной надеждой, что, возможно, как-нибудь, по ка-

ким-то признакам мне удастся разгадать, куда я попал. Но, к счастью, я

еще ничего не предпринял, потому что, подняв голову, я увидел, что стар-

ший стоит в дверях и не сводит с меня глаз.

- Вот и все, мистер Мэлас, - сказал он. - Вы видите, мы оказали вам

доверие в некоем сугубо личном деле. Мы бы вас не побеспокоили, если бы

не случилось так, что один наш друг, который знает по-гречески и начал

вести для нас эти переговоры, не был вынужден вернуться на Восток. Мы

оказались перед необходимостью найти кого-нибудь ему в замену и были

счастливы узнать о таком одаренном переводчике, как вы.

Я поклонился.

- Здесь пять соверенов, - сказал он, подойдя ко мне, - гонорар, наде-

юсь, достаточный. Но запомните, - добавил он, и со смешком легонько пох-

лопал меня по груди, - если вы хоть одной душе обмолвитесь о том, что

увидели - хоть одной душе! - тогда... да помилует Бог вашу душу!

Не могу вам передать, какое отвращение и ужас внушал мне этот чело-

век, такой жалкий с виду. Свет лампы падал теперь прямо на него, и я мог

разглядеть его лучше. Желто-серое остренькое лицо и жидкая бороденка

клином, точно из мочалы. Когда он говорил, то вытягивал шею вперед, и

при этом губы и веки у него непрерывно подергивались, как если б он

страдал пляской святого Витта. Мне невольно подумалось, что и этот

странный, прерывистый смешок - тоже проявление какой-то нервной болезни.

И все же лицо его было страшно - из-за серых, жестких, с холодным блес-

ком глаз, затаивших в своей глубине злобную, неумолимую жестокость.

- Нам будет известно, если вы проговоритесь, - сказал он. - У нас

есть свои каналы осведомления. А сейчас вас ждет внизу карета, и мой

друг вас отвезет.

Меня быстро провели через холл, запихали в экипаж, и опять у меня пе-

ред глазами мелькнули деревья и сад. Мистер Латимер шел за мной по пятам

и, не обронив ни слова, сел против меня. Опять мы ехали куда-то в нес-

кончаемую даль, в полном молчании и при закрытых оконцах, пока наконец,

уже в первом часу ночи, карета не остановилась.

- Вы сойдете здесь, мистер Мэлас, - сказал мой спутник. - Извините,

что я вас покидаю так далеко от вашего дома, но ничего другого нам не

оставалось. Всякая попытка с вашей стороны проследить обратный путь ка-

реты окажется вам же во вред.

С этими словами он открыл дверцу, и не успел я соскочить, как кучер

взмахнул кнутом, и карета, громыхая, покатила прочь. В недоумении смот-

рел я вокруг. Я стоял посреди какого-то выгона, поросшего вереском и

черневшими здесь и там кустами дрока. Вдалеке тянулся ряд домов, и там

кое-где в окнах под крышей горел свет. По другую сторону я видел красные

сигнальные фонари железной дороги.

Привезшая меня карета уже скрылась из виду. Я стоял, озираясь, и га-

дал, куда же меня занесло, как вдруг увидел, что в темноте прямо на меня

идет какой-то человек. Когда он поравнялся со мной, я распознал в нем

железнодорожного грузчика.

- Вы мне не скажете, что это за место? - спросил я.

- Уондсуэрт-Коммон, - сказал он.

- Могу я поспеть на поезд в город?

- Если пройдете пешочком до Клэпемского разъезда - это примерно в ми-

ле отсюда, - то как раз захватите последний поезд на Викторию.

На том и закончилось мое приключение, мистер Холмс. Я не знаю, ни где

я был, ни кто со мной разговаривал - ничего, кроме того, что вы от меня

услышали. Но я знаю, что ведется подлая игра, и хотел бы, если сумею,

помочь этому несчастному. Наутро я рассказал обо всем мистеру Майкрофту

Холмсу, а затем сообщил в полицию.

Выслушав этот необычайный рассказ, мы короткое время сидели молча.

Потом Шерлок посмотрел через всю комнату на брата.

- Предприняты шаги? - спросил он.

Майкрофт взял лежавший на столе сбоку номер "Дейли ньюс".

- "Всякий, кто что-нибудь сообщит о местопребывании господина Паулоса

Кратидеса из Афин, грека, не говорящего по-английски, получит вознаграж-

дение. Равная награда будет выплачена также всякому, кто доставит сведе-

ния о гречанке, носящей имя София. Х 2473". Объявление появилось во всех

газетах. Пока никто не откликнулся.

- Как насчет греческого посольства?

- Я справлялся. Там ничего не знают.

- Так! Дать телеграмму главе афинской полиции!

- Вся энергия нашей семьи досталась Шерлоку, - сказал, обратясь ко

мне, Майкрофт. - Что ж, берись за этот случай, приложи все свое умение

и, если добьешься толку, дай мне знать.

- Непременно, - ответил мой друг, поднявшись с кресла. - Дам знать и

тебе, и мистеру Мэласу. А до тех пор, мистер Мэлас, я бы на вашем месте

очень остерегался, потому что по этим объявлениям они, конечно, узнали,

что вы их выдали.

Мы отправились домой. По дороге Холмс зашел на телеграф и послал нес-

колько депеш.

- Видите, Уотсон, - сказал он, - мы не потеряли даром вечер. Многие

мои случаи - самые интересные - попали ко мне таким же путем, через

Майкрофта. Заданная нам задача может иметь, конечно, только одно реше-

ние, но тем не менее она отмечена своими особенными чертами.

- Вы надеетесь ее решить?

- Знать столько, сколько знаем мы, и не раскрыть остальное - это бу-

дет поистине странно. Вы, наверно, и сами уже построили гипотезу, кото-

рая могла бы объяснить сообщенные нам факты.

- Да, но лишь в общих чертах.

- Какова же ваша идея?

- Мне представляется очевидным, что эта девушка-гречанка была увезена

молодым англичанином, который называет себя Гарольдом Латимером.

- Увезена - откуда?

- Возможно, из Афин.

Шерлок Холмс покачал головой.

- Молодой человек не знает ни слова по-гречески. Девица довольно сво-

бодно говорит по-английски. Вывод: она прожила некоторое время в Англии,

он же в Греции не бывал никогда.

- Хорошо. Тогда мы можем предположить, что она приехала в Англию по-

гостить, и этот Гарольд уговорил ее бежать с ним.

- Это более вероятно.

- Затем ее брат (думаю, они именно брат с сестрой) решил вмешаться и

приехал из Греции. По неосмотрительности он попал в руки молодого чело-

века и его старшего сообщника. Теперь злоумышленники силой вынуждают его

подписать какие-то бумаги и этим перевести на них имущество девушки,

состоящее, возможно, под его опекой. Он отказывается. Для переговоров с

ним необходим переводчик. Они находят мистера Мэласа, сперва воспользо-

вавшись услугами другого. Девушке не сообщали, что приехал брат, и она

открывает это по чистой случайности.

- Превосходно, Уотсон, - воскликнул Холмс, - мне кажется, говорю это

искренне, что вы недалеки от истины. Вы видите сами, все карты у нас в

руках, и теперь нам надо спешить, пока не случилось непоправимое. Если

время позволит, мы захватим их непременно.

- А как мы узнаем, где этот дом?

- Ну, если наше рассуждение правильно и девушку действительно зовут -

или звали - Софией Кратидес, то мы без труда нападем на ее след. На нее

вся надежда, так как брата никто, конечно, в городе не знает. Ясно, что

с тех пор как у них Гарольдом и девицей завязались какие-то отношения,

должен был пройти некоторый срок - по меньшей мере несколько недель: по-

ка известие достигло Греции, пока брат приехал сюда из-за моря. Если все

это время они жили в одном определенном месте, мы, вероятно, получим ка-

кой-нибудь ответ на объявление Майкрофта.

В таких разговорах мы пришли к себе на Бейкер-стрит. Холмс поднялся

наверх по лестнице первым и, отворив дверь в нашу комнату, ахнул от

удивления. Заглянув через его плечо, я удивился не меньше. Майкрофт, его

брат, сидел в кресле и курил.

- Заходи, Шерлок! Заходите, сэр, - приглашал он учтиво, глядя с улыб-

кой в наши изумленные лица. - Ты не ожидал от меня такой прыти, а, Шер-

лок? Но этот случай почему-то не выходит у меня из головы.

- Но как ты сюда попал?

- Я обогнал вас в кэбе.

- Дело получило дальнейшее развитие?

- Пришел ответ на мое объявление.

- Вот как!

- Да, через пять минут после вашего ухода.

- Что сообщают?

Майкрофт развернул листок бумаги.

- Вот, - сказал он. - Писано тупым пером на желтоватой бумаге стан-

дартного размера человеком средне лет, слабого сложения. "Сэр, - говорит

он, - в ответ на ваше объявление от сегодняшнего числа разрешите сооб-

щить вам, что я отлично знаю названную молодую особу. Если вы соизволите

навестить меня, я смогу вам дать некоторые подробности относительно ее

печальной истории. Она проживает в настоящее время на вилле "Мирты" в

Бэккенхэме. Готовый к услугам Дж. Дэвенпорт".

- Пишет он из Лоуэр-Брикстона, - добавил Майкрофт Холмс. - Как ты ду-

маешь, Шерлок, не следует ли нам съездить к нему сейчас же и узнать упо-

мянутые подробности?

- Мой милый Майкрофт, спасти брата важней, чем узнать историю сестры.

Думаю, нам нужно поехать в Скотленд-Ярд за инспектором Грегсоном и дви-

нуть прямо в Бэккенхэм. Мы знаем, что человек приговорен, и каждый час

промедления может стоить ему жизни.

- Хорошо бы прихватить по дороге и мистера Мэласа, - предложил я, -

нам может потребоваться переводчик.

- Превосходно! - сказал Шерлок Холмс. - Пошлите лакея за кэбом, и мы

поедем немедленно.

С этими словами он открыл ящик стола, и я заметил, как он сунул в

карман револьвер.

- Да, - ответил он на мой вопросительный взгляд. - По всему, что мы

слышали, нам, я сказал бы, предстоит иметь дело с крайне опасной шайкой.

Уже почти стемнело, когда мы достигли Пэл-Мэл и поднялись к мистеру

Мэласу. За ним, узнали мы, заходил какой-то джентльмен, и он уехал.

- Вы нам не скажете, куда? - спросил Майкрофт Холмс.

- Не знаю, сэр, - отвечала женщина, открывшая нам дверь. - Знаю

только, что тот господин увез его в карете.

- Он назвал вам свое имя?

- Нет, сэр.

- Это не был высокий молодой человек, красивый, с темным волосами?

- Ах, нет, сэр; он был маленький, в очках, с худым лицом, но очень

приятный в обращении: когда говорил, все время посмеивался.

- Едем! - оборвал Шерлок Холмс. - Дело принимает серьезный оборот! -

заметил он, когда мы подъезжали к Скотленд-Ярду. - Эти люди опять завла-

дели Мэласом. Он не из храбрых, как они убедились в ту ночь. Негодяй,

наверно, навел на него ужас уже одним своим появлением. Им, несомненно,

опять нужны от него профессиональные услуги; но потом они пожелают нака-

зать его за предательство: как иначе могут они расценивать его поведе-

ние?

Мы надеялись, поехав поездом, прибыть на место, если не раньше каре-

ты, то хотя бы одновременно с ней. Но в Скотленд-Ярде мы прождали больше

часа, пока нас провели к инспектору Грегсону и пока там выполняли все

формальности, которые позволили бы нам именем закона проникнуть в дом.

Было без четверти десять, когда мы подъехали к Лондонскому мосту, и

больше половины одиннадцатого, когда сошли вчетвером на Бэккенхэмской

платформе. От станции было с полмили до виллы "Мирты" - большого, мрач-

ного дома, стоявшего на некотором расстоянии от дороги в глубине участ-

ка. Здесь мы отпустили кэб и пошли по аллее.

- Во всех окнах темно, - заметил инспектор. - В доме, видать, никого

нет.

- Гнездо пусто, птички улетели, - сказал Холмс.

- Почему вы так думаете?

- Не позже, как час назад, отсюда уехала карета с тяжелой поклажей.

Инспектор рассмеялся.

- Я и сам при свете фонаря над воротами видел свежую колею, но откуда

у вас взялась еще поклажа?

- Вы могли бы заметить и вторую колею, идущую к дому. Обратная колея

глубже - много глубже. Вот почему можем с несомненностью утверждать, что

карета взяла весьма основательный груз.

- Ничего не скажешь. Очко в вашу пользу, - сказал инспектор и пожал

плечами. - Эге, взломать эту дверь будет не так-то легко. Попробуем -

может быть, нас кто-нибудь услышит.

Он громко стучал молотком и звонил в звонок, однако безуспешно. -

Холмс тем временем тихонько ускользнул, но через две-три минуты вернул-

ся.

- Я открыл окно, - сказал он.

- Слава Богу, что вы действуете на стороне полиции, а не против нее,

мистер Холмс, - заметил инспектор, когда разглядел, каким остроумным

способом мой друг оттянул щеколду. - Так! Полагаю, при сложившихся обс-

тоятельствах можно войти, не дожидаясь приглашения.

Мы один за другим прошли в большую залу - по-видимому, ту самую, в

которой побывал мистер Мэлас. Инспектор зажег свой фонарь, и мы увидели

две двери, портьеры, лампу и комплект японских доспехов, как нам их опи-

сали. На столе стояли два стакана, пустая бутылка из-под коньяка и ос-

татки еды.

- Что такое? - вдруг спросил Шерлок Холмс.

Мы все остановились, прислушиваясь. Где-то наверху, над нашими голо-

вами, раздавались как будто стоны. Холмс бросился к дверям и прямо в

холл. Вдруг сверху отчетливо донесся вопль. Холмс стремглав взбежал по

лестнице, а я с инспектором - за ним по пятам. Брат его Майкрофт поспе-

шал, насколько позволяло его грузное сложение.

Три двери встретили нас на площадке второго этажа, и эти страшные

стоны раздавались за средней; они то затихали до глухого бормотания, то

опять переходили в пронзительный вопль. Дверь была заперта, но снаружи

торчал ключ. Холмс распахнул створки, кинулся вперед и мгновенно выбежал

вон, схватившись рукой за горло.

- Угарный газ! - вскричал он. - Подождите немного. Сейчас он уйдет.

Заглянув в дверь, мы увидели, что комнату освещает только тусклое си-

нее пламя, мерцающее в маленькой медной жаровне посередине. Оно отбрасы-

вало на пол круг неестественного, мертвенного света, а в темной глубине

мы различили две смутные тени, скорчившиеся у стены. В раскрытую дверь

тянуло страшным ядовитым чадом, от которого мы задыхались и кашляли.

Холмс взбежал по лестнице на самый верх, чтобы вдохнуть свежего воздуха,

и затем, ринувшись в комнату, распахнул окно и вышвырнул горящую жаровню

в сад.

- Через минуту нам можно будет войти, - прохрипел он, выскочив опять

на площадку. - Где свеча? Вряд ли мы сможем зажечь спичку в таком угаре.

Ты, Майкрофт, будешь стоять у дверей и светить, а мы их вытащим. Ну,

идем, теперь можно!

Мы бросились к отравленным и выволокли их на площадку. Оба были без

чувств, с посиневшими губами, с распухшими, налитыми кровью лицами, с

глазами навыкате. Лица их были до того искажены, что только черная бо-

родка и плотная короткая фигура позволили нам опознать в одном из них

грека-переводчика, с которым мы расстались только несколько часов тому

назад в "Диогене". Он был крепко связан по рукам и ногам, и над глазом у

него был заметен след от сильного удара. Второй оказался высоким челове-

ком на последней стадии истощения; он тоже был связан, и несколько лент

лейкопластыря исчертили его лицо причудливым узором. Когда мы его поло-

жили, он перестал стонать, и я с одного взгляда понял, что здесь помощь

наша опоздала. Но мистер Мэлас был еще жив, и, прибегнув к нашатырю и

бренди, я менее чем через час с удовлетворением убедился, увидев, как он

открывает глаза, что моя рука исторгла его из темной долины, где сходят-

ся все стези.

То, что он рассказал нам, было просто и только подтвердило наши

собственные выводы. Посетитель, едва войдя в его комнату на Пэл-Мэл, вы-

тащил из рукава налитую свинцом дубинку и под угрозой немедленной и не-

избежной смерти сумел вторично похитить его. Этот негодяй с его смешком

производил на злосчастного полиглота какое-то почти магнетическое

действие; даже и сейчас, едва он заговаривал о нем, у него начинали

трястись руки, и кровь отливала от щек. Его привезли в Бэккенхэм и зас-

тавили переводить на втором допросе, еще более трагическом, чем тот,

первый: англичане грозились немедленно прикончить своего узника, если он

не уступит их требованиям. В конце концов, убедившись, что никакими уг-

розами его не сломить, они уволокли его назад в его тюрьму, а затем,

выбранив Мэласа за его измену, раскрывшуюся через объявления, оглушили

его ударом дубинки, и больше он ничего не помнил, пока не увидел наши

лица, склоненные над ним.

Такова необычайная история с греком-переводчиком, в которой еще и

сейчас многое покрыто тайной. Снесшись с джентльменом, отозвавшимся на

объявление, мы выяснили, что несчастная девица происходила из богатой

греческой семьи и приехала в Англию погостить у своих друзей. В их доме

она познакомилась с молодым человеком по имени Гарольд Латимер, который

приобрел над ней власть и в конце концов склонил ее на побег. Друзья,

возмущенные ее поведением, дали знать о случившемся в Афины ее брату, но

тем и ограничились. Брат, прибью в Англию, по неосторожности очутился в

руках Латимера и его сообщника по имени Уилсон Кэмп - человека с самым

грязным прошлым. Эти двое, увидев, что, не зная языка, он перед ними со-

вершенно беспомощен, пытались истязаниями и голодом принудить его пере-

вести на них все свое и сестрино состояние. Они держали его в доме тайно

от девушки, а пластырь на лице предназначался для того, чтобы сестра,

случайно увидев его, не могла бы узнать. Но хитрость не помогла: острым

женским глазом она сразу узнала брата, когда впервые увидела его - при

том первом визите переводчика. Однако несчастная девушка была и сама на

положении узницы, так как в доме не держали никакой прислуги, кроме ку-

чера и его жены, которые были оба послушным орудием в руках злоумышлен-

ников. Убедившись, что их тайна раскрыта и что им от пленника ничего не

добиться, два негодяя бежали вместе с девушкой, отказавшись за два-три

часа до отъезда от снятого ими дома с полной обстановкой и успев, как

они полагали, отомстить обоим: человеку, который не склонился перед ни-

ми, и тому, который посмел их выдать.

Несколько месяцев спустя мы получили любопытную газетную вырезку из

Будапешта. В ней рассказывалось о трагическом конце двух англичан, кото-

рые путешествовали в обществе какой-то женщины. Оба были найдены заколо-

тыми, и венгерская полиция держалась того мнения, что они, поссорившись,

смертельно ранили друг друга. Но Холмс, как мне кажется, склонен был ду-

мать иначе. Он и по сей день считает, что если б разыскать ту девуш-

ку-гречанку, можно было б узнать от нее, как она отомстила за себя и за

брата.

1 Верне - семья французских художников. Холмс, очевидно, имеет в виду

Ораса Верне (1789 - 1863) - баталиста и автора ряда картин из восточной

жизни.

2 Здесь: настоящий (лат.).

     Смерть русского помещика

Разбираясь как-то в своем архиве, просматривая дневники, которые вел

все годы моего знакомства и, осмелюсь утверждать, дружбы с мистером Шер-

локом Холмсом, я наткнулся на несколько страничек, живописующих наш раз-

говор одним далеким ноябрьским вечером. Выцветшие строки, бегущие по по-

желтевшим листкам, вернули меня в тот промозглый ненастный день, когда

мы с Холмсом сидели перед пылающим камином, а за окном в извечном лон-

донском тумане тонули газовые фонари Бейкер-стрит.

Это был один из тех дней, когда перед Холмсом не стояла задача, решая

которую он мог применить свой знаменитый дедуктивный метод, его мозг

простаивал, изнывал, лишенный необходимой пищи, и я со страхом ожидал

той минуты, когда рука Холмса протянется к несессеру, в котором он дер-

жал шприц и морфий. Однако, поглядывая время от времени на моего прияте-

ля, я не замечал ничего, что свидетельствовало бы о том, что он собира-

ется прибегнуть к этому страшному средству, и я с самонадеянностью ду-

мал, что, вероятно, на него таки подействовали мои увещевания. Откинув-

шись на спинку кресла, закрыв глаза, Холмс небрежно водил смычком по

струнам лежащей на коленях скрипки, извлекая из нее грустные, протяжные

звуки.

Успокоенный, я возвращался к книге, которую читал весь этот бесконеч-

ный день. Наконец я перевернул последнюю страницу, закрыл книгу и с

грустью провел ладонью по золотому тиснению обложки. Талант автора поко-

рил меня. Чувства настолько переполняли меня, что я встал и отошел к ок-

ну. Скрестив руки на груди, я следил за немногочисленными прохожими.

- Какая загадочная книга! - не сдержался я. И тут я услышал спокойный

голос Холмса:

- Книга неплоха, но не без недостатков.

- Вы читали "Братьев Карамазовых"?

Я был поражен. Читатели, знакомые с моими рассказами о Шерлоке Холм-

се, осведомлены о том, что этот ни на кого не похожий человек, обладаю-

щий огромными знаниями в весьма специфических областях, тем не менее был

невеждой во всем, что касалось литературы и философии.

- Дорогой Уотсон, - сказал Холмс. - Я не изменил своим принципам и

по-прежнему считаю, что неразумно забивать мозговой чердак рухлядью, ко-

торая только занимает место и бесполезна в моей работе.

- Так что же побудило вас прочитать эту книгу? - недоуменно спросил

я, опускаясь в кресло.

- Две причины. Во-первых, как всякий англичанин, я сентиментален,

воспоминания детства накрепко сидят во мне, и я не желаю с ним расста-

ваться. Дело в том, что мой отец, человек передовых взглядов, дружил с

Герценом, известным русским революционером и писателем. Посещая его, он

иногда брал с собой меня и моего старшего брата Майкрофта. В один из та-

ких визитов мы застали в этом гостеприимном доме Достоевского, будущего

автора этой книги1.

- А во-вторых?

- Во-вторых, эта книга о преступлении, хотя я догадываюсь, что не

только о нем.

- Но это же вымысел! - воскликнул я. Холмс отложил смычок, набил

трубку, закурил и, окутавшись клубами дыма, сказал:

- Для меня это было не так важно. Хотя, должен заметить, меня не по-

кидают подозрения, что в основе сюжета лежит реально совершенное прес-

тупление2.

- В конце концов это не принципиально, - раздраженно сказал я. - Сю-

жет для автора столь серьезного произведения - лишь средство наиболее

полно донести до читателя свои мысли. Насколько тщательно продуман сю-

жет, настолько облегчается задача писателя.

- Совершенно с вами согласен. Но именно в сюжете я вижу изъяны, кото-

рые дают мне право говорить, что книга не лишена недостатков.

- Вы можете обосновать свое утверждение? - с подозрением спросил я.

- Конечно, Уотсон, конечно! - засмеялся Холмс. - Ответьте хотя бы на

вопрос: кто убийца?

Я пожал плечами, удивленный нелепостью вопроса:

- Лакей. Смердяков. Боже, как трудны для произношения русские фами-

лии...

- Насчет фамилий я с вами согласен, для меня они тоже представляют

определенную сложность. Но что касается лакея, я не был бы так категори-

чен.

- То есть как?!

- А почему вы считаете, что убил Смердяков? - невозмутимо спросил

Холмс.

- Он сам рассказал об этом старшему из братьев, Ивану.

- Правильно. Сам рассказал. Иначе бы откуда вы об этом узнали, ведь

автор описывает сцену убийства его словами. Полноте, Уотсон, вы же врач,

у вас не появились сомнения, вы сразу же поверили этому признанию?

Я оторопело смотрел на Холмса, не в силах вымолвить ни слова. Между

тем Шерлок Холмс продолжал, с видимым удовольствием попыхивая трубкой:

- Смердяков - больной человек, психика его расстроена. Тому свиде-

тельство само его происхождение от сумасшедшей Лизаветы Смердяковой и

Федора Павловича, который тоже не отличался тихим нравом, будучи раздра-

жительным, взбалмошным, нетерпимым. Смердяков - типичный эпилептик, ор-

ганизм которого, и прежде всего мозг, измучен припадками. Пусть он не

падал в погреб, пусть симулировал припадок, это ничего не меняет и не

является подтверждением истинности его слов. На следующее утро его скру-

тило так, что он оказался в больнице и провел два дня в беспамятстве. И

вы, Уотсон, думаете, что я поверю в признание этого человека?

Видя мое замешательство, Холмс улыбнулся:

- Вы можете сказать, что настоящий припадок у Смердякова начался ут-

ром, то есть после убийства Федора Павловича, а до того, следовательно,

он находился в здравом уме, из чего можно заключить, что он говорит

правду. Но разве вы не знаете, что нередки случаи частичного помутнения

рассудка за два, три, четыре часа до собственно припадка?..

- Выходит, он оговорил себя?

- Нет! Он сказал правду, но ту правду, в которую верил сам. На самом

же деле он лишь внушил себе, что убил он, внушил, находясь под сильней-

шим воздействием слов Ивана Карамазова, произнесенных в их разговоре у

калитки. Смердяков хотел убить, готовил преступление, он столько раз со-

вершал его мысленно, что когда волею обстоятельств был вычеркнут из им

же созданной схемы, то горячечное сознание восстало против иного хода

событий.

Голос Шерлока Холмса действовал на меня гипнотически.

- Видимо, все происходило следующим образом, - не торопясь говорил

Холмс. - Смердяков слышит крик Федора Павловича, а потом и вопль Григо-

рия. Выждав некоторое время, он выходит в сад, видит открытую дверь,

входит. Перед ним на полу окровавленный труп Карамазова-старшего. Смер-

дяков подходит к иконостасу, забирает конверт, вынимает из него 3000

рублей, пустой конверт бросает на пол, дабы отвести подозрения от себя и

бросить тень на Дмитрия, и уходит в полной уверенности, что это он убил.

Ведь все так точно совпало с тем, что ему десятки и сотни раз мерещи-

лось.

Несколько минут мы сидели молча, пока я не рассмеялся:

- Нет; Холмс! Ваши слова - гипотеза, которая составила бы честь писа-

телю, психиатру. Но вы же признаете только факты! А их как раз у вас и

нет!

- Чем был убит Федор Павлович? - неожиданно резко спросил Шерлок

Холмс, наклоняясь ко мне.

- Пестиком, - пролепетал я, озадаченный вопросом.

- Разве?

Я потянулся за книгой, но Холмс движением руки остановил меня:

- Не трудитесь. Я вам напомню. Смердяков говорит: "Я тут схватил это

самое пресс-папье чугунное, на столе у них, помните-с, фунта три ведь в

нем будет, размахнулся да сзади его в самое темя углом". Углом, Уотсон!

Так почему же на суде фигурировал пестик? Да потому, что удары были

действительно нанесены им! И тут вы, возможно, сами того не желая, ока-

зались правы. Пестик! Вот факт, на котором базируются мои рассуждения.

Даже если бы ошиблись медики, осматривавшие тело Федора Павловича Кара-

мазова, даже если бы они не обратили внимание на то, что ранения имеют

совершенно иные характерные особенности, чем при ударе достаточно длин-

ным округлым предметом, то суд присяжных, в те времена только-только

введенный в России3, не упустил бы этой детали и исправил бы оплошность.

Но если Карамазов-старший был убит пестиком, а не пресс-папье, как ут-

верждал Смердяков, то и убийца другой. Это очевидно, Уотсон! Кстати, ла-

кей утверждал, что вытер пресс-папье и поставил'его на место. Да будет

вам известно, что уничтожить следы крови отнюдь не так просто, как дума-

ют некоторые, а потому любой человек, вооруженный увеличительным стек-

лом, сразу понял бы, в чем дело.

Я был просто обескуражен доводами Холмса, я был раздавлен ими. А он

между тем все так же методично ронял слово за словом.

- Вспомните последний разговор Смердякова с Иваном Карамазовым. Смер-

дяков находится в состоянии крайнего возбуждения, он балансирует над

бездной, имя которой - безумие. Не логично ли в таком случае допустить,

что его мучают сомнения, что остатки разума протестуют против утвержде-

ния "Я убил!". И самоубийство Смердякова - это не раскаяние, не крушение

надежд, это невозможность сосуществования в одном человеке двух поляр-

ных, взаимоисключающих Я: Я - убийца и Я - не убийца. Измученное созна-

ние лакея не выдерживает этой раздвоенности. Своим самоубийством Смердя-

ков лишает суд не обвиняемого, но свидетеля, так как нет гарантии, что

не найдется человек, который, выслушав его путаный бред, сможет разоб-

раться в истинном течении событий. Другое дело, принял ли суд во внима-

ние показания Смердякова? Ведь, что ни говори, а Смердяков психически

больной человек, то есть человек с ограниченной ответственностью. Думаю,

что не принял.

Я слушал Холмса, а на языке уже вертелся вопрос. Когда Холмс умолк, я

вскричал в возбуждении:

- Но кто же тогда убийца?

- Римляне вопрошали: "Кому это выгодно?" Послушаемся их и определим

побудительный мотив. Очевидно, что мотив этот - деньги. В сущности, в

романе фигурируют две суммы, каждая из которых могла стать потенциальной

причиной смерти Федора Карамазова: 3000 рублей, предназначенные Федором

Павловичем Грушеньке, и 120 000 рублей - наследство, которое в случае

смерти отца получат братья Карамазовы. 3000 рублей. Кого они могли заин-

тересовать? Смердякова. Эта сумма вкупе с теми деньгами, которые он на-

деялся получить от Ивана Карамазова, должна была дать ему возможность

уехать в Париж. Иначе говоря, обладая этими деньгами, он мог реализовать

свою мечту. Но Смердяков не убивал, не так ли?

Я согласно кивнул головой. Холмс не заметил этого, было видно, что он

сам увлекся своими рассуждениями.

- Кто еще? - спросил он и сам же ответил: - Дмитрий, средний брат.

Ему эти три тысячи были необходимы, чтобы погасить часть своего долга

Катерине Ивановне и тем самым обрести уверенность, что он еще не совсем

пропащий человек. Однако, и мы это можем смело утверждать, Дмитрий отца

не убивал. Повествование о действиях Мити той ночью ведет автор, а ему

мы обязаны верить. Итак, делаем вывод: 3000 рублей не являются причиной

убийства.

- Наследство, - прошептал я.

- Да, наследство! - торжественно произнес Холмс. - 120000 рублей, ог-

ромные деньги. Кто наследует состояние Федора Павловича? Иван, Дмитрий,

Алеша. Братья Карамазовы. Дмитрий не убивал, это мы уже выяснили. Оста-

ются Иван и Алеша. Алеша и Иван. Кто из них?

Холмс оторвал глаза от пляшущих в камине язычков пламени и посмотрел

на меня. Мне стало жутко.

- Так кто же из них? - повторил он, выдержал паузу и сказал: - Хоро-

шо. Проанализируем действия двух кандидатов в отцеубийцы. Иван. Мог ли

он совершить убийство? Мог. Правда, он говорит Смердякову, что уезжает в

Чермашню, тем самым развязывая тому руки, давая, в сущности, согласие на

убийство отца. Именно так трактует Смердяков слова Ивана, именно так и

было в действительности. Уезжать-то Иван уезжает, но пребывает ли там

неотлучно все время? Указания на это, кроме его собственных слов, в ро-

мане нет. Почему не допустить, если предположить противоположное, что

каждую ночь Иван наведывается в сад отца, чтобы воочию убедиться, что

Смердяков приведет в исполнение то, что он, Иван, внушил лакею? Да, та-

кое допущение возможно. Как развиваются в таком случае события?.. Иван

видит Дмитрия, видит, как тот бьет по голове Григория и... убегаете. В

комнате мечется Федор Павлович. Смердякова нет. План Ивана рушится, и он

решает воспользоваться удобным случаем. Он проникает в дом и убивает от-

ца. В последнее мгновение успев скрыться в саду, он видит Смердякова,

понимает, что тот не в себе, наблюдает за его поведением в доме - это

ему позволяет настежь открытое окно, - решает тяжесть преступления пере-

ложить либо на его плечи, либо на плечи Дмитрия. На чьи именно, покажет

будущее, но, разумеется, Иван, с его аналитическим умом, предпочел бы

видеть на скамье подсудимых брата, нежели лакея: брат, будучи осужден,

лишится права на наследство, и тем самым доля Ивана возрастет на 20 000

рублей. Именно поэтому даже во время разговора со Смердяковым, их пос-

леднего разговора, в котором Смердяков признается в убийстве Федора Пав-

ловича, Иван не хочет верить его словам - 20 000 ускользают из его рук.

- Убийца он! - воскликнул я.

- Вы, как всегда, торопитесь с выводами, Уотсон, - невозмутимо заме-

тил Холмс. - При внешней цельности, логичности нарисованная мною картина

не выдерживает никакой критики. Вспомните: Иван, говоря об убийстве,

прежде всего решал идею в принципе, идею права на убийство, идею целесо-

образности уничтожения зла, которое олицетворяет для него Федор Павлович

Карамазов, его отец. Конечно, мы понимаем, что разговором у калитки Иван

не только наводил Смердякова на мысль, но впрямую подталкивал того к

убийству Карамазова-старшего, хотя, надо отметить, и не говорил прямо:

"Пойди и убей!" Но именно этот приказ звучит в подтексте его слов. А по-

тому Иван, если согласиться с тем, что убил Смердяков, является истинным

виновником преступления. Но Смердяков не убивал. Возникает вопрос: "Мог

ли убить Иван?" Действительно, мог ли он перейти, так сказать, от слов к

делу? Выше я уже ответил на этот вопрос, и ответил положительно. Но от-

вет мой опирался исключительно на географию и время, я имею в виду

отъезд Ивана в Чермашню, и никоим образом не затрагивал психологический

аспект. Не забывайте, Иван человек трезвомыслящий, лихорадочное возбуж-

дение, которое в конце концов приводит его к безумий, настигает старшего

из братьев уже после смерти отца. Мог ли такой человек поднять брошенный

Дмитрием пестик и хладнокровно размозжить череп родному отцу? Мог ли,

понимая, что если ему не удастся ввести в заблуждение следствие, то

двадцать лет каторги ему обеспечено? Сомнительно, Уотсон, сомнительно!

Не мне вам говорить, какой глубины пропасть разделяет слово и поступок.

К тому же, опираясь на собственный опыт в расследовании преступлений,

должен заметить, что человек, без конца рассуждающий об убийстве, как

правило, никого не убивает; напротив, человек, планирующий убийство, не

говорит о нем на каждом углу - он не может не понимать, что в таком слу-

чае подозрения падут прежде всего на него самого. Это, кстати, подтверж-

дает тот факт, что чиновник Перхотин, расследующий убийство, сразу же

главным подозреваемым делает Дмитрия, который был весьма несдер

жан в изъявлении своих чувств к отцу. Но угрозы Дмитрия, как и теоре-

тические рассуждения Ивана, не свидетельствуют об их вине, как раз нао-

борот, они доказывают их невиновность. И последнее. Вспомните, Уотсон,

действия Ивана после возвращения в Ско-то-при-го-ньевск. Черт побери! -

не выдержал Холмс. - Названия городов у русских так же труднопроизноси-

мы, как их фамилии. Однако я отвлекся... Итак, вспомните действия Ивана,

подчеркиваю, действия, а не слова, в правдивости которых при желании

можно усомниться. Его визиты к Катерине Ивановне, первый и второй приход

к Смердякову, короткий разговор с Алешей - все это доказывает, что он не

только не убивал отца, но убежден, что убил Дмитрий. Помимо прочего, и

авторский голос Достоевского уверяет нас в этом. А теперь резюме: как и

Смердяков, Иван мысленно убивал отца, и не раз, но Иван невиновен, хотя,

поверив лакею, приходит к осознанию своей вины и перед отцом, и, в

большей степени, перед безвинно арестованным Дмитрием; как результат,

железный характер Ивана ломается, и рассудок его погружается во мрак по-

мешательства. "Прощайте, прежний смелый человек!" - вот последние слова

Смердякова, адресуемые Ивану.

Холмс замолчал. Меня колотил озноб. Я сказал, запинаясь:

- Но тогда... Но это невозможно! Вы отдаете себе отчет в этом?!

- Почему? - Шерлок Холмс коротко взглянул на меня и тут же отвел гла-

за. - Помилуйте, Уотсон, почему вы так уверены в невиновности Алеши?

- Алеша - средоточие всего лучшего, что есть в людях. - Я был так

возмущен диким, кошмарным предположением Холмса, хуже того, его уверен-

ностью и его спокойствием, что не посчитал нужным скрывать своего отно-

шения к его словам. - Я, как и вы, Холмс, принадлежу к английской церк-

ви, а потому мне чуждо учение гуманного православия, противостоящее за-

костенелости православия официального, однако младший Карамазов как но-

ситель этого учения мне импонирует. Более того, многое, что говорит Але-

ша, созвучно моим мыслям и убеждениям. Какой верой, каким сознанием

собственной правоты проникнуты его слова у камня в эпилоге романа!

Сколько доброты в его призыве к сгрудившимся вокруг него мальчикам? Ка-

кая кротость!

- И этой кротостью, этим смирением, - перебил меня Холмс, - продикто-

ван его возглас: "Расстрелять!"

Я ошеломленно смотрел на Холмса и чувствовал, что задыхаюсь.

- Не забывайте об этом крике души, - продолжал Шерлок Холмс. - Когда

Иван поведал младшему брату историю о мальчике, затравленном собаками,

тот ни секунды не колебался в определении наказания, отбросив в сторону

свои религиозные воззрения.

- Любой на его месте сказал бы то же самое! - убежденно заявил я.

- Не думаю.

- Вы циник, Холмс.

- Я реалист, Уотсон. Алеша в вашем представлении человек, по сути,

являющийся идеалом. И вы не желаете разрушать сложившийся образ, не же-

лаете видеть в нем, в его поведении и словах каких бы то ни было

изъянов. Но их вижу я. И допускаю, что, произнеся свой приговор, Алеша

показал на мгновение свое истинное лицо, скрытое до поры под маской бла-

гочестия. Прав Алеша, правы вы, что поступок неведомого помещика заслу-

живает самой суровой кары. Но дело не в этом, Алеша мог - понимаете,

Уотсон, мог! - вынести приговор человеку, даже если того правильнее наз-

вать зверем.

Дорогой Уотсон, я убежден, что зло и добро равно существуют в челове-

ке, находясь в постоянной непримиримой борьбе. И Алеша не исключение.

Пока рядом был отец Зосима, в душе Алеши брало верх добро. Но почему не

допустить, что слова Ивана о ненужности, вредности существования злых и

порочных людей возымели на Алешу столь же разрушительное действие, что и

на Смердякова? Почему не предположить, что, впитав в себя слова старшего

брата, Алеша сделал тот шаг, разделяющий замысел и его исполнение, на

который был не способен Иван? Вспомните, что пишет Достоевский о

чувствах Алеши в ночь после смерти старца: "Но с каждым мгновением он

чувствовал явно и как бы осязательно, как что-то твердое и незыблемое,

как этот свод небесный, сходило в душу его. Какая-то как бы идея воцаря-

лась в уме его - и уже на всю жизнь и на веки веков". Не тогда ли, у

гроба иеромонаха, единственного, кто в представлении Алеши воплощал доб-

ро и свет, принимает Карамазов-младший решение расквитаться с отцом за

то зло, что он причинил людям.

Холмс опустил свою худую руку на гриф скрипки и тонкими, нервными

пальцами принялся пощипывать струны.

- В случае смерти отца, - сказал Холмс, помолчав, - Алеша становился

обладателем целого состояния. Нужны ли ему деньги? А почему - нет? Эти

деньги он сможет потратить на претворение в жизнь заповедей отца Зосимы,

например, заняться воспитанием и оплатить учебу того же Илюшеньки, семья

которого влачит полунищенское существование, Коли Красоткина, Смурова,

тех мальчиков, в которых он, да и Достоевский, видит будущее России. Так

что, Уотсон, отдавая должное Алеше, надо признать, что он имел основания

желать смерти своему отцу!

Где он находился в ту ночь, мы не знаем. А что, если в саду отца? Как

и все, он знал об угрозах Дмитрия. Хотел ли он остановить брата? Вряд

ли. Скорее, он хотел стать свидетелем свершения акта возмездия, как ему,

по-видимому, представлялось убийство отца. Итак, Алеша в саду. Он видит

Дмитрия, стоящего под окном с пестиком в руках. Появляется Григорий и

падает наземь, сраженный ударом. Дмитрий бросает пестик и сломя голову

бежит прочь. Алеша в растерянности. Очевидно, что он не собирался уби-

вать отца, надеясь, что Божья кара придет от руки среднего брата, но с

бегством Дмитрия он становится перед выбором: стать самому орудием Божи-

им или оставить зло торжествующим. Он выбирает первое, к тому же он в

относительной безопасности - Григорий жив и покажет на Дмитрия. Алеша

убивает отца, который, конечно же, открывает младшему сыну дверь, потому

что если и доверяет кому-нибудь помимо Смердякова, то только Алеше. За-

тем Алеша оставляет на тропинке окровавленный пестик и исчезает в темно-

те. Убийство совершено. Подозрения, как и предполагал Алеша, падают на

Дмитрия. К чему же мы приходим? Алеша становится богатым, очень богатым

человеком: Дмитрий лишается права на наследство, потому что арестован и

осужден, доля Ивана тоже переходит Алеше, поскольку сумасшедшие, как

вам, Уотсон, конечно, известно, лишаются права наследования - все 120

000 рублей достаются младшему из братьев! Жаль ли ему Ивана и Дмитрия?

Едва ли. Если вдуматься, они вполне подпадают под категорию "ненужных,

вредных" людей. Почему, вынеся приговор "Расстрелять!", Алеша должен

быть менее принципиален по отношению к своим братьям, которые если и

лучше негодяя, обрекшего на ужасную смерть несчастного ребенка, то не-

намного, являясь, по сути, людьми никчемными, суетными, лишенными цели и

веры. Нет, ему не жаль их. А если поступки в месяцы, последовавшие за

убийством, не более чем стремление отвести от себя возможные подозрения?

Впрочем, причин для волнения у него нет. Вот как описывает его автор:

"...он сбросил подрясник и носил теперь прекрасно сшитый сюртук, мяг

кую круглую шляпу и коротко обстриженные волосы. Все это очень его

скрасило, и смотрел он совсем красавчиком. Миловидное лицо его имело

всегда веселый вид, но веселость эта была какая-то тихая и спокойная".

Завидное спокойствие, не правда ли, Уотсон? Обратите внимание, поворот

событий избавил его от лжи и от связанных с ней угрызений совести: он

искренен, уверяя всех, что Дмитрий невиновен.

Холмс принялся раскуривать трубку.

Взял свою трубку и я. Крепкий "морской" табак не помог мне разоб-

раться в переплетении фактов, предположений, догадок, которые обрушил на

мою бедную голову Шерлок Холмс.

- Однако, истины ради, - вмешался в мои беспорядочные мысли голос

Холмса, - надо признать, что многое в романе противоречит версии, что

убийца - Алеша. Я мог бы привести ряд доказательств его невиновности, но

ограничусь тем, что заверю вас в их серьезности, можно сказать, неопро-

вержимости.

Я растерянно посмотрел на Холмса:

- Но кто же тогда убийца?

- Может быть, права госпожа Хохлакова, и убийство совершил Григорий.

- Но ему-то зачем?!

- Слуга, "маленький человек", что мы о нем знаем? Ущемленное чувство

личности, попранное человеческое достоинство - все это могло породить в

его душе ненависть к самодуру и хаму, каким был Карамазов-старший. Хотя,

возможно, ничего этого и не было, но рана, нанесенная Дмитрием, лишила

Григория рассудка, и, странным образом видоизменившись, боль, страх,

гнев обратились против ничего не подозревающего Федора Павловича. Други-

ми словами, убийство было немотивировано и совершено в состоянии аффек-

та. Не исключено, что именно так и было на самом деле. Кто знает... Я

ахнул.

- Так вы не знаете, кто убил?

- Разумеется, нет! - сказал Холмс и тут же добавил, лукаво прищурив-

шись: - Зато это известно вам, Уотсон.

- Мне?!

- Конечно! На мой вопрос об убийце вы незамедлительно дали ответ -

Смердяков. Я не вижу достаточно весомых причин, чтобы вы отказывались от

первоначального мнения.

- Позвольте, Холмс, но вы же доказывали...

- Мой дорогой Уотсон, менее всего я стремился доказывать чью-то вину,

я лишь хотел наглядно показать, что сюжет романа несовершенен, поскольку

в ряде случаев нарушены причинно-следственные связи. И ничего больше!

Теперь я понимаю, что напрасно сделал это, невольно поставив под сомне-

ние достоинство романа, но, поверьте, я и в мыслях не держал этого! И

обещаю вам, Уотсон, что постараюсь поскорее забыть эту, возможно, заме-

чательную книгу, которая окончательно убедила меня, что я все-таки ниче-

го не понимаю в литературе, и в будущем анализировать поступки живых лю-

дей, а не литературных персонажей. Однако вижу, что утомил вас. Ну что

ж, предугадывая вашу просьбу, я сыграю "Песни" Мендельсона.

Холмс поднял скрипку, взмахнул смычком, и наша уютная квартира в доме

» 221-6 по Бейкер-стрит наполнилась чарующими звуками музыки.

1 Летом 1862 года Достоевский выехал за границу, побывал в Лондоне,

где посетил Герцена. - Прим. пер.

2 В "Записках мертвого дома" (1860 - 1862) Достоевский рассказывает о

встреченном им в омском остроге Дмитрии Ильинском, несправедливо обви-

ненном и осужденном за отцеубийство, которое, как выяснилось много лет

спустя, совершил его младший брат. Исследователи творчества Ф. М. Досто-

евского утверждают, что Дмитрий Ильинский послужил прототипом Дмитрия

Карамазова. - Прим. пер.

3 Суд присяжных был введен в России по судебной реформе 1864 года.

Действие романа происходит летом и осенью 1866 года. -Прим. пер.

     Союз рыжих

Это было осенью прошлого года. У Шерлока Холмса сидел

какой-то пожилой джентльмен, очень полный, огненно-рыжий. Я

хотел было войти, но увидел, что оба они увлечены разговором, и

поспешил удалиться. Однако Холмс втащил меня в комнату и закрыл

за мной дверь.

-- Вы пришли как нельзя более кстати, мой дорогой Уотсон,

-- приветливо проговорил он.

-- Я боялся вам помешать. Мне показалось, что вы заняты.

-- Да, я занят. И даже очень.

-- Не лучше ли мне подождать в другой комнате?

-- Нет, нет... Мистер Уилсон, -- сказал он, обращаясь к

толстяку, -- этот джентльмен не раз оказывал мне дружескую

помощь во многих моих наиболее удачных исследованиях. Не

сомневаюсь, что и в вашем деле он будет мне очень полезен.

Толстяк привстал со стула и кивнул мне головой; его

маленькие, заплывшие жиром глазки пытливо оглядели меня.

-- Садитесь сюда, на диван, -- сказал Холмс.

Он опустился в кресло и, как всегда в минуты задумчивости,

сложил концы пальцев обеих рук вместе.

-- Я знаю, мой дорогой Уотсон, -- сказал он, -- что вы

разделяете мою любовь ко всему необычному, ко всему, что

нарушает однообразие нашей будничной жизни. Если бы у вас не

было этой любви к необыкновенным событиям, вы не стали бы с

таким энтузиазмом записывать скромные мои приключения... причем

по совести должен сказать, что иные из ваших рассказов

изображают мою деятельность в несколько приукрашенном виде.

-- Право же, ваши приключения всегда казались мне такими

интересными, -- возразил я.

-- Не далее, как вчера, я, помнится, говорил вам, что

самая смелая фантазия не в силах представить себе тех

необычайных и диковинных случаев, какие встречаются в обыденной

жизни.

-- Я тогда же ответил вам, что позволяю себе усомниться в

правильности вашего мнения.

-- И тем не менее, доктор, вам придется признать, что я

прав, ибо в противном случае я обрушу на вас такое множество

удивительных фактов, что вы будете вынуждены согласиться со

мной. Вот хотя бы та история, которую мне сейчас рассказал

мистер Джабез Уилсон. Обстановка, где она произошла, совершенно

заурядная и будничная, а между тем мне сдается, что за всю свою

жизнь я не слыхал более чудесной истории... Будьте добры,

мистер Уилсон, повторите свой рассказ. Я прошу вас об этом не

только для того, чтобы мой друг, доктор Уотсон, выслушал

рассказ с начала до конца, но и для того, чтобы мне самому не

упустить ни малейшей подробности. Обычно, едва мне начинают

рассказывать какой-нибудь случай, тысячи подобных же случаев

возникают в моей памяти. Но на этот раз я вынужден признать,

что ничего похожего я никогда не слыхал.

Толстый клиент с некоторой гордостью выпятил грудь,

вытащил из внутреннего кармана пальто грязную, скомканную

газету и разложил ее у себя на коленях. Пока он, вытянув шею,

пробегал глазами столбцы объявлений, я внимательно разглядывал

его и пытался, подражая Шерлоку Холмсу, угадать по его одежде и

внешности, кто он такой.

К сожалению, мои наблюдения не дали почти никаких

результатов. Сразу можно было заметить, что наш посетитель --

самый заурядный мелкий лавочник, самодовольный, тупой и

медлительный. Брюки у него были мешковатые, серые, в клетку.

Его не слишком опрятный черный сюртук был расстегнут, а на

темном жилете красовалась массивная цепь накладного золота, на

которой в качестве брелока болтался просверленный насквозь

четырехугольный кусочек какого-то металла. Его поношенный

цилиндр и выцветшее бурое пальто со сморщенным бархатным

воротником были брошены тут же на стуле. Одним словом, сколько

я ни разглядывал этого человека, я не видел в нем ничего

примечательного, кроме пламенно-рыжих волос. Было ясно, что он

крайне озадачен каким-то неприятным событием.

От проницательного взора Шерлока Холмса не ускользнуло мое

занятие.

-- Конечно, для всякого ясно, -- сказал он с улыбкой, --

что наш гость одно время занимался физическим трудом, что он

нюхает табак, что он франкмасон1, что он был в Китае и что за

последние месяцы ему приходилось много писать. Кроме этих

очевидных фактов, я не мог отгадать ничего.

Мистер Джабез Уилсон вскочил с кресла и, не отрывая

указательного пальца от газеты, уставился на моего приятеля.

-- Каким образом, мистер Холмс, могли вы все это узнать?

-- спросил он. -- Откуда вы знаете, например, что я занимался

физическим трудом? Да, действительно, я начал свою карьеру

корабельным плотником.

-- Ваши руки рассказали мне об этом, мой дорогой сэр. Ваша

правая рука больше левой. Вы работали ею, и мускулы на ней

сильнее развиты.

-- А нюханье табаку? А франкмасонство?

-- О франкмасонстве догадаться нетрудно, так как вы,

вопреки строгому уставу вашего общества, носите запонку с

изображением дуги и окружности2.

-- Ах да! Я и забыл про нее... Но как вы отгадали, что мне

приходилось много писать?

-- О чем ином может свидетельствовать ваш лоснящийся

правый рукав и протертое до гладкости сукно на левом рукаве

возле локтя!

-- А Китай?

-- Только в Китае могла быть вытатуирована та рыбка, что

красуется на вашем правом запястье. Я изучил татуировки, и мне

приходилось даже писать о них научные статьи. Обычай окрашивать

рыбью чешую нежно-розовым цветом свойствен одному лишь Китаю.

Увидев китайскую монетку на цепочке ваших часов, я окончательно

убедился, что вы были в Китае.

Мистер Джабез Уилсон громко расхохотался.

-- Вот оно что! -- сказал он.-- Я сначала подумал, что вы

бог знает какими мудреными способами отгадываете, а,

оказывается, это так просто.

-- Я думаю, Уотсон, -- сказал Холмс, -- что совершил

ошибку, объяснив, каким образом я пришел к моим выводам. Как

вам известно, "Omne ignotum pro magnifico"3, и моей скромной

славе грозит крушение, если я буду так откровенен... Вы нашли

объявление, мистер Уилсон ?

-- Нашел, -- ответил тот, держа толстый красный палец в

центре газетного столбца. -- Вот оно. С этого все и началось.

Прочтите его сами, сэр.

Я взял газету и прочел:

СОЮЗ РЫЖИХ во исполнение завещания покойного Иезекин

Хопкинса из Лебанона, Пенсильвания (США).

ОТКРЫТА новая вакансия для члена Союза Предлагается

жалованье четыре фунта стерлингов в неделю за чисто номинальную

работу. Каждый рыжий не моложе двадцати одного года,

находящийся в здравом уме и трезвой памяти, может оказаться

пригодным для этой работы. Обращаться лично к Дункану Россу в

понедельник, в одиннадцать часов, в контору Союза, Флитстрит,

Попс-корт, 7.

-- Что это, черт побери, может означать? -- воскликнул я,

дважды прочитав необычайное объявление.

Холмс беззвучно засмеялся и весь как-то съежился в кресле,

а это служило верным признаком, что он испытывает немалое

удовольствие.

-- Не слишком заурядное объявление, как по-вашему, а? --

сказал он. -- Ну, мистер Уилсон, продолжайте вашу повесть и

расскажите нам о себе, о своем доме и о том, какую роль сыграло

это объявление в вашей жизни. А вы, доктор, запишите,

пожалуйста, что это за газета и от какого числа.

-- "Утренняя хроника". 27 апреля 1890 года. Ровно два

месяца назад.

-- Отлично. Продолжайте, мистер Уилсон.

-- Как я вам уже говорил, мистер Шерлок Холмс, -- сказал

Джабез Уилсон, вытирая лоб, -- у меня есть маленькая ссудная

касса на Сэкс-Кобург-сквер, неподалеку от Сити. Дело у меня и

прежде шло неважно, а за последние два года доходов с него

хватало только на то, чтобы кое-как сводить концы с концами.

Когда-то я держал двух помощников, но теперь у меня только

один; мне трудно было бы платить и ему, но он согласился

работать на половинном жалованье, чтобы иметь возможность

изучить мое дело.

-- Как зовут этого услужливого юношу? -- спросил Шерлок

Холмс.

-- Его зовут Винсент Сполдинг, и он далеко не юноша.

Трудно сказать, сколько ему лет. Более расторопного помощника

мне не сыскать. Я отлично понимаю, что он вполне мог бы

обойтись без меня и зарабатывать вдвое больше. Но, в конце

концов, раз он доволен, зачем же я стану внушать ему мысли,

которые нанесут ущерб моим интересам?

-- В самом деле, зачем? Вам, я вижу, очень повезло: у вас

есть помощник, которому вы платите гораздо меньше, чем платят

за такую же работу другие. Не часто встречаются в наше время

такие бескорыстные служащие.

-- О, у моего помощника есть свои недостатки! -- сказал

мистер Уилсон.-- Я никогда не встречал человека, который так

страстно увлекался бы фотографией. Щелкает аппаратом, когда

нужно работать, а потом ныряет в погреб, как кролик в нору, и

проявляет пластинки. Это его главный недостаток. Но в остальном

он хороший работник.

-- Надеюсь, он и теперь еще служит у вас?

-- Да, сэр. Он да девчонка четырнадцати лет, которая

кое-как стряпает и подметает полы. Больше никого у меня нет, я

вдовец и к тому же бездетный. Мы трое живем очень тихо, сэр,

поддерживаем огонь в очаге и платим по счетам -- вот и все наши

заслуги... Это объявление выбило нас из колеи, -- продолжал

мистер Уилсон. -- Сегодня исполнилось как раз восемь недель с

того Дня, когда Сполдинг вошел в контору с этой газетой в руке

и сказал :

"Хотел бы я, мистер Уилсон, чтобы господь создал меня

рыжим".

"Почему?" -- спрашиваю я.

"Да вот, -- говорит он, -- открылась новая вакансия в

Союзе рыжих. Тому, кто займет ее, она даст недурные доходы.

Там, похоже, больше вакансий, чем кандидатов, и душеприказчики

ломают себе голову, не зная, что делать с деньгами. Если бы

волосы мои способны были изменить свой цвет, я непременно

воспользовался бы этим выгодным местом".

"Что это за Союз рыжих?" -- спросил я. -- Видите ли,

мистер Холмс, я большой домосед, и так как мне не приходится

бегать за клиентами, клиенты сами приходят ко мне, я иногда по

целым неделям не переступаю порога. Вот почему я мало знаю о

том, что делается на свете, и всегда рад услышать что-нибудь

новенькое...

"Неужели вы никогда не слыхали о Союзе рыжих?" -- спросил

Сполдинг, широко раскрыв глаза.

"Никогда".

"Это очень меня удивляет, так как вы один из тех, что

имеет право занять вакансию".

"А много ли это может дать?" -- спросил я.

"Около двухсот фунтов стерлингов в год, не больше, но

работа пустяковая и притом такая, что не мешает человеку

заниматься любым другим делом".

"Расскажите мне все, что вы знаете об этом Союзе", --

сказал я.

"Как вы видите сами, -- ответил Сполдинг, показывая мне

объявление, -- в Союзе рыжих имеется вакантное место, а вот и

адрес, по которому вы можете обратиться за справкой, если

хотите узнать все подробности. Насколько мне известно, этот

Союз был основан американским миллионером Иезекией Хопкинсом,

большим чудаком. Он сам был огненно-рыжий и сочувствовал всем

рыжим на свете. Умирая, он оставил своим душеприказчикам

огромную сумму и завещал употребить ее на облегчение участи

тех, у кого волосы ярко-рыжего цвета. Мне говорили, что этим

счастливцам платят превосходное жалованье, а работы не требуют

с них почти никакой".

"Но ведь рыжих миллионы, -- сказал я, -- и каждый пожелает

занять это вакантное место".

"Не так много, как вам кажется, -- ответил он. --

Объявление, как видите, обращено только к лондонцам и притом

лишь ко взрослым. Этот американец родился в Лондоне, прожил

здесь свою юность и хотел облагодетельствовать свой родной

город. Кроме того, насколько я слышал, в Союз рыжих не имеет

смысла обращаться тем лицам, у которых волосы светло-рыжие или

темно-рыжие, -- там требуются люди с волосами яркого,

ослепительного, огненно-рыжего цвета. Если вы хотите

воспользоваться этим предложением, мистер Уилсон, вам нужно

только пройтись до конторы Союза рыжих. Но имеет ли для вас

смысл отвлекаться от вашего основного занятия ради нескольких

сот фунтов?.."

Как вы сами изволите видеть, джентльмены, у меня настоящие

ярко-рыжие волосы огненно-красного оттенка, и мне казалось,

что, если дело дойдет до состязания рыжих, у меня, пожалуй,

будет шанс занять освободившуюся вакансию. Винсент Сполдинг,

как человек весьма сведущий в этом деле, мог принести мне

большую пользу, поэтому я распорядился закрыть ставни на весь

день и велел ему сопровождать меня в помещение Союза. Он очень

обрадовался, что сегодня ему не придется работать, и мы, закрыв

контору, отправилось по адресу, указанному в объявлении.

Я увидел зрелище, мистер Холмс, какого мне никогда больше

не придется увидеть! С севера, с юга, с востока и с запада все

люди, в волосах которых был хоть малейший оттенок рыжего цвета,

устремились в Сити. Вся Флит-стрит была забита рыжими, а

Попс-корт был похож на тачку разносчика, торгующего

апельсинами. Никогда я не думал, что в Англии столько рыжих.

Здесь были все оттенки рыжего цвета: соломенный, лимонный,

оранжевый, кирпичный, оттенок ирландских сеттеров, оттенок

желчи, оттенок глины; но, как и указал Сполдинг, голов

настоящего -- живого, яркого, огненного цвета тут было очень

немного. Все же, увидев такую толпу, я пришел в отчаяние.

Сполдинг не растерялся. Не знаю, как это ему удалось, но он

проталкивался и протискивался с таким усердием, что сумел

провести меня сквозь толпу, и мы очутились на лестнице, ведущей

в контору. По лестнице двигался двойной людской поток: одни

поднимались, полные приятных надежд, другие спускались в

унынии. Мы протискались вперед и скоро очутились в конторе...

-- Замечательно интересная с вами случилась история! --

сказал Холмс, когда его клиент замолчал, чтобы освежить свою

память понюшкой табаку. -- Пожалуйста, продолжайте.

-- В конторе не было. ничего, кроме пары деревянных

стульев и простого соснового стола, за которым сидел маленький

человечек, еще более рыжий, чем я. Он обменивался несколькими

словами с каждым из кандидатов; по мере того как они подходили

к столу, и в каждом обнаруживал какой-нибудь недостаток.

Видимо, занять эту вакансию было не так-то просто. Однако,

когда мы, в свою очередь, подошли к столу, маленький человечек

встретил меня гораздо приветливее, чем остальных кандидатов, и,

едва мы вошли, запер двери, чтобы побеседовать с нами без

посторонних.

"Это мистер Джабез Уилсон, -- сказал мой помощник; -- Он

хотел бы занять вакансию в Союзе".

"И он вполне достоин того, чтобы занять ее, -- ответил

человечек. -- Давно не случалось мне видеть такие прекрасные

волосы!"

Он отступил на шаг, склонил голову набок и глядел на мои

волосы так долго, что мне стало неловко. Затем внезапно кинулся

вперед, схватил мою руку и горячо поздравил меня.

"Было бы несправедливостью с моей стороны медлить, --

сказал он. -- Однако, надеюсь, вы простите меня, если я приму

некоторые меры предосторожности". Он вцепился в мои волосы

обеими руками и дернул так, что я взвыл от боли.

"У вас на глазах слезы, -- сказал он, отпуская меня. --

Значит, все в порядке. Извините, нам приходится быть

осторожными, потому что нас дважды обманули с помощью париков и

один раз -- с помощью краски. Я мог бы рассказать вам о таких

бесчестных проделках, которые внушили бы вам отвращение к

людям".

Он подошел к окну и крикнул во все горло, что вакансия уже

занята. Стон разочарования донесся снизу, толпа расползлась по

разным направлениям, и скоро во всей этой местности не осталось

ни одного рыжего, кроме меня и того человека, который меня

нанимал.

"Меня зовут мистер Дункан Росс, -- сказал он, -- и я тоже

получаю пенсию из того фонда, который оставил нам наш

великодушный благодетель. Вы женаты, мистер Уилсон? У вас есть

семья?"

Я ответил, что я бездетный вдовец. На лице у него

появилось выражение скорби.

"Боже мой! -- мрачно сказал он. -- Да ведь это

серьезнейшее препятствие! Как мне грустно, что вы нс. женаты!

Фонд был создан для размножения и распространения рыжих, а не

только для поддержания их жизни. Какое несчастье, что вы

оказались .холостяком!"

При этих словах мое лицо вытянулось, мистер Холмс, так как

я стал опасаться, что меня не возьмут; но, подумав, он заявил,

что все обойдется:

"Ради всякого другого мы не стали бы отступать от правил,

но человеку с такими волосами можно пойти навстречу. Когда вы

могли бы приступить к выполнению ваших новых обязанностей?"

"Это несколько затруднительно, так как я занят в другом

деле", -- сказал я.

"Не беспокойтесь об этом, мистер Уилсон! -- сказал Винсент

Сполдинг. -- С той работой я справлюсь и без вас".

"В какие часы я буду занят?" -- спросил я.

"От десяти до двух".

Так как в ссудных кассах главная работа происходит по

вечерам, мистер Холмс, особенно по четвергам и по пятницам,

накануне получки, я решил, что недурно будет заработать кое-что

в утренние часы. Тем более, что помощник мой -- человек

надежный и вполне может меня заменить, если нужно.

"Эти часы мне подходят, -- сказал я. -- А какое вы платите

жалованье?"

"Четыре фунта в неделю".

"А в чем заключается работа?".

"Работа чисто номинальная".

"Что вы называете чисто номинальной работой?"

"Все. назначенное для работы время вам придется находиться

в нашей конторе или, по крайней мере, в здании, где помещается

наша контора. Если вы хоть раз уйдете в рабочие часы, вы

потеряете службу навсегда. Завещатель особенно настаивает на

точном выполнении этого пункта. Будет считаться, что вы не

исполнили наших требований, если вы хоть раз покинете контору в

часы работы".

"Если речь идет всего о четырех часах в сутки, мне,

конечно, и в голову не придет покидать контору", -- сказал я.(/p>

"Это очень важно, -- настаивал мистер Дункан Росс. --

Потом мы никаких извинений и слушать не станем. Никакие

болезни, никакие дела не будут служить оправданием. Вы должны

находиться в конторе -- или вы теряете службу".

"А в чем все-таки заключается работа?"

"Вам придется переписывать "Британскую энциклопедию".

Первый том -- в этом шкафу. Чернила, перья, бумагу и промокашку

вы достанете сами; мы же даем вам стол и стул. Можете ли вы

приступить к работе завтра?"

"Конечно", -- ответил я.

"В таком случае, до свиданья, мистер Джабез Уилсон.

Позвольте мне еще раз поздравить вас с тем, что вам удалось

получить такое хорошее место".

Он кивнул мне. Я вышел из комнаты и отправился домой

вместе с помощником, радуясь своей необыкновенной удаче. Весь

день я размышлял об этом происшествии и к вечеру несколько упал

духом, так как мне стало казаться, что все это дело -- просто

мошенничество, хотя мне никак не удавалось отгадать, в чем

может заключаться цель подобной затеи. Казалось невероятным,

что существует такое завещание и что люди согласны платить

такие большие деньги за переписку "Британской энциклопедии".

Винсент Сполдинг изо всех сил старался подбодрить меня, но,

ложась спать, я твердо решил отказаться от этого дела. Однако

утром мне пришло в голову, что следует хотя бы сходить туда на

всякий случай. Купив на пенни чернил, захватив гусиное перо и

семь больших листов бумаги, я отправился в Попс-корт. К моему

удивлению, там все было в порядке. Я очень обрадовался. Стол

был уже приготовлен для моей работы, и мистер Дункан Росс ждал

меня. Он велел мне начать с буквы "А" и вышел; однако время от

времени он возвращался в контору, чтобы посмотреть, работаю ли

я. В два часа он попрощался со мной, похвалил меня за то, что я

успел так много переписать, и запер за мной дверь конторы.

Так шло изо дня в день, мистер Холмс. В субботу мой хозяин

выложил передо мной на стол четыре золотых соверена -- плату за

неделю. Так прошла и вторая неделя и третья. Каждое утро я

приходил туда ровно к десяти и ровно в два уходил. Мало-помалу

мистер Дункан Росс начал заходить в контору только по утрам, а

со временем и вовсе перестал туда наведываться. Тем не менее я,

понятно, не осмеливался выйти из комнаты даже на минуту, так

как не мог быть уверен, что он не придет, и не хотел рисковать

такой выгодной службой.

Прошло восемь недель; я переписал статьи об Аббатах, об

Артиллерии, об Архитектуре, об Аттике и надеялся в скором

времени перейти к букве "Б". У меня ушло очень много бумаги, и

написанное мною уже едва помещалось на полке. Но вдруг все

разом кончилось.

-- Кончилось?

-- Да, сэр. Сегодня утром. Я пошел на работу, как всегда,

к десяти часам, но дверь оказалась запертой на замок, а к двери

был прибит гвоздиком клочок картона. Вот он, читайте сами.

Он протянул нам картон величиною с листок блокнота. На

картоне было написано:

СОЮЗ РЫЖИХ РАСПУЩЕН 9 ОКТЯБРЯ 1890 ГОДА

Мы с Шерлоком Холмсом долго разглядывали и краткую эту

записку и унылое лицо Джабеза Уилсона; наконец смешная сторона

происшествия заслонила от нас все остальное: не удержавшись, мы

захохотали.

-- Не вижу здесь ничего смешного! -- крикнул наш клиент,

вскочив с кресла и покраснев до корней своих жгучих волос. --

Если вы, вместо того чтобы помочь мне, собираетесь смеяться

надо мной, я обращусь за помощью к кому-нибудь другому!

-- Нет, нет! -- воскликнул Холмс, снова усаживая его в

кресло.-- С вашим делом я не расстанусь ни за что на свете. Оно

буквально освежает мне душу своей новизной. Но в нем, простите

меня, все же есть что-то забавное... Что же предприняли вы,

найдя эту записку на дверях?

-- Я .был потрясен, сэр. Я не знал, что делать. Я обошел

соседние конторы, но там никто ничего не знал. Наконец, я

отправился к хозяину дома, живущему в нижнем этаже, и спросил

его, не может ли он сказать мне, что случилось с Союзом рыжих.

Он ответил, что никогда не слыхал о такой организации. Тогда я

спросил его, кто такой мистер Дункан Росс. Он ответил, что это

имя он слышит впервые.

"Я говорю, -- сказал я, -- о джентльмене, который снимал у

вас квартиру номер четыре".

"О рыжем?"

"Да".

"Его зовут Уильям Моррис. Он юрист, снимал у меня

помещение временно -- его постоянная контора была в ремонте.

Вчера выехал".

"Где его можно найти?"

"В его постоянной конторе. Он оставил свой адрес. Вот:

Кинг-Эдуард-стрит, 17, близ собора святого Павла".

Я отправился по этому адресу, мистер Холмс, но там

оказалась протезная мастерская; в ней никто никогда не слыхал

ни о мистере Уильяме Моррисе, ни о мистере Дункане Россе.

-- Что же вы предприняли тогда? -- спросил Холмс.

-- Я вернулся домой на Сэкс-Кобург-сквер и посоветовался

со своим помощником. Он ничем не мог мне помочь. Он сказал, что

следует подождать и что, вероятно, мне сообщат что-нибудь по

почте. Но меня это не устраивает, мистер Холмс. Я не хочу

уступать такое отличное место без боя, и, так как я слыхал, что

вы даете советы бедным людям, попавшим в трудное положение, я

отправился прямо к вам.

-- И правильно поступили, -- сказал Холмс. -- Ваш случай

-- замечательный случай, и я счастлив, что имею возможность

заняться им. Выслушав вас, я прихожу к заключению, что дело это

гораздо серьезнее, чем может показаться с первого взгляда.

-- Уж чего серьезнее! -- сказал мистер Джабез Уилсон. -- Я

лишился четырех фунтов в неделю.

-- Если говорить о вас лично, -- сказал Холмс, -- вряд ли

вы можете жаловаться на этот необычайный Союз. Напротив, вы,

насколько я понимаю, стали благодаря ему богаче фунтов на

тридцать, не говоря уже о том, что вы приобрели глубокие

познания о предметах, начинающихся на букву "А". Так что, в

сущности, вы ничего не потеряли.

-- Не спорю, все это так, сэр. Но мне хотелось бы

разыскать их, узнать, кто они такие и чего ради они сыграли со

мной эту шутку, если только это была шутка. Забава обошлась им

довольно дорого: они заплатили за нее тридцать два фунта.

-- Мы попытаемся все это выяснить. Но сначала разрешите

мне задать вам несколько вопросов, мистер Уилсон. Давно ли

служит у вас этот помощник... тот, что показал вам объявление?

-- К тому времени он служил у меня около месяца.

-- Где вы нашли его?

-- Он явился ко мне по моему объявлению в газете.

-- Только он один откликнулся на ваше объявление?

-- Нет, откликнулось человек десять.

-- Почему вы выбрали именно его?

-- Потому что он разбитной и дешевый.

-- Вас прельстила возможность платить ему половинное

жалованье?

-- Да.

-- Каков он из себя, этот Винсент Сполдинг?

-- Маленький, коренастый, очень живой. Ни одного волоска

на лице, хотя ему уже под тридцать. На лбу у него белое

пятнышко от ожога кислотой.

Холмс выпрямился. Он был очень взволнован.

-- Я так и думал! -- сказал он. -- А вы не замечали у него

в ушах дырочек для серег?

-- Заметил, сэр. Он объяснил мне, что уши ему проколола

какая-то цыганка, когда он был маленький.

-- Гм! -- произнес Холмс и откинулся на спинку кресла в

глубоком раздумье. -- Он до сих пор у вас?

-- О да, сэр, я только что видел его.

-- Он хорошо справлялся с вашими делами, когда вас не было

дома?

-- Не могу пожаловаться, сэр. Впрочем, по утрам в моей

ссудной кассе почти нечего делать.

-- Довольно, мистер Уилсон. Через день или два я буду

иметь удовольствие сообщить вам, что я думаю об этом

происшествии. Сегодня суббота... Надеюсь, в понедельник мы всё

уже будем знать.

-- Ну, Уотсон, -- сказал Холмс, когда наш посетитель ушел,

-- что вы обо всем этом думаете?

-- Ничего не думаю, -- ответил я откровенно. -- Дело это

представляется мне совершенно таинственным.

-- Общее правило таково, -- сказал Холмс, -- чем страннее

случай, тем меньше в нем оказывается таинственного. Как раз

заурядные, бесцветные преступления разгадать труднее всего,

подобно тому как труднее всего разыскать в толпе человека с

заурядными чертами лица. Но с этим случаем нужно покончить как

можно скорее.

-- Что вы собираетесь делать? -- спросил я.

-- Курить, -- ответил он. -- Эта задача как раз на три

трубки, и я прошу вас минут десять не разговаривать со мной.

Он скрючился в кресле, подняв худые колени к ястребиному

носу, и долго сидел в такой позе, закрыв глаза и выставив

вперед черную глиняную трубку, похожую на клюв какой-то

странной птицы. Я пришел к заключению, что он заснул, и сам уже

начал дремать, как вдруг он вскочил с видом человека,

принявшего твердое решение, и положил свою трубку на камин.

-- Сарасате4 играет сегодня в Сент-Джемс-холле, -- сказал

он. -- Что вы думаете об этом, Уотсон? Могут ваши пациенты

обойтись без вас в течение нескольких часов?

-- Сегодня я свободен. Моя практика отнимает у меня не

слишком много времени.

-- В таком случае, надевайте шляпу и идем. Раньше всего

мне нужно в Сити. Где-нибудь по дороге закусим.

Мы доехали в метро до Олдерсгэйта, оттуда прошли пешком до

Сэкс-Кобург-сквер, где совершились все те события, о которых

нам рассказывали утром. Сэкс-Кобург-сквер -- маленькая сонная

площадь с жалкими претензиями на аристократический стиль.

Четыре ряда грязноватых двухэтажных кирпичных домов глядят

окнами на крохотный садик, заросший сорной травой, среди

которой несколько блеклых лавровых кустов ведут тяжкую борьбу

с. насыщенным копотью воздухом. Три позолоченных шара и висящая

на углу коричневая вывеска с надписью "Джабез Уилсон",

выведенной белыми буквами, указывали, что здесь находится

предприятие нашего рыжего клиента.

Шерлок Холмс остановился перед дверью, устремил на нее

глаза, ярко блестевшие из-под полуприкрытых век. Затем он

медленно прошелся по улице, потом возвратился к углу,

внимательно вглядываясь в дома. Перед ссудной кассой он раза

три с силой стукнул тростью по мостовой, затем подошел к двери

и постучал. Дверь тотчас же распахнул расторопный, чисто

выбритый молодой человек и попросил нас войти.

-- Благодарю вас, -- сказал Холмс. -- Я хотел только

спросить, как пройти отсюда на Стрэнд.

-- Третий поворот направо, четвертый налево, -- мгновенно

ответил помощник мистера Уилсона и захлопнул дверь.

-- Ловкий малый! -- заметил Холмс, когда мы снова зашагали

по улице. -- Я считаю, что по ловкости он занимает четвертое

место в Лондоне, а по храбрости, пожалуй, даже третье. Я о нем

кое-что знаю.

-- Видимо, -- сказал я, -- помощник мистера Уилсона играет

немалую роль в этом Союзе рыжих. Уверен, вы спросили у него

дорогу лишь затем, чтобы взглянуть на него.

-- Не на него.

-- На что же?

-- На его колени.

-- И что вы увидели?

-- То, что ожидал увидеть.

-- А зачем вы стучали по камням мостовой?

-- Милейший доктор, сейчас время для наблюдений, а не для

разговоров. Мы -- разведчики в неприятельском лагере. Нам

удалось кое-что узнать о Сэкс-Кобург-сквер. Теперь обследуем

улицы, которые примыкают к ней с той стороны.

Разница между Сэкс-Кобург-сквер и тем, что мы увидели,

когда свернули за угол, была столь же велика, как разница между

картиной и ее оборотной стороной. За углом проходила одна из

главных артерий города, соединяющая Сити с севером и западом.

Эта большая улица была вся забита экипажами, движущимися двумя

потоками вправо и влево, а на тротуарах чернели рои пешеходов.

Глядя на ряды прекрасных магазинов и роскошных контор, трудно

было представить себе, что позади этих самых домов находится

такая убогая, безлюдная площадь.

-- Позвольте мне вдоволь насмотреться,-- сказал Холмс,

остановившись на углу и внимательно разглядывая каждый дом один

за другим.--Я хочу запомнить порядок зданий. Изучение Лондона

-- моя страсть... Сначала табачный магазин Мортимера, затем

газетная лавчонка, затем кобургское отделение Городского и

Пригородного банка, затем вегетарианский ресторан, затем

каретное депо Макферлена. А там уже следующий квартал... Ну,

доктор, наша работа окончена! Теперь мы можем немного

поразвлечься: бутерброд, чашка кофе и -- в страну скрипок, где

все сладость, нега и гармония, где нет рыжих клиентов,

досаждающих нам головоломками.

Мой друг страстно увлекался музыкой; он был не только

очень способный исполнитель, но и незаурядный композитор. Весь

вечер просидел он в кресле, вполне счастливый, слегка двигая

длинными тонкими пальцами в такт музыке: его мягко улыбающееся

лицо, его влажные, затуманенные глаза ничем не напоминали о

Холмсе-ищейке, о -безжалостном хитроумном Холмсе,

преследователе бандитов. Его удивительный характер слагался из

двух начал. Мне часто приходило в голову, что его потрясающая

своей точностью проницательность родилась в борьбе с

поэтической задумчивостью, составлявшей основную черту этого

человека. Он постоянно переходил от полнейшей расслабленности к

необычайной энергии. Мне хорошо было известно, с каким

бездумным спокойствием отдавался он по вечерам своим

импровизациям и нотам. Но внезапно охотничья страсть охватывала

его, свойственная ему блистательная сила мышления возрастала до

степени интуиции, и люди, незнакомые с его методом, начинали

думать, что перед ними не человек, а какое-то

сверхъестественное существо. Наблюдая за ним в Сент-Джемс-холле

и видя, с какой полнотой душа его отдается музыке, я

чувствовал, что тем, за кем он охотится, будет плохо.

-- Вы, доктор, собираетесь, конечно, идти домой,-- сказал

он, когда концерт кончился.

--- Домой, понятно.

-- А мне предстоит еще одно дело, которое отнимет у меня

три-четыре часа. Это происшествие на Кобург-сквер -- очень

серьезная штука.

-- Серьезная?

-- Там готовится крупное преступление. У меня есть все

основания думать, что мы еще успеем предотвратить его. Но все

усложняется из-за того, что сегодня суббота. Вечером мне может

понадобиться ваша помощь.

-- В котором часу?

-- Часов в десять, не раньше.

-- Ровно в десять я буду на Бейкер-стрит.

-- Отлично. Имейте в виду, доктор, что дело будет опасное.

Суньте в карман свой армейский револьвер.

Он помахал мне рукой, круто повернулся и мгновенно исчез в

толпе.

Я не считаю себя глупее других, но всегда, когда я имею

дело с Шерлоком Холмсом, меня угнетает тяжелое сознание

собственной тупости. Ведь вот я слышал то же самое, что слышал

он, я видел то же самое, что видел он, однако, судя по его

словам, он знает и понимает не только то, что случилось, но и

то, что случится, мне же все это дело по-прежнему

представляется непонятной нелепостью.

По дороге домой я снова припомнил и весь необычайный

рассказ рыжего переписчика "Британской энциклопедии", и наше

посещение Сэкс-Кобург-сквер, я те зловещие слова, которые Холмс

сказал мне при прощании. Что означает эта ночная экспедиция и

для чего нужно, чтобы я пришел вооруженным? Куда мы отправимся

с ним и что предстоит нам делать? Холмс намекнул мне, что

безбородый помощник владельца ссудной кассы весьма опасный

человек, способный на большие преступления.

Я изо всех сил пытался разгадать эти загадки, но ничего у

меня не вышло, и я решил ждать ночи, которая должна была

разъяснить мне все.

В четверть десятого я вышел из дому и, пройдя по

Гайд-парку, по Оксфорд-стрит, очутился на Бейкер-стрит. У

подъезда стояли два кэба, и, войдя в прихожую, я услышал шум

голосов. Я застал у Холмса двух человек. Холмс оживленно

разговаривал с ними. Одного из них я знал -- это был Питер

Джонс. официальный агент полиции; другой был длинный, тощий,

угрюмый мужчина в сверкающем цилиндре, в удручающе

безукоризненном фраке.

-- А, вот мы и в сборе! -- сказал Холмс, застегивая

матросскую куртку и беря с полки охотничий хлыст с тяжелой

рукоятью. -- Уотсон, вы, кажется, знакомы с мистером Джонсом из

Скотленд-Ярда? Позвольте вас представить мистеру Мерриуэзеру.

Мистер Мерриуэзер тоже примет участие в нашем ночном

приключении.

-- Как видите, доктор, мы с мистером Холмсом снова

охотимся вместе, -- сказал Джонс с обычным своим важным и

снисходительным видом. -- Наш друг -- бесценный человек. Но в

самом начале охоты ему нужна для преследования зверя помощь

старого гончего пса.

-- Боюсь, что мы подстрелим не зверя, а утку, -- угрюмо

сказал мистер Мерриуээер.

-- Можете вполне положиться на мистера Холмса, сэр, --

покровительственно проговорил агент полиции. -- У него свои

собственные любимые методы, которые, позволю себе заметить,

несколько отвлеченны и фантастичны, но тем не менее дают

отличные результаты. Нужно признать, что бывали случаи, когда

он оказывался прав, а официальная полиция ошибалась.

-- Раз уж вы так говорите, мистер Джонс, значит, все в

порядке, -- снисходительно сказал незнакомец. -- И все же,

признаться, мне жаль, что сегодня не придется сыграть мою

обычную партию в роббер. Это первый субботний вечер за двадцать

семь лет, который я проведу без карт.

-- В сегодняшней игре ставка покрупнее, чем в ваших

карточных играх, -- сказал Шерлок Холмс, -- и самая игра

увлекательнее. Ваша ставка, мистер Мерриуэзер, равна тридцати

тысячам фунтов стерлингов. А ваша ставка, Джонс, -- человек,

которого вы давно хотите поймать.

-- Джон Клей -- убийца, вор, взломщик и мошенник, --

сказал Джонс. -- Он еще молод, мистер Мерриуэзер, но это

искуснейший вор в стране: ни на кого другого я не надел бы

наручников с такой охотой, как на него. Он замечательный

человек, этот Джон Клей. Его дед был герцог, сам он учился в

Итоне и в Оксфорде5. Мозг его так же изощрен, как его пальцы, и

хотя мы на каждом шагу натыкаемся на его следы, он до сих пор

остается неуловимым. На этой неделе он обворует кого-нибудь в

Шотландии, а на следующей он уже собирает деньги на постройку

детского приюта в Коррнуэлле. Я гоняюсь за ним уже несколько

лет, а еще ни разу не видел его.

-- Сегодня ночью я буду иметь удовольствие представить его

вам. Мне тоже приходилось раза два натыкаться на подвиги

мистера Джона Клея, и я вполне согласен с вами, что он

искуснейший вор в стране... Уже одиннадцатый час, и нам пора

двигаться в путь. Вы двое поезжайте в первом кэбе, а мы с

Уотсоном поедем во втором.

Шерлок Холмс во время нашей долгой поездки был не слишком

общителен: он сидел откинувшись и насвистывал мелодии, которые

слышал сегодня на концерте. Мы колесили по бесконечной путанице

освещенных газом улиц, пока наконец не добрались до

Фаррингдон-стрит.

-- Теперь мы совсем близко, -- сказал мой приятель. --

Мерриуэзер -- директор банка и лично заинтересован во всем

деле. Джонс тоже нам пригодится. Он славный малый, хотя ничего

не смыслит в своей профессии. Впрочем, у него есть одно

несомненное достоинство: он отважен, как бульдог, и цепок, как

рак. Если уж схватит кого-нибудь своей клешней, так не

выпустит... Мы приехали. Вот и они.

Мы снова остановились на той же людной и оживленной улице,

где были утром. Расплатившись с извозчиками и следуя за

мистером Мерриуэзером, мы вошли в какой-то узкий коридор и

юркнули в боковую дверцу, которую он отпер для нас. За дверцей

оказался другой коридор, очень короткий. В конце коридора были

массивные железные двери. Открыв эти двери, мы. спустились по

каменным ступеням винтовой лестницы и подошли к еще одним

дверям, столь же внушительным. Мистер Мерриуэзер остановился,

чтобы зажечь фонарь, и повел нас по темному, пахнущему землей

коридору. Миновав еще одну дверь, мы очутились в обширном

склепе или погребе, заставленном корзинами и тяжелыми ящиками.

-- Сверху проникнуть сюда не так-то легко, -- заметит

Холмс, подняв фонарь и оглядев потолок.

-- Снизу тоже, -- сказал мистер Мерриуэзер, стукнув

тростью по плитам, которыми был выложен пол. -- Черт побери,

звук такой, будто там пустота! -- воскликнул он с изумлением.

-- Я вынужден просить вас не шуметь, -- сердито сказал

Холмс. -- Из-за вас вся наша экспедиция может закончиться

крахом. Будьте любезны, сядьте на один из этих ящиков и не

мешайте.

Важный мистер Мерриуэзер с оскорбленным видом сел на

корзину, а Холмс опустился на колени и с помощью фонаря и лупы

принялся изучать щели между плитами. Через несколько секунд,

удовлетворенный результатами своего исследования, он поднялся и

спрятал лупу в карман.

-- У нас впереди по крайней мере час, -- заметил он, --

так как они вряд ли примутся за дело прежде, чем почтенный

владелец ссудной кассы заснет. А когда он заснет, они не станут

терять ни минуты, потому что чем раньше они окончат работу, тем

больше времени у них останется для бегства... Мы находимся,

доктор, -- как вы, без сомнения, уже догадались, -- в подвалах

отделения одного из богатейших лондонских

банков. Мистер Мерриуэзер -- председатель правления банка;

он объяснит нам, что заставляет наиболее дерзких преступников

именно в настоящее время с особым вниманием относиться к этим

подвалам.

-- Мы храним здесь наше французское золото, -- шепотом

сказал директор. -- Мы уже имели ряд предупреждений, что будет

совершена попытка похитить его.

-- Ваше французское золото?

-- Да. Несколько месяцев назад нам понадобились

дополнительные средства, и мы заняли тридцать тысяч

наполеондоров у банка Франции. Но нам даже не пришлось

распаковывать эти деньги, и они до сих пор лежат в наших

подвалах. Корзина, на которой я сижу, содержит две тысячи

наполеондоров, уложенных между листами свинцовой бумаги. Редко

в одном отделении банка хранят столько золота, сколько хранится

у нас в настоящее время. Каким-то образом это стало известно

многим, и это заставляет директоров беспокоиться.

-- У них есть все основания для беспокойства, -- заметил

Холмс. -- Ну, нам пора приготовиться. Я полагаю, что в течение

ближайшего часа все будет кончено. Придется, мистер Мерриуэзер,

закрыть этот фонарь чем-нибудь темным...

-- И сидеть в темноте?

-- Боюсь, что так. Я захватил колоду карт, чтобы вы могли

сыграть свою партию в роббер, так как нас здесь четверо. Но я

вижу, что приготовления врага зашли очень далеко и что оставить

здесь свет было бы рискованно. Кроме того, нам нужно поменяться

местами. Они смелые люди и, хотя мы нападем на них внезапно,

могут причинить нам немало вреда, если мы не будем осторожны. Я

стану за этой корзиной, а вы спрячьтесь за теми. Когда я

направлю на грабителей свет, хватайте их. Если они начнут

стрельбу, Уотсон, стреляйте в них без колебания.

Я положил свой заряженный револьвер на крышку деревянного

ящика, а сам притаился за ящиком. Холмс накрыл фонарь и оставил

нас в полнейшей тьме. Запах нагретого металла напоминал нам,

что фонарь не погашен и что свет готов вспыхнуть в любое

мгновение. Мои нервы, напряженные от ожидания, были подавлены

этой внезапной тьмой, этой холодной сыростью подземелья.

-- Для бегства у них есть только один путь -- обратно,

через дом на Сэкс-Кобург-сквер, -- прошептал Холмс. -- Надеюсь,

вы сделали то, о чем я просил вас, Джонс?

-- Инспектор и два офицера ждут их у парадного входа.

-- Значит, мы заткнули все дыры. Теперь нам остается

только молчать и ждать.

Как медленно тянулось время! В сущности, прошел всего час

с четвертью, но мне казалось, что ночь уже кончилась и наверху

рассветает. Ноги у меня устали и затекли, так как я боялся

шевельнуться; нервы были натянуты. И вдруг внизу я заметил

мерцание света.

Сначала это была слабая искра, мелькнувшая в просвете

между плитами пола. Вскоре искра эта превратилась в желтую

полоску. Потом без всякого шума в полу возникло отверстие, и в

самой середине освещенного пространства появилась рука --

белая, женственная,-- которая как будто пыталась нащупать

какой-то предмет. В течение минуты эта рука с движущимися

пальцами торчала из пола. Затем она исчезла так же внезапно,

как возникла, и все опять погрузилось во тьму; лишь через

узенькую щель между двумя плитами пробивался слабый свет.

Однако через мгновение одна из широких белых плит

перевернулась с резким скрипом, и на ее месте оказалась

глубокая квадратная яма, из которой хлынул свет фонаря. Над

ямой появилось гладко выбритое мальчишеское лицо; неизвестный

зорко глянул во все стороны: две руки уперлись в края

отверстия; плечи поднялись из ямы, потом поднялось все

туловище; колено уперлось в пол. Через секунду незнакомец уже

во весь рост стоял на полу возле ямы и помогал влезть своему

товарищу, такому же маленькому и гибкому, с бледным лицом и с

вихрами ярко-рыжих волос.

-- Все в порядке,-- прошептал он.-- Стамеска и мешки у

тебя?.. Черт! Прыгай, Арчи, прыгай, а я уж за себя постою.

Шерлок Холмс схватил его за шиворот. Второй вор юркнул в

нору; Джонс пытался его задержать, но, видимо, безуспешно: я

услышал треск рвущейся материи. Свет блеснул на стволе

револьвера, но Холмс охотничьим хлыстом стегнул своего пленника

по руке, и револьвер со звоном упал на каменный пол.

-- Бесполезно, Джон Клей, -- сказал Холмс мягко. -- Вы

попались.

-- Вижу, -- ответил тот совершенно спокойно. -- Но

товарищу моему удалось ускользнуть, и вы поймали только фалду

его пиджака.

-- Три человека поджидают его за дверями, -- сказал Холмс.

-- Ах вот как! Чисто сработано! Поздравляю вас.

-- А я -- вас. Ваша выдумка насчет рыжих вполне

оригинальна и удачна.

-- Сейчас вы увидите своего приятеля, -- сказал Джонс. --

Он шибче умеет нырять в норы, чем я. А теперь я надену на вас

наручники.

-- Уберите свои грязные руки, пожалуйста! Не трогайте

меня! -- сказал ему наш пленник после того, как наручники были

надеты. -- Может быть, вам неизвестно, что во мне течет

королевская кровь. Будьте же любезны, обращаясь ко мне,

называть меня "сэр" и говорить мне "пожалуйста".

-- Отлично, -- сказал Джонс, усмехаясь. -- Пожалуйста,

сэр, поднимитесь наверх и соблаговолите сесть в кэб, который

отвезет вашу светлость в полицию.

-- Вот так-то лучше, -- спокойно сказал Джон Клей.

Величаво кивнув нам головой, он безмятежно удалился под

охраной сыщика.

-- Мистер Холмс, -- сказал Мерриуэзер, выводи нас из

кладовой, -- я, право, не знаю, как наш банк может

отблагодарить вас за эту услугу. Вам удалось предотвратить

крупнейшую кражу.

-- У меня были свои собственные счеты с мистером Джоном

Клеем, -- сказал Холмс. -- Расходы я на сегодняшнем деле понес

небольшие, и ваш банк безусловно возместит их мне, хотя, в

сущности, я уже вознагражден тем, что испытал единственное в

своем роде приключение и услышал замечательную повесть о Союзе

рыжих...

-- Видите ли, Уотсон, -- объяснил мне рано утром Шерлок

Холмс, когда мы сидели с ним на Бейкер-стрит за стаканом виски

с содовой, -- мне с самого начала было ясно, что единственной

целью этого фантастического объявления о Союзе рыжих и

переписывания "Британской энциклопедии" может быть только

удаление из дома не слишком умного владельца ссудной кассы на

несколько часов ежедневно. Способ, который они выбрали,

конечно, курьезен, однако благодаря этому способу они вполне

добились своего. Весь этот план, без сомнения, был подсказан

вдохновенному уму Клея цветом волос его сообщника. Четыре фунта

в неделю служили для Уилсона приманкой, а что значит четыре

фунта для них, если они рассчитывали получить тысячи! Они

поместили в газете объявление; один мошенник снял временно

контору, другой мошенник уговорил своего хозяина сходить туда,

и оба вместе получили возможность каждое утро пользоваться его

отсутствием. Чуть только я услышал, что помощник довольствуется

половинным жалованьем, я понял, что для этого у него есть

основательные причины.

-- Но как вы отгадали их замысел?

-- Предприятие нашего рыжего клиента -- ничтожное, во всей

его квартире нет ничего такого, ради чего стоило бы затевать

столь сложную игру. Следовательно, они имели в виду нечто

находящееся вне его квартиры. Что это может быть? Я вспомнил о

страсти помощника к фотографии, о том, что он пользуется этой

страстью, чтобы лазить зачем-то в погреб. Погреб! Вот другой

конец запутанной нити. Я подробно расспросил Уилсона об этом

таинственном помощнике и понял, что имею дело с одним из самых

хладнокровных и дерзких преступников Лондона. Он что-то делает

в погребе, что-то сложное, так как ему приходится работать там

по нескольку часов каждый день в течение двух месяцев. Что же

он может там делать? Только одно: рыть подкоп, ведущий в

какое-нибудь другое здание. Пойдя к такому выводу, я захватил

вас и отправился познакомиться с тем местом, где все это

происходит. Вы были очень удивлены, когда я стукнул тростью по

мостовой. А между тем я хотел узнать, куда прокладывается

подкоп -- перед фасадом или на задворках. Оказалось, что перед

фасадом его не было. Я позвонил. Как я и ожидал, мне открыл

помощник. У нас уже бывали с ним кое-какие стычки, но мы

никогда не видали друг друга в лицо. Да и на этот раз я в лицо

ему не посмотрел. Я хотел видеть его колени. Вы могли бы и сами

заметить, как они у него были грязны, помяты, протерты. Они

свидетельствовали о многих часах, проведенных за рытьем

подкопа. Оставалось только выяснить, куда он вел свой подкоп. Я

свернул за угол, увидел вывеску Городского и Пригородного банка

и понял, что задача решена. Когда после концерта вы отправились

домой, я поехал в Скотленд-Ярд, а оттуда к председателю

правления банка.

-- А как вы узнали, что они попытаются совершить

ограбление именно этой ночью? -- спросил я.

-- Закрыв контору Союза рыжих, они тем самым давали

понять, что больше не нуждаются в отсутствии мистера Джабеза

Уилсона, -- другими словами, их подкоп готов. Было ясно, что

они постараются воспользоваться им поскорее, так как,

во-первых, подкоп может быть обнаружен, а во-вторых, золото

может быть перевезено в другое место. Суббота им особенно

удобна, потому что она предоставляет им для бегства лишние

сутки. На основании всех этих соображений я пришел к выводу,

что попытка ограбления будет совершена, ближайшей ночью.

-- Ваши рассуждения прекрасны! -- воскликнул я в

непритворном восторге. -- Вы создали такую длинную цепь, и

каждое звено в ней безупречно.

__ Этот случай спас меня от угнетающей скуки, --

проговорил Шерлок Холмс, зевая. -- Увы, я чувствую, что скука

снова начинает одолевать меня! Вся моя жизнь -- сплошное усилие

избегнуть тоскливого однообразия наших жизненных будней.

Маленькие загадки, которые я порой разгадываю, помогают мне

достигнуть этой цели.

-- Вы истинный благодетель человечества, -- сказал я.

Холмс пожал плечами:

-- Пожалуй, я действительно приношу кое-какую пользу.

"L'homme c'est rien -- I'oeuvre c'est tout"6, как выразился

Гюстав Флобер в письме к Жорж Санд.

Примечания

1 Франкмасоны (сокр. -- масоны) -- члены тайного

религиозно-философского общества.

2 Дуга и окружность -- масонские знаки. Прежде они были

тайными, но современные масоны, нарушая старинный устав,

нередко носят их на брелоках и запонках.

3 "Все неведомое кажется нам великолепным" (лат.).

4 Сарасате (1844--1908) -- знаменитый испанский скрипач и

композитор.

5 В Итоне и Оксфорде находятся аристократические учебные

заведения.

6 "Человек -- ничто, дело -- все" (фр.).

Тайна Боскомской долины

Однажды утром, когда мы с женой завтракали, горничная

подала мне телеграмму от Шерлока Холмса:

"Не можете ли вы освободиться на два дня? Вызван на запад

Англии связи трагедией Боскомской долине. Буду рад если

присоединитесь ко мне. Воздух пейзаж великолепны. Выезжайте

Паддингтона 11.15".

-- Ты поедешь? -- ласково взглянув на меня, спросила жена.

-- Право, и сам не знаю. Сейчас у меня очень много

пациентов...

-- О, Анструзер всех их примет! Последнее время у тебя

утомленный вид. Поездка пойдет тебе на пользу. И ты всегда так

интересуешься каждым делом, за которое берется мистер Шерлок

Холмс.

Мой опыт лагерной жизни в Афганистане имел по крайней мере

то преимущество, что я стал закаленным и легким на подъем

путешественником. Вещей у меня было немного, так что я сел со

своим саквояжем в кэб гораздо раньше, чем рассчитывал, и

помчался на Паддингтонский вокзал.

Шерлок Холмс ходил вдоль платформы; его серый дорожный

костюм и суконное кепи делали его худую, высокую фигуру еще

более худой и высокой.

-- Вот чудесно, что вы пришли, Уотсон, -- сказал он. --

Совсем другое дело, когда рядом со мной человек, на которого

можно вполне положиться. Местная полиция или совсем

бездействует, или идет по ложному следу. Займите два угловых

места, а я пойду за билетами.

Мы сели в купе. Холмс принялся читать газеты, которые он

принес с собой; иногда он отрывался, чтобы записать что-то и

обдумать.

Так мы доехали до Рэдинга. Неожиданно он смял все газеты в

огромный ком и забросил его в багажную сетку.

-- Вы слышали что-нибудь об этом деле? -- спросил он.

-- Ни слова. Я несколько дней не заглядывал в газеты.

-- Лондонская печать не помещала особенно подробных

отчетов. Я только что просмотрел все последние газеты, чтобы

вникнуть в подробности. Это, кажется, один из тех несложных

случаев, которые всегда так трудны.

-- Ваши слова звучат несколько парадоксально.

-- Но это сама правда. В необычности почти всегда ключ к

разгадке тайны. Чем проще преступление, тем труднее докопаться

до истины... Как бы то ни было, в данном случае выдвинуто очень

серьезное обвинение против сына убитого.

-- Значит, это убийство?

-- Ну, так предполагают. Я ничего не берусь утверждать,

пока сам не ознакомлюсь с делом. В нескольких словах я объясню

вам положение вещей, каким оно мне представляется...

Боскомская долина -- это сельская местность вблизи Росса,

в Хирфордшире. Самый крупный землевладелец в тех краях --

мистер Джон Тэнер. Он составил себе капитал в Австралии и

несколько лет назад вернулся на родину. Одну из своих ферм,

Хазерлей, он сдал в аренду мистеру Чарлзу Маккарти, тоже

приехавшему их Австралии. Они познакомились в колониях, и

ничего странного не было в том, что, переехав на новое место,

они поселились как можно ближе друг к другу. Тэнер, правда, был

богаче, и Маккарти сделался его арендатором, но они,

по-видимому, оставались в приятельских отношениях. У Маккарти

один сын, юноша восемнадцати лет, а у Тэнера -- единственная

дочь такого же возраста, жены у обоих стариков умерли. Они,

казалось, избегали знакомства с английскими семействами и вели

уединенный образ жизни, хотя оба Маккарти любили спорт и часто

посещали скачки по соседству. Маккарти держали лакея и

горничную. У Тэнера было большое хозяйство, по крайней мере с

полдюжины слуг. Вот и все, что мне удалось разузнать об этих

семействах. Теперь о самом происшествии.

Третьего июня, то есть в прошлый понедельник, Маккарти

вышел из своего дома в Хазерлей часа в три дня и направился к

Боскомскому омуту. Это небольшое озеро, образованное

разлившимся ручьем, который протекает по Боскомской долине.

Утром он ездил в Росс и сказал своему слуге, что очень

торопится, так как в три часа у него важное свидание. С этого

свидания он не вернулся.

От фермы Хазерлей до Боскомского омута четверть мили, и,

когда он шел туда, его видели два человека. Во-первых, старуха,

имя которой не упомянуто в газетах, и, во-вторых, Уильям

Краудер, лесник мистера Тэнера. Оба эти свидетеля показали, что

мистер Маккарти шел один. Лесник добавил, что вскоре после

встречи с мистером Маккарти он увидел его сына, -- Джеймса

Маккарти. Молодой человек шел с ружьем. Лесник утверждал, что

он следовал за отцом по той же дороге. Лесник совсем было

позабыл об этой встрече, но вечером он услышал о происшедшей

трагедии и все вспомнил.

Обоих Маккарти заметили еще раз после того, как Уильям

Краудер, лесник, потерял их из виду. Боскомский омут окружен

густым лесом, все берега его заросли камышом. Дочь привратника

Боскомского имения, Пэшенс Моран, девочка лет четырнадцати,

собирала в. соседнем лесу цветы. Она заявила, что видела, у

самого озера мистера Маккарти и его сына. Было похоже, что, они

сильно ссорятся. Она слышала, как старший Маккарти грубо кричал

на сына, и видела, как последний замахнулся на своего отца,

будто хотел ударить его. Она была так напугана этой ужасной

сценой, что стремглав бросилась домой и рассказала матери) что

в лесу у омута отец и сын Маккарти затеяли ссору и что она

боится, как бы дело не дошло до драки. Едва она сказала это,

как молодой Маккарти вбежал в сторожку и сообщил, что он нашел

в лесу своего отца мертвым, и позвал привратника на помощь. Он

был сильно возбужден, без ружья, без шляпы; на правой руке его

и на рукаве были видны свежие пятна крови. Следуя за ним,

привратник подошел к мертвецу, распростертому на траве у самой

воды. Череп покойного был размозжен ударами какого-то тяжелого,

тупого оружия. Такие раны можно было нанести прикладом ружья,

принадлежавшего сыну, которое валялось в траве в нескольких

шагах от убитого. Под тяжестью этих улик молодой человек был

сразу же арестован. Во вторник следствие вынесло

предварительный приговор: "преднамеренное убийство"; в среду

Джеймс Маккарти предстал перед мировым судьей Росса, который

направил дело на рассмотрение суда присяжных. Таковы основные

факты, известные следователю и полиции.

-- Невозможно себе представить более гнусного дела, --

заметил я. -- Если когда-нибудь косвенные доказательства

изобличали преступника, так это именно в данном случае.

-- Косвенные доказательства очень обманчивы, -- задумчиво

проговорил Холмс -- Они могут совершенно ясно указывать в одном

направлении, но если вы способны разобраться в этих

доказательствах, то можете обнаружить, что на самом деле они

очень часто ведут нас не к истине, а в противоположную сторону.

Правда, сейчас дело окончательно обернулось против молодого

человека; не исключена возможность, что он и есть преступник.

Нашлись, однако, люди по соседству, и среди них мисс Тэнер,

дочь землевладельца, которые верят в его невиновность. Мисс

Тэнер пригласила Лестрейда -- может быть, вы его помните? --

для защиты подсудимого. Лестрейд, считающий защиту очень

трудной, передал ее мне, и вот два джентльмена средних лет

мчатся на запад со скоростью пятьдесят миль в час, вместо того

чтобы спокойно завтракать у себя дома.

-- Боюсь, -- сказал я, -- факты слишком убедительны, и у

вас будут очень ограниченные возможности выиграть этот процесс.

-- Ничто так не обманчиво, как слишком очевидные факты, --

ответил Холмс, смеясь. -- Кроме того, мы можем случайно

наткнуться на какие-нибудь столь же очевидные факты, которые не

оказались очевидными для мистера Лестрейда. Вы слишком хорошо

меня знаете и не подумаете, что это хвастовство. Я или

пользуюсь уликами, собранными Лестрейдом, или начисто их

отвергаю, потому что сам он совершенно не в состоянии ни

воспользоваться ими, ни даже разобраться в них. Взять хотя бы

первый пришедший в голову пример: мне совершенно ясно, что в

вашей спальне окно с правой стороны, но я далеко не уверен,

заметит ли мистер Лестрейд даже такой очевидный факт.

-- Но как, в самом деле...

-- Милый мой друг, я давно с вами знаком. Мне известна

военная аккуратность, отличающая вас. Вы бреетесь каждое утро и

в это время года -- при солнечном свете; но левая часть лица

выбрита у вас несравненно хуже правой, чем левее -- тем хуже,

доходя, наконец, до полного неряшества. Совершенно очевидно,

что эта часть лица у вас хуже освещена, чем другая. Я не могу

себе представить, чтобы человек с вашими привычками смирился с

плохо выбритой щекой, глядя в зеркало при нормальном освещении.

Я привожу это только как простой пример наблюдательности и

умения делать выводы. В этом и заключается мое ремесло, и

вполне возможно, что оно пригодится нам в предстоящем

расследовании. Имеется одна или две незначительные детали,

которые стали известны во время допроса Они заслуживают

внимания.

-- Что же это?

-- Оказывается, молодого Маккарти арестовали не сразу, а

несколько позже, когда он уже вернулся на ферму Хазерлей.

Полицейский инспектор заявил ему, что он арестован, а он

ответил, что это его ничуть не удивляет, так как он все-таки

заслуживает наказания.

Его фраза произвела должный эффект -- исчезли последние

сомнения, которые, может быть, еще имелись у следователя.

-- Это было признание! -- воскликнул я.

-- Нет, затем он заявил о полной своей невиновности.

-- После дьявольски веских улик это звучит подозрительно.

-- Наоборот, -- сказал Холмс, -- это единственный

проблеск, который я сейчас вижу среди туч. Ведь он не может не

знать, какие тяжелые подозрения падают на него. Если бы он

притворился удивленным или возмущенным при известии об аресте,

это показалось бы мне в высшей степени подозрительным, потому

что подобное удивление или негодование были бы совершенно

неискренни при сложившихся обстоятельствах. Такое поведение как

раз свидетельствовало бы о его неискренности. Его бесхитростное

поведение в минуту ареста говорит либо о его полной

невиновности, либо, наоборот, изобличает его незаурядное

самообладание и выдержку. Что же касается его ответа, что он

заслуживает ареста, это тоже вполне естественно, если

вспомнить, что он настолько забыл о своем сыновнем долге, что

нагрубил отцу и даже, как утверждает девочка -- а ее показания

очень важны,-- замахнулся на него. Его ответ, который говорит о

раскаянии и об угрызениях совести, представляется мне скорее

признаком неиспорченности, чем доказательством преступных

намерений.

Я покачал головой.

-- Многих вздернули на виселицу и без таких тяжких улик,

-- заметил я.

-- Это верно. И среди них было много невиновных.

-- Каковы же объяснения самого молодого человека?

-- Не особенно ободряющие для его защитников, хотя есть

один или два положительных пункта. Вы здесь это найдете, можете

почитать про себя.

Он достал из своей папки несколько местных хартфордширских

газет и, перегнув страницу, указал на те строки, в которых

несчастный молодой человек дает объяснения всему происшедшему.

Я уселся в углу купе и стал внимательно читать. Вот что там

было написано:

"Затем был вызван мистер Джеймс Маккарти, единственный сын

покойного. Он дал следующие показания:

-- В течение трех дней меня не было дома: я был в Бристоле

и вернулся как раз утром в прошлый понедельник, третьего числа.

Когда я приехал, отца не было дома, и горничная сказала, что он

поехал в Росс с Джоном Коббом, конюхом. Вскоре после моего

приезда я услышал скрип колес его двуколки и, выглянув из окна,

увидел, что он быстро пошел со двора, но я не знал, в каком

направлении он пойдет. Потом я взял свое ружье и решил пройтись

к Боскомскому омуту, чтобы осмотреть пустошь, где живут

кролики; пустошь расположена на противоположном берегу озера.

По пути я встретил Уильяма Краудера, лесничего, как он уже

сообщил в своих показаниях; однако он ошибается, считая, что я

догонял отца. Мне и в голову не приходило, что отец идет

впереди меня. Когда я был приблизительно в ста шагах от омута,

я услышал крик "Koy!", которым я и мой отец обычно звали друг

друга. Я сразу побежал вперед и увидел, что он стоит у самого

омута. Он, по-видимому, очень удивился, заметив меня, и спросил

довольно грубо, зачем я здесь. Разговор дошел до очень резких

выражений, чуть ли не до драки, потому что отец мой был человек

крайне вспыльчивый. Видя, что ярость его неукротима, я

предпочел уйти от него и направился к ферме Хазерлей. Не прошел

я и полутораста шагов, как услышал позади себя леденящий душу

крик, который заставил меня снова бежать назад. Я увидел

распростертого на земле отца; на голове его зияли ужасные раны,

в нем едва теплилась жизнь. Ружье выпало у меня из рук, я

приподнял голову отца, но почти в то же мгновение он умер.

Несколько минут я стоял на коленях возле убитого, потом пошел к

привратнику мистера Тэнера попросить его помощи. Дом

привратника был ближе других. Вернувшись на крик отца, я никого

не увидел возле него, и я не могу себе представить, кто мог его

убить. Его мало кто знал, потому что нрава он был несколько

замкнутого и неприветливого. Но все же, насколько мне известно,

настоящих врагов у него не было.

Следователь. Сообщил ли вам что-нибудь перед смертью ваш

отец?

Свидетель. Он пробормотал несколько слов, но я мог уловить

только что-то похожее на "крыса".

Следователь. Что это, по-вашему, значит?

Свидетель. Не имею понятия. Наверное, он бредил.

Следователь. Что послужило поводом вашей последней ссоры?

Свидетель. Я предпочел бы умолчать об этом.

Следователь. К сожалению, я вынужден настаивать на ответе.

Свидетель. Но я не могу ответить на этот вопрос. Уверяю

вас, что разговор наш не имел никакого отношения к ужасной

трагедии, которая последовала за ним.

Следователь. Это решит суд. Излишне объяснять вам, что

нежелание отвечать послужит вам во вред, когда вы предстанете

перед выездной сессией суда присяжных.

Свидетель. И все же я не стану отвечать.

Следователь. По-видимому, криком "Koy!" вы с отцом всегда

подзывали друг друга?

Свидетель. Да.

Следователь. Как же могло случиться, что он подал условный

знак до того, как вас увидел, и даже до того, как он узнал, что

вы вернулись из Бристоля?

Свидетель. (очень смущенный). Не знаю.

Присяжный заседатель. Не бросилось ли вам в глаза

что-нибудь подозрительное, когда вы прибежали на крик и нашли

отца смертельно раненным?

Свидетель. Ничего особенного.

Следователь. Что вы хотите этим сказать?

Свидетель. Я был так взволнован и напуган, когда выбежал

из лесу, что мог думать только об отце, больше ни о чем. Все же

у меня было смутное представление, что в тот момент что-то

лежало на земле слева от меня. Мне показалось: какая-то серая

одежда -- может быть, плед. Когда я встал на ноги и хотел

рассмотреть эту вещь, ее уже не было.

-- Вы полагаете, что она исчезла прежде, чем вы пошли за

помощью?

-- Да, исчезла.

-- Не можете ли вы сказать, что это было?

-- Нет, у меня просто было ощущение, что там что-то лежит.

-- Далеко от убитого?

-- Шагах в десяти.

-- А на каком расстоянии от леса?

-- Приблизительно на таком же.

-- Значит, эта вещь находилась на расстоянии менее

двадцати шагов от вас, когда она исчезла?

-- Да, но я повернулся к ней спиной.

Этим заканчивается допрос свидетеля".

-- Мне ясно, -- сказал я, взглянув на газетный столбец, --

что в конце допроса следователь совершенно беспощаден к

молодому Маккарти. Он указал, и не без основания, на

противоречия в показании о том, что отец позвал сына, не зная о

его присутствии, и также на отказ передать содержание его

разговора с отцом, затем на странное объяснение последних слов

умирающего. Все это, как заметил следователь, сильно вредит

сыну.

Холмс потянулся на удобном диване и с улыбкой сказал:

-- Вы со следователем страдаете одним и тем же

недостатком: отбрасываете все положительное, что есть в

показаниях молодого человека. Неужели вы не видите, что

приписываете ему то слишком много, то слишком мало воображения?

Слишком мало -- если он не мог придумать такой причины ссоры,

которая завоевала бы ему симпатии присяжных; и слишком много --

если он мог дойти до такой выдумки, как упоминание умирающего о

крысе и происшествие с исчезнувшей одеждой. Нет, сэр, я буду

придерживаться той точки зрения, что все, сказанное молодым

человеком, -- правда. Посмотрим, к чему приведет нас эта

гипотеза. А теперь я займусь своим карманным Петраркой. Пока мы

не прибудем на место происшествия -- об этом деле ни слова. Наш

второй завтрак в Суиндоне. Я думаю, мы приедем туда минут через

двадцать.

Было около четырех часов, когда мы, миновав прелестную

Страудскую долину и широкий сверкающий Сэверн, очутились

наконец в милом маленьком провинциальном городке Россе.

Аккуратный, похожий на хорька человечек, очень сдержанный, с

хитрыми глазками, ожидал нас на платформе. Хотя он был в

коричневом пыльнике и в сапогах, которые он считал подходящими

для сельской местности, я без труда узнал в нем Лестрейда из

Скотленд-Ярда. С ним мы доехали до "Хирфорд Армз", где нам были

оставлены комнаты.

-- Я заказал карету,-- сказал Лестрейд за чашкой чая. --

Мне известна ваша деятельная натура. Ведь вы, до тех пор не

можете успокоиться, пока не попадете на место преступления.

-- Это очень похвально с вашей стороны, -- ответил Холмс.

-- Но теперь все зависит от показаний барометра.

Лестрейд чрезвычайно удивился.

-- Я не совсем понимаю вашу мысль,-- сказал он.

-- Каковы показания барометра? Двадцать девять ветра нет,

на небе ни облачка -- дождя не будет. А у меня целая пачка

сигарет, которые надо выкурить. К тому же диван здесь

несравненно лучше обычной мерзости деревенских гостиниц. Я

думаю, что мне не удастся воспользоваться этой каретой сегодня

вечером.

Лестрейд снисходительно засмеялся.

-- Вы, конечно, уже пришли к какому-то заключению,

прочитав газетные отчеты, --сказал он.--Дело это ясное, как

день, и чем глубже вникаешь в него, тем яснее оно становится.

Но, конечно, нельзя отказать в просьбе женщине, да еще такой

очаровательной. Она слышала о вас и захотела пригласить именно

вас для защиты подсудимого, хотя я неоднократно говорил ей, что

вы не сделаете ничего, что бы не было уже давно сделано мной. О

боже! У дверей ее экипаж!

Едва он сказал это, как в комнату вбежала одна из

прелестнейших девушек, каких я когда-либо видел. Голубые глаза

сверкали, губы были слегка приоткрыты, нежный румянец заливал

щеки. Сильное волнение заставило ее забыть обычную

сдержанность.

-- О, мистер Шерлок Холмс! -- воскликнула она, переводя

взгляд с него на меня и наконец с безошибочной женской

интуицией останавливаясь на моем друге. -- Как я рада, что вы

здесь! Я приехала сказать вам это. Я уверена, что Джеймс

невиновен. Приступая к вашей работе, вы должны знать то, что

известно мне. Не допускайте сомнений ни на одну минуту. Мы с

ним дружили с раннего детства, я лучше всех знаю все его

слабости, но он так мягкосердечен, что не обидит и мухи. Всем,

кто действительно знает его, такое обвинение представляется

совершенно нелепым.

-- Надеюсь, нам удастся оправдать его, мисс Тэнер,--

сказал Шерлок Холмс. -- Поверьте, я сделаю все, что в моих

силах.

-- Но вы читали отчеты, и у вас уже есть определенное

мнение обо всем происшедшем? Не видите ли вы какого-нибудь

просвета? Уверены ли вы сами, что он невиновен?

-- Я считаю это вполне возможным.

-- Вот, наконец! -- воскликнула она, гордо поднимая голову

и вызывающе глядя на Лестрейда. -- Вы слышали? Теперь у меня

есть надежда.

Лестрейд пожал плечами.

-- Боюсь, что мой коллега слишком поспешен в своих

выводах, -- сказал он.

-- Но ведь он прав -- о, я уверена, что он прав! Джеймс не

способен на преступление. Что же касается его ссоры с отцом --

я знаю: он потому ничего не сказал следователю, что в этом была

замешана я.

-- Каким образом? -- спросил Холмс.

-- Сейчас не время что-нибудь скрывать. У Джеймса были

большие неприятности с отцом из-за меня. Отец Джеймса очень

хотел, чтобы мы поженились. Мы с Джеймсом всегда любили друг

друга, как брат и сестра, но он, конечно, еще слишком молод, не

знает жизни и... и... ну, словом, он, естественно, и думать не

хотел о женитьбе. На этой почве возникали ссоры, и, я уверена,

это была одна из таких ссор.

-- А ваш отец? -- спросил Холмс. -- Хотел ли он вашего

союза?

-- Нет, он тоже был против. Кроме отца Джеймса, этого не

хотел никто. -- Сплошной румянец залил ее свежее лицо, когда

Холмс бросил на нее один из своих испытующих взглядов.

-- Благодарю вас за эти сведения, -- сказал он. -- Могу ли

я увидеться с вашим отцом, если зайду завтра?

-- Боюсь, доктор этого не позволит.

-- Доктор?

-- Да, разве вы не знаете? Последние годы мой бедный отец

все время прихварывал, а это несчастье совсем сломило его. Он

слег, и доктор Уиллоуз говорит, что у него сильное нервное

потрясение от перенесенного горя. Мистер Маккарти был

единственным оставшимся в живых человеком, кто знал папу в

далекие времена в Виктории.

-- Хм! В Виктории? Это очень важно.

-- Да, на приисках.

-- Совершенно верно, на золотых приисках, где, как я

понимаю, мистер Тэнер и составил свой капитал?

-- Ну конечно.

-- Благодарю вас, мисс Тэнер. Вы очень помогли мне.

-- Сообщите, пожалуйста, если завтра у вас будут

какие-нибудь новости. Вы, наверное, навестите Джеймса в тюрьме?

О, если вы увидите его, мистер Холмс, скажите ему, что я

убеждена в его невиновности.

-- Непременно скажу, мисс Тэнер.

-- Я спешу домой, потому что папа серьезно болен. Я ему

нужна. Прощайте, да поможет вам бог!

Она вышла из комнаты так же поспешно, как и вошла, и мы

услыхали стук колес удаляющегося экипажа.

-- Мне стыдно за вас, Холмс, -- с достоинством сказал

Лестрейд после минутного молчания. -- Зачем вы подаете надежды,

которым не суждено оправдаться? Я не страдаю излишней

чувствительностью, но считаю, что вы поступили жестоко.

-- Кажется, я вижу путь к спасению Джеймса Маккарти, --

сказал Холмс. -- У вас есть ордер на посещение тюрьмы?

-- Да, но только для нас двоих.

-- В таком случае, я изменяю свое решение не выходить из

дома. Мы поспеем в Хирфорд, чтобы увидеть заключенного сегодня

вечером?

-- Вполне.

-- Тогда поедем! Уотсон, боюсь, вам будет скучно, но часа

через два я вернусь.

Я проводил их до станции, прошелся по улицам городка,

наконец вернулся в гостиницу, прилег на кушетку и начал читать

бульварный роман. Однако сюжет повествования был слишком

плоским по сравнению с ужасной трагедией, открывающейся перед

нами. Я заметил, что мысли мои все время возвращаются от книги

к действительности, поэтому я швырнул книжку в другой конец

комнаты и погрузился в размышления о событиях истекшего дня.

Если предположить, что показания этого несчастного молодого

человека абсолютно правдивы, то что же за дьявольщина, что за

непредвиденное и невероятное бедствие могло произойти в тот

промежуток времени, когда он отошел от своего отца, а потом

прибежал на его крики? Это было нечто ужасное, кошмарное. Что

же это могло быть? Пожалуй, мне, как врачу, дело станет яснее,

если я познакомлюсь с характером повреждений. Я позвонил и

потребовал последние номера местных газет, содержащие все

материалы следствия слово в слово.

В показаниях хирурга устанавливалось, что третья задняя

теменная кость и левая часть затылочной кости размозжены

сильным ударом тупого орудия. Я нащупал это место на своей

собственной голове. Несомненно, такой удар может быть нанесен

только сзади. Это в некоторой степени снимало подозрение с

обвиняемого, так как во время ссоры его видели стоящим лицом к

лицу с покойным. Но этому нельзя придавать большого значения,

потому что отец мог отвернуться, перед тем как его ударили.

Однако нужно сообщить Холмсу и об этом. Затем очень странным

представилось мне упоминание о крысе. Что это значит? Во всяком

случае, не бред. Человек, умирающий от внезапного удара,

никогда не бредит. Нет, вероятно, он пытался объяснить, как он

встретил свою смерть. Что же он хотел сказать? Я долго пытался

найти какое-нибудь подходящее объяснение. Вспомнил и случай с

этой серой одеждой, которую заметил молодой Маккарти. Если так

было на самом деле, значит, убийца потерял что-то, когда убегал

-- наверно, пальто,-- и у него хватило наглости вернуться и

взять его за спиной у сына, в двадцати шагах от него, когда тот

опустился на колени возле убитого. Какое сплетение

таинственного и невероятного в этом происшествии!

Меня не удивило мнение Лестрейда, но я верил в

дальновидность Холмса и не терял надежды: мне казалось, что

каждая новая деталь укрепляет его уверенность в невиновности

молодого Маккарти.

Когда вернулся Холмс, было уже совсем поздно. Он был один,

так как Лестрейд остановился в городе.

-- Барометр все еще не падает, -- заметил он, садясь. --

Только бы не было дождя, пока мы доберемся до места

происшествия! Ведь человек должен вложить в такое славное дело

все силы ума и сердца. По правде сказать, я не хотел

приниматься за работу, когда был утомлен длинной дорогой. Я

виделся с молодым Маккарти.

-- Что же вы от него узнали?

-- Ничего.

-- Дело не стало яснее?

-- Ничуть. Я был склонен думать, что ему известно имя

преступника и что он скрывает его. Но теперь я убежден -- для

него это такая же загадка, как и для всех остальных. Молодой

Маккарти не особенно умен, но очень миловиден, и мне

показалось, что он человек неиспорченный.

-- Я не одобряю его вкуса, -- заметил я, -- если это

действительно правда, что он не хотел жениться на такой

очаровательной молодой девушке, как мисс Тэнер.

-- О, под всем этим кроется пренеприятная история! Он

страстно, безумно любит ее. Но как вы думаете, что он сделал

года два назад, когда она была еще в пансионе, а сам он был

совсем подростком? Этот идиот попался в лапы одной бристольской

буфетчице и зарегистрировал свой брак с нею. Об этом никто не

подозревает, но можете себе представить, какое было для него

мучение слушать упреки, что он не делает того, за что он сам

отдал бы полжизни! Вот это-то отчаяние и охватило его, когда он

простер руки к небу в ответ на требование отца сделать

предложение мисс Тэнер. С другой стороны, у него не было

возможности защищаться, и отец его, который, как все

утверждают, был человек крутого нрава, выгнал бы его из дому

навеки, если бы узнал всю правду. Это со своей женой-буфетчицей

юноша провел в Бристоле последние три дня, а его отец не знал,

где он был. Запомните это обстоятельство, это очень важно.

Однако не было бы счастья -- несчастье помогло. Буфетчица,

узнав из газет, что ее мужа обвиняют в тяжелом преступлении и,

вероятно, скоро повесят, сразу же его бросила и призналась ему

в письме, что у нее уже давно есть другой законный муж, который

живет в Бермудских доках, и что с мистером Джеймсом Маккарти ее

на самом деле ничто не связывает. Я думаю, это известие

искупило все страдания молодого Маккарти.

-- Но если он невиновен, кто же тогда убийца?

-- Да, кто убийца? Я бы обратил ваше внимание на следующие

два обстоятельства. Первое: покойный должен был с кем-то

встретиться у омута, и этот человек не мог быть его сыном,

потому что сын уехал и не было известно, когда он вернется.

Второе: отец кричал "Коу!" еще до того, как он узнал о

возвращении сына. Это основные пункты, которые предрешают исход

процесса... А теперь давайте поговорим о творчестве Джорджа

Мередита1, если вам угодно, и оставим все второстепенные дела

до завтра.

Как и предсказывал Холмс, дождя не было; утро выдалось

яркое и безоблачное. В девять часов за нами в карете приехал

Лестрейд, и мы отправились на ферму Хазерлейи к Боскомскому

омуту.

-- Серьезные известия, -- сказал Лестрейд. -- Говорят, что

мистер Тэнер из Холла так плох, что долго не Протянет.

-- Вероятно, он очень стар? -- спросил Холмс.

-- Около шестидесяти, но он потерял в колониях здоровье и

уже очень давно серьезно болеет. Тут большую роль сыграло это

дело. Он был старым другом Маккарти и, добавлю, его истинным

благодетелем. Как мне стало известно, он даже не брал с него

арендной платы за ферму Хазерлей.

-- Вот как! Это очень интересно! -- воскликнул Холмс.

-- О да. И он помогал ему всевозможными другими способами.

Здесь все говорят о том, что мистер Тэнер был очень добр к

покойному.

-- Да что вы! А вам не показалось несколько необычным, что

этот Маккарти, человек очень небогатый, был так обязан мистеру

Тэнеру и все же поговаривал о женитьбе своего сына на дочери

Тэнера, наследнице всего состояния? Да еще таким уверенным

тоном, будто стоило только сделать предложение -- и все будет в

порядке! Это чрезвычайно странно. Ведь вам известно, что Тэнер

и слышать не хотел об их браке. Его дочь сама рассказала об

этом. Не можете ли вы сделать из всего сказанного какие-нибудь

выводы методом дедукции?

-- Мы занимались дедукцией и логическими выводами, --

сказал Лестрейд, подмигивая мне. -- Знаете ли, Холмс, если в

дальнейшем так же орудовать фактами, можно очень легко

удалиться от истины в мир догадок и фантазий.

-- Что правда, то правда, -- сдержанно ответил Холмс.-- Вы

очень плохо пользуетесь фактами.

-- Как бы то ни было, я подтвердил один факт, который

оказался очень трудным для вашего понимания, -- раздраженно

возразил Лестрейд.

-- То есть, что...

-- Что Маккарти-старший встретил свою смерть от руки

Маккарти-младшего и что все теории, отрицающие этот факт, --

просто лунные блики.

-- Ну, лунные-то блики гораздо ярче тумана! -- смеясь,

ответил Холмс.-- Если я не ошибаюсь, слева от нас ферма

Хазерлей.

-- Она самая.

Это было широко раскинувшееся комфортабельное двухэтажное,

крытое шифером здание с большими желтыми пятнами лишайника на

сером фасаде. Опущенные шторы на окнах и трубы, из которых не

шел дым, придавали дому угрюмый вид, будто кошмарное

преступление всей своей тяжестью легло на эти стены.

Мы позвонили у двери, и горничная, по требованию Холмса,

показала нам ботинки, в которых был ее хозяин, когда его убили,

и обувь сына, которую он надевал в тот день. Холмс тщательно

измерил всю обувь в семи или восьми местах, затем попросил

провести нас во двор, откуда мы пошли по извилистой тропинке,

ведущей к Боскомскому омуту.

Шерлок Холмс весь преображался, когда шел по горячему

следу. Люди, знающие бесстрастного мыслителя с Бейкер-стрит, ни

за что не узнали бы его в этот момент. Он мрачнел, лицо его

покрывалось румянцем, брови вытягивались в две жесткие черные

линии, из-под них стальным блеском сверкали глаза. Голова его

опускалась, плечи сутулились, губы плотно сжимались, на

мускулистой шее вздувались вены. Его ноздри расширялись, как у

охотника, захваченного азартом преследования. Он настолько был

поглощен стоящей перед ним задачей, что на вопросы, обращенные

к нему, или вовсе ничего не отвечал, или нетерпеливо огрызался

в ответ.

Безмолвно и быстро шел он по тропинке, пролегавшей через

лес и луга к Боскомскому омуту. Это глухое, болотистое место,

как и вся долина. На тропинке около нее, где растет низкая

трава, было видно множество следов. Холмс то спешил, то

останавливался, один раз круто повернул и сделал по лужайке

несколько шагов назад. Лестрейд и я следовали за ним, сыщик--с

видом безразличным и пренебрежительным, в то время как я

наблюдал за моим другом с большим интересом, потому что был

убежден, что каждое его действие ведет к благополучному

завершению дела.

Боскомский омут -- небольшое, шириной ярдов2 в пятьдесят,

пространство воды, окруженное зарослями камыша и расположенное

на границе фермы Хазерлей и парка богача мистера Тэнера. Над

лесом, подступающим к дальнему берегу, видны красные

остроконечные башенки, возвышающиеся над жилищем богатого

землевладельца.

Со стороны Хазерлей лес очень густой; только узкая полоска

влажной травы шагов в двадцать шириной отделяет последние

деревья от камышей, окаймляющих озеро. Лестрейд точно указал,

где нашли тело; а земля действительно была такая сырая, что я

мог ясно увидеть место, где упал убитый. Что же касается

Холмса, то по его энергичному лицу и напряженному взгляду я

видел, что он многое разглядел на затоптанной траве. Он

метался, как гончая, напавшая на след, а потом обратился к

нашему спутнику.

-- Что вы здесь делали? -- спросил он.

-- Я прочесал граблями всю лужайку. Я искал какое-нибудь

оружие или другие улики. Но как вам удалось...

-- Ну, хватит, у меня нет времени! Вы выворачиваете левую

ногу, и следы этой вашей левой ноги видны повсюду. Вас мог бы

выследить даже крот. А здесь, в камышах, следы исчезают. О, как

было бы все просто, если бы я пришел сюда до того, как это

стадо буйволов все здесь вытоптало! Здесь стояли те, кто пришел

из сторожки, они затоптали все следы вокруг убитого на шесть

или семь футов3.

Он достал лупу, лег на непромокаемый плащ, чтобы было

лучше видно, и разговаривал более с самим собой, чем с нами.

-- Вот следы молодого Маккарти. Он проходил здесь дважды и

один раз бежал так быстро, что следы каблуков почти не видны, а

остальная часть подошвы отпечаталась четко. Это подтверждает

его показания. Он побежал, когда увидел отца лежащим на земле.

Далее, здесь следы ног отца, когда он ходил взад и вперед. Что

же это? След от приклада, на который опирался сын, когда стоял

и слушал отца. А это? Ха-ха, то же это такое? Кто-то

подкрадывался на цыпочках! К тому же это квадратные, совершенно

необычные ботинки. Он пришел, ушел и снова вернулся -- на этот

раз, конечно, за своим пальто. Но откуда он пришел?

Холмс бегал туда и сюда, иногда теряя след, иногда вновь

натыкаясь на него, пока мы не очутились у самого леса, в тени

очень большой, старой березы. Холмс нашел его следы за этим

деревом и снова лег на живот. Раздался радостный возглас. Холмс

долго оставался неподвижным, переворачивал опавшие листья и

сухие сучья, собрал в конверт что-то похожее на пыль и осмотрел

сквозь лупу землю, а также, сколько мог достать, и кору дерева.

Камень с неровными краями лежал среди мха; он поднял и осмотрел

его. Затем он пошел по тропинке до самой дороги, где следы

терялись.

-- Этот камень представляет большой интерес, -- заметил

он, возвращаясь к своему обычному тону. -- Серый дом справа --

должно быть, сторожка. Я зайду к Морану, чтобы сказать ему два

слова и написать коротенькую записку. После этого мы еще успеем

добраться до гостиницы, ко второму завтраку. Вы идите к карете,

я присоединюсь к вам.

Минут через десять мы уже ехали к Россу. В руках у Холмса

все еще был камень, который он поднял в лесу.

-- Это может заинтересовать вас, Лестрейд, -- сказал он,

протягивая ему камень.-- Вот чем было совершено убийство.

-- Я не вижу на нем никаких следов.

-- Их нет.

-- Тогда как же вы это узнали?

-- Под ним росла трава. Он пролежал там всего лишь

несколько дней. Нигде вокруг не было видно места, откуда он

взят. Это имеет прямое отношение к убийству. Следов

какого-нибудь другого оружия нет.

-- А убийца?

-- Это высокий человек, левша, он хромает на правую ногу,

носит охотничьи сапоги на толстой подошве и серое пальто, курит

индийские сигары с мундштуком, в кармане у него тупой

перочинный нож. Есть еще несколько примет, но и этого

достаточно, чтобы помочь нам в наших поисках.

Лестрейд засмеялся.

-- К сожалению, я до сих пор остаюсь скептиком, -- сказал

он. -- Ваши теории очень хороши, но мы должны иметь дело с

твердолобыми британскими присяжными.

-- Ну, это мы увидим, -- ответил спокойно Холмс. -- У вас

одни методы, у меня другие... Кстати, я, может быть, сегодня с

вечерним поездом вернусь в Лондон.

-- И оставите ваше дело незаконченным?

-- Нет, законченным.

-- Но как же тайна?

-- Она разгадана.

-- Кто же преступник?

-- Джентльмен, которого я описал.

-- Но кто он?

-- Это можно очень легко узнать. Здесь не так уж много

жителей.

Лестрейд пожал плечами.

-- Я человек действия, -- сказал он,-- и никак не могу

заниматься поисками джентльмена, о котором известно только, что

он хромоногий левша. Я бы стал посмешищем всего Скотленд-Ярда.

-- Хорошо, -- спокойно ответил Холмс.-- Я предоставил вам

все возможности для разгадки этой тайны. Я ведь ничего не утаил

от вас, и вы сами могли разгадать таинственное преступление.

Вот мы и приехали. Прощайте. Перед отъездом я вам напишу.

Оставив Лестрейда возле его двери, мы направились к нашему

отелю, где нас уже ждал завтрак.

Холмс молчал, погруженный в свои мысли. Лицо его было

мрачно, как у человека, который попал в затруднительное

положение.

-- Вот послушайте, Уотсон, -- сказал он, когда убрали со

стола. -- Садитесь в это кресло, и я изложу перед вами то

немногое, что мне известно. Я не знаю, что мне делать. Я бы

хотел получить от вас совет. Закуривайте, а я сейчас начну.

-- Пожалуйста.

-- Ну вот, при изучении этого дела нас поразили два пункта

в рассказе молодого Маккарти, хотя меня они настроили в его

пользу, а вас восстановили против него. Во-первых, то, что отец

закричал "Коу1" до того, как увидел своего сына. Во-вторых, что

умирающий упомянул только о крысе. Понимаете, он пробормотал

несколько слов, но сын уловил лишь одно. Наше расследование

должно начаться с этих двух пунктов. Предположим, что все,

сказанное юношей, -- абсолютная правда.

-- А что такое "коу"?

-- Очевидно, он звал не своего сына. Он думал, что сын в

Бристоле. Сын совершенно случайно услышал этот зов. Этим Криком

"Koy!" он звал того, кто назначил ему свидание. Но "коу" ---

австралийское слово, оно в ходу только между австралийцами. Это

веское доказательство, что человек, которого Маккарти надеялся

встретить у Боскомского омута, бывал в Австралии.

-- Ну, а крыса?

Шерлок Холмс достал из кармана сложенный лист бумаги,

расправил его на столе.

-- Это карта штата Виктория, -- сказал он. -- Я

телеграфировал прошлой ночью в Бристоль, чтобы мне ее прислали.

-- Он закрыл ладонью часть карты. -- Прочтите, -- попросил он.

-- АРЭТ4,-- прочитал я.

-- А теперь? -- Он поднял руку.

-- БАЛЛАРЭТ.

-- Совершенно верно. Это и есть слово, произнесенное

умирающим, но сын уловил только последние два слога. Он пытался

назвать имя убийцы. Итак, Балларэт.

-- Это потрясающе! -- воскликнул я.

-- Это вне всяких сомнений. А теперь, как видите, круг

сужается. Наличие у преступника серого одеяния было третьим

пунктом. Исчезает полная неизвестность, и появляется некий

австралиец из Балларэта в сером пальто.

-- И в самом деле!

-- К тому же он местный житель, потому что возле омута,

кроме фермы и усадьбы, ничего нет, и посторонний вряд ли

забредет туда.

-- Конечно.

-- Затем наша сегодняшняя экспедиция. Исследуя почву, я

обнаружил незначительные улики, о которых и рассказал этому

тупоумному Лестрейду. Это касалось установления личности

преступника.

-- Но как вы их обнаружили?

-- Вам известен мой метод. Он базируется на сопоставлении

всех незначительных улик.

-- О его росте вы, разумеется, могли приблизительно судить

по длине шага. О его обуви также можно было догадаться по

следам.

-- Да, это была необыкновенная обувь.

-- А то, что он хромой?

-- Следы его правой ноги не так отчетливы, как следы

левой. На правую ногу приходится меньше веса Почему? Потому что

он прихрамывал -- он хромой.

-- А то, что он левша?

-- Вы сами были поражены характером повреждений, описанных

хирургом. Удар был внезапно нанесен сзади, но с левой стороны.

Кто же это мог сделать, как не левша? Во время разговора отца с

сыном он стоял за деревом. Он даже курил там. Я нашел пепел и

благодаря моему знанию различных сортов табака установил, что

он курил индийскую сигару. Я, как вам известно, немного

занимался этим вопросом и написал небольшую монографию о пепле

ста сорока различных сортов трубочного, сигарного и папиросного

табака. Обнаружив пепел сигары, я оглядел все вокруг и нашел

место, куда он ее бросил. То была индийская сигара,

изготовленная в Роттердаме.

-- А мундштук?

-- Я увидел, что он не брал ее в рот. Следовательно, он

курит с мундштуком. Кончик был обрезан, а не откушен, но срез

был неровный, поэтому грешил, что нож у него тупой.

-- Холмс, -- сказал я, -- вы опутали преступника сетью, из

которой он не сможет вырваться, и вы спасли жизнь ни в чем не

повинному юноше, вы просто сняли петлю с его шеи. Я вижу, где

сходятся все ваши улики. Имя убийцы...

-- Мистер Джон Тэнер,-- доложил официант, открывая дверь в

нашу гостиную и впуская посетителя.

У вошедшего была странная, совершенно необычная фигура.

Замедленная, прихрамывающая походка и опущенные плечи делали

его дряхлым, в то время как его жесткое, резко очерченное,

грубое лицо и огромные конечности говорили о том, что он

наделен необыкновенной физической силой. Его спутанная борода,

седеющие волосы и всклокоченные, нависшие над глазами брови

придавали ему гордый и властный вид. Но лицо его было

пепельно-серым, а губы и ноздри имели синеватый оттенок. Я с

первого взгляда понял, что он страдает какой-то неизлечимой,

хронической болезнью.

-- Присядьте, пожалуйста, на диван, -- мягко предложил

Холмс. -- Вы получили мою записку?

-- Да, ее принес привратник. Вы пишете, что хотите видеть

меня, дабы избежать скандала.

-- Я думаю, будет много толков, если я выступлю в суде.

-- Зачем я вам понадобился?

Тэнер посмотрел на моего приятеля. В усталых главах его

было столько отчаяния, будто он уже получил ответ на свой

вопрос.

-- Да,-- промолвил Холмс, отвечая более на взгляд его, чем

на слова.-- Это так. Мне все известно о Маккарти.

Старик закрыл лицо руками.

-- Помоги мне, господи! -- воскликнул он.-- Но я бы не

допустил гибели молодого человека! Даю вам слово, что я открыл

бы вею правду, если бы дело дошло до выездной сессии суда

присяжных...

-- Рад это слышать,-- сурово сказал Холмс.

-- Я бы уже давно все открыл, если бы не моя дорогая

девочка. Это разбило бы ее сердце, она не пережила бы моего

ареста.

-- Можно и не доводить дело до ареста,-- ответил Холмс.

-- Неужели?

-- Я неофициальное лицо. Поскольку меня пригласила ваша

дочь, я действую в ее интересах. Вы сами понимаете, что молодой

Маккарти должен быть освобожден.

-- Я скоро умру,-- сказал старый Тэнер.-- Я уже много лет

страдаю диабетом. Мой доктор сомневается, протяну я месяц или

нет. Все-таки мне легче будет умереть под своей собственной

крышей, чем в тюрьме.

Холмс встал, подошел к письменному столу, взял перо и

бумагу.

-- Рассказывайте все, как было, -- предложил он, -- а я

вкратце запишу. Вы это подпишете, а Уотсон засвидетельствует. Я

представлю ваше признание только в случае крайней

необходимости, если нужно будет спасать Маккарти. В противном

случае обещаю вам не прибегать к этой мере.

-- Хорошо,-- ответил старик.-- Скорее всего я не доживу до

выездной сессии суда, так что меня это мало волнует. Я хотел бы

только избавить Алису от такого удара. А теперь я все вам

расскажу... Тянулось это долго, но рассказать я могу очень

быстро... Вы не знали покойного Маккарти. Это был сущий дьявол,

уверяю вас. Упаси вас бог от клещей такого человека! Я был в

его тисках последние двадцать лет, он совершенно отравил мне

жизнь.

Сначала я расскажу вам, как я очутился в его власти. Это

произошло в начале шестидесятых годов на золотых приисках. Я

тогда был совсем молодым человеком, безрассудным и горячим,

готовым на любое дело. Я попал в плохую компанию, начал

выпивать. На участке моем не оказалось ни крупинки золота -- я

стал бродяжничать и сделался, как у вас говорится, рыцарем

большой дороги. Нас было шестеро, мы вели дикую, привольную

жизнь, совершали время от времени налеты на станцию,

останавливали фургоны на дорогах к приискам. Меня называли

Балларэтским Черным Джеком. Моих ребят до сих пор помнят в

колониях как банду Балларэта.

Однажды из Балларэта в Мельбурн под охраной конвоя

отправили золото. Мы устроили засаду. Золото охраняли шесть

конвоиров, нас тоже было шесть человек. Произошла жаркая

схватка. Первым залпом мы уложили четырех. Но когда мы взяли

добычу, нас осталось только трое. Я приставил дуло пистолета к

голове кучера -- это и был Маккарти. Господи, лучше бы я убил

его тогда! Но я пощадил его, хотя и заметил, что он смотрит на

меня своими маленькими злыми глазками, будто хочет запомнить

черты моего лица. Мы завладели золотом, стали богатыми людьми и

приехали в Англию, никем не заподозренные. Здесь я навсегда

расстался со своими бывшими приятелями и начал спокойную,

обеспеченную жизнь.

Я купил это имение, которое как раз продавалось в то

время, и старался принести хотя бы небольшую пользу своими

деньгами, чтобы как-то искупить прошлое. К тому же я женился, и

хотя жена моя умерла молодой, она оставила мне милую маленькую

Алису. Даже когда Алиса была совсем крошкой, ее ручонки

удерживали меня на праведном пути, как ничто в мире. Словом, я

навсегда покончил с прошлым. Все шло великолепно, пока я не

попался в руки Маккарти...

Я поехал в город по денежным делам и на Риджент-стрит

встретил Маккарти. На нем не было ни приличного пальто, ни

обуви.

"Вот мы и встретились, Джек, -- сказал он, прикасаясь к

моей руке. -- Теперь уж мы с вами больше не расстанемся. Я не

один: у меня есть сынишка, и вы должны о нас позаботиться. В

противном случае, вы знаете: Англия прекрасная страна, где чтут

законы. Кроме того, везде есть полисмены".

Вот он и поселился со своим сыном на западе, и я не мог от

них отделаться; они бесплатно живут на моей земле. У меня не

было ни покоя, ни .отдыха, ни забвения. Куда бы я ни шел, я

везде натыкался на его хитрую, ухмыляющуюся физиономию. Когда

Алиса подросла, стало еще хуже, так как он заметил, что для

меня страшнее всякой полиции, если о моем прошлом узнает дочь.

Что бы он ни захотел, он получал по первому требованию, будь то

земля, постройка или деньги, пока он не потребовал

невозможного. Он потребовал Алису. Сын его, видите ли, подрос,

моя дочь -- тоже, и, так как о моей болезни всем было известно,

ему представилось, что это великолепный шанс для его сына

завладеть всем моим состоянием. Но на этот раз я был тверд. Я и

мысли не мог допустить, что его проклятый род соединится с

моим.

Нельзя сказать, чтобы мне не нравился его сын, но в жилах

юноши текла кровь его отца, этого было достаточно. Я все же

стоял на своем. Маккарти, выведенный из себя, стал угрожать.

Мы должны были встретиться у омута, на полпути между

нашими домами, чтобы поговорить обо всем. Когда я пришел на

условленное место, я увидел, что он толкует о чем-то с сыном. Я

закурил и ждал за деревом, пока он останется один. Но по мере

того как я вслушивался в его слова, во мне закипала горечь и

злоба, я не мог больше этого вынести. Он принуждал сына

жениться на моей дочери, ничуть не заботясь о том, как она

отнесется к этому, будто речь шла об уличной девчонке.

Я чуть с ума не сошел, когда подумал, что все, чем я

дорожу, может очутиться во власти такого человека. Не лучше ли

разбить эти оковы? Я уже умирающий, доведенный до отчаяния

человек. Хотя рассудок мой ясен и силы не покинули меня, я

понимал, что моя жизнь кончена. Но мое имя и моя дочь! Я спасу

и то и другое, если заставлю Маккарти держать язык за зубами...

Я его убил, мистер Холмс... Я бы убил его снова. Я большой

грешник, но разве жизнь, полная страданий, не искупает вины? Я

все терпел, но мысль, что моя дочь попадет в ту же западню,

была невыносимы. Я убил его без угрызения совести, будто это

была отвратительная ядовитая тварь. На крик прибежал его сын,

но я успел спрятаться в, лесу, хотя мне пришлось вернуться за

пальто, которое я обронил... Это чистая правда, джентльмены,

все служилось именно так.

-- Что же, не мне судить вас, -- промолвил Холмс, когда

старик подписал свои показания. -- Думаю, нам не придется

представлять эти сведения в суд.

-- Я вам полностью доверяю, сэр! Но что вы хотите

предпринять?

-- Принимая во внимание ваше здоровье -- ничего. Вы сами

знаете, что скоро предстанете перед судом, который выше земного

суда. Я сохраню ваше признание, мне придется воспользоваться

им, если Маккарти будет осужден. Если же он будет оправдан --

ни один смертный, будете вы живы или нет, не узнает о вашей

тайне, все это останется между нами.

-- Тогда прощайте, -- торжественно сказал старик. -- Когда

настанет ваш смертный час, вам будет легче при мысли о том,

какое успокоение вы внесли в мою душу.

Шатаясь и дрожа всем своим гигантским телом, он медленно

вышел из комнаты, прихрамывая на правую ногу. 1

-- Бедные мы, бедные! -- после долгой паузы воскликнул

Холмс. -- Почему судьба играет такими жалкими, беспомощными

созданиями, как мы?

Выездная сессия суда присяжных оправдала Джеймса Маккарти

под давлением многочисленных доказательств, представленных

Холмсом. Старый Тэнер прожил месяцев семь после нашего

свидания, сейчас его уже нет в живых. Есть все основания

полагать, что Джеймс и Алиса могут спокойно жить в счастливом

браке, не думая больше о черных тучах, которые омрачали их

прошлое.

Примечания

1 Джордж Мередит (1828--1909) -- известный английский писатель.

2 Ярд-- около 0,9 метра.

3 Фут-- около 0,3 метра.

4 A rat (а рэт) -- по-английски значит "крыса".

     Три Гарридеба

Историю эту можно в равной мере назвать как трагедией, так

и комедией. В результате ее один человек лишился рассудка,

второму -- вашему покорному слуге -- досталось небольшое

"кровопускание", третий угодил за решетку. И все же у нее есть

и комическая сторона. Впрочем, судите сами.

Я могу указать точную дату случившегося, ибо все это

произошло в тот месяц, когда Холмс отказался от дворянского

звания, пожалованного ему за услуги, которые, быть может, еще

будут описаны. Пока я об этом упоминаю лишь вскользь: положение

партнера и доверенного лица вынуждает меня остерегаться

малейшей нескромности. Но, повторяю, именно этот факт позволяет

мне установить дату: самый конец июня тысяча девятьсот второго

года, вскоре после окончания Бурской войны. Холмс несколько

дней не вставал с постели, -- с ним это часто бывало. Однако в

то утро он вышел из спальни, держа в руке большой исписанный

лист бумаги; в строгих серых глазах Холмса плясали веселые

искорки.

-- Уотсон, вам предоставляется возможность недурно

заработать, -- сказал он. -- Слыхали вы такую фамилию --

Гарридеб?

Я ответил, что не слыхал.

-- Ну так вот, если сумеете откопать одного-единственного

Гарридеба, положите в карман кругленькую сумму.

-- Каким образом?

-- А, это длинная история, к тому же весьма любопытная. Мы

с вами ломали головы над множеством сложных, путаных задач, но

такой оригинальной нам, кажется, еще не попадалось. С минуты на

минуту должен явиться тот, кого нам с вами предстоит

подвергнуть допросу. До его прихода не стану ничего

рассказывать. Пока займемся самим именем.

Телефонная книга лежала на столе у меня под рукой. Я

полистал страницы, не слишком надеясь на успех, и, к своему

удивлению, туг же нашел в соответствующем месте эту странную

фамилию.

-- Есть! -- воскликнул я торжествующе. -- Вот, пожалуйста,

получайте!

Холмс взял книгу у меня из рук.

-- "Н. Гарридеб, Вест-Энд, Литл-Райдер-стрит, 136", --

прочел он вслух. -- Должен вас разочаровать, Уотсон, но это уже

известный мне Гарридеб. Видите, вот его адрес на письме. Нам

нужен второй Гарридеб, под пару первому, понимаете?

Вошла миссис Хадсон, неся на подносике визитную карточку.

Я заглянул в нее.

-- Смотрите-ка, вот и второй! -- воскликнул я в изумлении.

-- Все данные другие: "Джон Гарридеб, адвокат. США, Канзас,

Мурвилл".

Пробежав глазами карточку, Холмс улыбнулся.

-- Боюсь, Уотсон, вам придется сделать еще одну попытку.

Этот джентльмен уже участвует в игре, хотя, признаться, я не

рассчитывал увидеть его так скоро. Надеюсь, нам удастся кое-что

от него выведать.

В следующую минуту мистер Джон Гарридеб, адвокат, стоял у

нас в комнате -- коренастый, мощного сложения мужчина с гладко

выбритым круглым свежим лицом, какие часто встречаешь у

американских дельцов. Особенно примечательна была

необыкновенная, почти детская пухлость этого лица, с которого

не сходила широкая улыбка, -- создавалось впечатление, что это

еще совсем молодой человек. Но глаза у него были поразительные.

Редко случалось мне видеть пару человеческих глаз, столь явно

свидетельствующих о необычайно напряженной внутренней жизни их

обладателя, -- так они были ярки, так настороженны, так

мгновенно отражали малейшее движение мысли. Выговор у мистера

Джона Гарридеба был американский, но речь правильная, без

развязных американизмов.

-- Мистер Холмс? -- проговорил он, поочередно обводя нас

взглядом. -- А, ну да, конечно. Вас нетрудно узнать по

фотографиям, сэр, если разрешите заметтать. Вы, надо полагать,

уже получили письмо от моего тезки, мистера Натана Гарридеба?

-- Садитесь, прошу вас, -- сказал Шерлок Холмс. -- Нам

предстоит кое-что обсудить. -- Он взял со стола исписанный

лист. -- Вы, разумеется, мистер Джон Гарридеб, упоминаемый в

письме, -- мистер Джон Гарридеб из Америки. Но, позвольте, вы

ведь уже давно живете в Англии?

-- С чего вы взяли?

Мне показалось, что в выразительных глазах американца я

прочел подозрение.

-- Все, что на вас надето, -- английского производства.

Мистер Гарридеб принужденно рассмеялся.

-- Я читал про ваши фокусы, мистер Холмс, но никак не

думал, что вы станете проделывать их на мне. Как это вы

сообразили?

-- Покрой плеч вашего пиджака, носки ботинок, -- разве тут

можно ошибиться?

-- Вот уж не знал, что выгляжу таким заправским

англичанином. Да, верно. Не так давно дела вынудили меня

перебраться сюда, потому-то почт все, что на мне, куплено в

Лондоне, как вы подметили. Но время ваше, надо полагать, дорого

стоит, и мы собрались здесь не для того, чтобы обсуждать фасон

моей обуви. Как насчет того, чтобы перейти к бумаге, что у вас

в руках?

Холмс чем-то вызвал раздражение у нашего посетителя, и

пухлое его лицо в значительной степени утратило свою

приветливость.

-- Терпение, терпение, мистер Гарридеб, -- проговорил мой

друг успокаивающим тоном. -- Доктор Уотсон может вас заверить,

что мои небольшие отклонения от главного в конце концов часто

оказываются в прямой с ним связи. Но почему мистер Натан

Гарридеб не пришел вместе с вами?

-- И какого дьявола втянул он вас в наши дела? --

неожиданно вскипел американский адвокат. -- Какое, черт возьми,

имеете бы к ним касательство? Два джентльмена обсуждают личные

свои отношения, и, нате вам, одному из них вдруг зачем-то

понадобилось приглашать сыщика! Сегодня утром захожу к старику

и узнаю, какую дурацкую шутку он со мной сыграл. По этой

причине я и явился сюда. В общем, его затея мне очень не по

нутру.

-- Она не бросает никакой тени на вас, мистер Гарридеб.

Мистер Натан Гарридеб всего лишь проявил усердие для достижения

цели, одинаково важной для вас обоих, насколько я понял. Зная,

что я располагаю средствами добывать нужные сведения, он,

естественно, обратился именно ко мне.

Рассерженное лицо нашего посетителя постепенно

прояснилось.

-- Тогда дело другое, -- сказал он. -- Я, как только

узнал, что старый чудак вздумал просить подмоги у сыщика, сразу

взял у него адрес и прямо к вам. Не желаю, чтобы полиция совала

нос в наши частные дела. Но если вы действительно беретесь

разыскать необходимого нам человека, -- что ж, я не возражаю.

-- Все именно так и обстоит, -- сказал Холмс. -- А теперь,

сэр, раз уж вы здесь, мы бы хотели услышать из ваших

собственных уст перечень основных фактов. Моему другу

совершенно неизвестны подробности.

Мистер Гарридеб окинул меня не слишком дружелюбным

взглядом.

-- А зачем ему знать? -- спросил он.

-- Обычно мы работаем вместе.

-- Ну что ж, у меня нет причины держать мои дела в

секрете. Выложу вам все и как можно короче. Будь вы родом из

Канзаса, мне было бы незачем объяснять, кто такой Александр

Гамильтон Гарридеб. Он сколотил себе состояние на недвижимом

имуществе и еще спекулировал пшеницей на чикагской бирже. А

деньги тратил на одно: скупал земли по берегам Арканзас-ривер,

к западу от Форт-Доджа. Столько их накупил, что хватило бы на

любое ваше графство, -- пастбища, строевой лес, пашни, рудники

-- все, что способно приносить доллары их владельцу.

Ни родни, ни близких у Александра Гарридеба не было, я, во

всяком случае, ни об одном не слышал. Но старика прямо-таки

распирала гордость оттого, что у него такая диковинная фамилия.

Это-то нас и свело. Я тогда адвокатствовал в Топеке, и как-то

раз старик является ко мне. До чего же он обрадовался, что

встретил однофамильца! У него это стало настоящим пунктиком, и

он решил во что бы то ни стало разузнать, существуют ли еще

где-нибудь другие Гарридебы. "Сыщите мне хоть одного!" --

упрашивал он меня. Я сказал, что я человек занятой, некогда мне

рыскать по белу свету, охотиться за Гарридебами. "Ничего,

ничего, -- сказал он, -- именно этим вы и займетесь, если

выгорят у меня то, что я затеял". Я, конечно, подумал, что

старик просто дурачится, но оказалось, в словах его скрывался

очень и очень большой смысл, в чем я скоро убедился.

Года не прошло, как он, видите ли, умер и оставил

завещание такое чудное, каких в Канзасе регистрировать еще не

приходилось. Все свое состояние старик разделил на три части и

одну завещал мне на том условии, что я раздобуду еще пару

Гарридебов, -- они тоже получат наследство, каждый свою долю.

Это выходит ровнехонько по пяти миллионов на брата! Но ни один

из нас не увидит ни гроша, пока не соберется вся наша тройка

вместе.

Это было так заманчиво, что я забросил свою адвокатуру и

принялся за поиски Гарридебов. В Соединенных Штатах их нет. Я

прочесал страну, сэр, можно сказать, самым частым гребнем, но

не нашел ни одного. Тогда я двинулся в Англию. И что же? В

лондонской телефонной книге стоит это имя, Натан Гарридеб! Два

дня тому назад я зашел к нему, рассказал, как обстоит дело.

Старик один-одинешенек, вроде меня, то есть родня у него где-то

есть, но все только женщины, ни одного мужчины. А по завещанию

требуется трое мужчин. Так что, как видите, одно место еще

свободно, и если вы поможете нам его заполнить, мы готовы

оплатить ваши услуги.

-- Ну как, Уотсон, -- обратился ко мне Холмс, улыбаясь, --

не говорил ли я, что это прелюбопытная история? Я полагаю, сэр,

вам первым долгом следует поместить в газетах объявление о

розысках.

-- Уже проделано, мистер Холмс. Все попусту.

-- Нет, в самом деле, история весьма курьезная. Пожалуй,

займусь ею на досуге. Кстати, это интересно, что вы из Топеки.

Я когда-то вел переписку с одним из тамошних жителей -- его

звали доктор Лизандер Старр. В 1890 году он был мэром.

-- Славный был старик, доктор Старр. Его имя и сейчас у

нас в почете. Так вот, мистер Холмс, сдается мне, нам нужно

держать с вами связь. Что ж, будем сообщать, как подвигаются

наши поиски. Думаю, через день-два дадим о себе знать.

Заверив нас в этом, наш американский знакомец поклонился и

вышел.

Холмс раскурил трубку и некоторое время сидел молча. На

лице его блуждала странная улыбка.

-- Ну? -- спросил я наконец.

-- Любопытно, Уотсон, чрезвычайно любопытно.

-- Что именно?

Холмс вынул трубку изо рта.

-- А вот что: с какой целью этот джентльмен наплел нам

столько небылиц? Я чуть не спросил его об этом прямо: иной раз

грубая атака -- наилучшая тактика, -- но потом решил оставить

его в приятном заблуждении, пусть думает, что одурачил нас.

Человек в пиджаке английского покроя да еще с протертыми

локтями и в брюках, которые от годовалой носки лежат на коленях

мешком, оказывается, если верить письму и собственному его

заявлению, американским провинциалом, только что прибывшим в

Англию. Никаких объявлений о розысках в газетах не появлялось.

Вы знаете, я никогда их не пропускаю, они служат мне

прикрытием, когда требуется поднять дичь. Неужели я прозевал бы

подобного фазана? И никакого доктора Лизандера Старра ив Топеки

я не знаю. В общем, куда ни поверни, все сплошная фальшь.

Вероятно, он действительно американец, но почти утратил акцент,

прожив несколько лет в Лондоне. Что за всем этим скрывается,

каковы подлинные мотивы нелепых розысков людей с фамилией

Гарридеб? Да, этим субъектом следует заняться. Если он

мошенник, то, безусловно, весьма изобретательный и хитроумный.

Необходимо выяснить, может быть, и автор письма такая же дутая

личность. Позвоните-ка ему, Уотсон.

Я позвонил. На другом конце провода послышался жидкий,

дрожащий голос:

-- Да-да, говорит Натан Гарридеб. Нет ли поблизости

мистера Холмса? Я бы очень хотел с ним поговорить.

Холмс взял трубку, и я услышал обычные обрывки разговора:

-- Да, он заходил к нам. Кажется, вы не слишком хорошо его

знаете? Знакомы недавно? Всего два дня?.. Да-да, конечно,

перспективы заманчивые... Вы сегодня вечером дома? А ваш

однофамилец не обещал зайти?.. Нет? Отлично, мы придем, я как

раз хотел поболтать с вами не в его присутствии... Со мной

будет доктор Уотсон... Из вашего письма я понял, что вы редко

отлучаетесь из дому... Так, значит, мы будем у вас около шести.

Американского адвоката оповещать о том не стоит. Всего

хорошего, до скорой встречи.

Спускались чудесные весенние сумерки, и даже

Литл-Райдер-стрит, крохотная улочка, отходящая от Эджуэр-роуд

неподалеку от недоброй памяти Тайберн-Три1, дышала прелестью и

казалась совсем золотой от косых лучей заходящего солнца. Мы

нашли нужный нам дом -- приземистое, старомодное здание времени

первых Георгов; ровный кирпичный фасад его украшали лишь два

окна-фонаря на первом этаже, выступавшие глубоко вперед. Именно

на этом этаже и жил наш клиент, оба эти окна, как выяснилось,

принадлежали огромной комнате, где он проводил свои дни. Мы

подошли к двери, и Холмс обратил мое внимание на небольшую

медную дощечку, на которой стояло знакомое нам странное имя:

Гарридеб.

-- Находится здесь уже несколько лет, -- заметил Холмс,

указывая на потускневшую медь. -- Во всяком случае, этот не

самозванец. Следует учесть.

Лестница в доме была одна, общая, и на стенах холла мы

увидели немалое количество писанных краской названий контор и

фамилий жильцов. Квартир для семейных в доме не имелось, он

скорее служил кровом для холостяков богемного образа жизни. Наш

клиент сам открыл дверь, в чем и принес извинения, объяснив,

что прислуга уходит домой в четыре часа. Мистер Натан Гарридеб

оказался долговязым, тощим, сутулым и лысым джентльменом лет

шестидесяти. Кожа на его изможденном лице была тусклая, будто

неживая, -- как это часто встречается у людей, ведущих сидячий,

неподвижный образ жизни. Большие круглые очки, узкая козлиная

бородка, согбенные плечи -- все это, вместе взятое, сразу

наводило на мысль, что перед вами человек крайне пытливый и

любознательный.

Впрочем, общее впечатление создавалось приятное: чудак,

конечно, но чудак симпатичный.

Комната выглядела такой же оригинальной, как ее владелец.

Она походила на миниатюрный музей. Большая, квадратная, а по

стенам полки, шкафы и шкафчики, уставленные всевозможными

предметами, имеющими отношение к геологии и анатомии. По бокам

двери висели ящики с коллекциями мотыльков и бабочек. Посреди

комнаты на широком столе лежала груда образцов различных горных

пород, и из нее торчала высокая медная трубка мощного

микроскопа. Я оглядел все вокруг и подивился разносторонности

интересов старика: здесь ящик со старинными монетами, там

собрание древних кремневых орудий. У стены, по другую сторону

стола, помещался большой шкаф, где хранились какие-то

окаменелости, а на верху его выстроились в ряд гипсовые черепа

с подписями: "неандерталец", "гейдельбергский человек",

"кроманьонец" и тому подобное. Как видно, мистер Натан Гарридеб

посвятил себя не одной, а нескольким отраслям науки. Стоя перед

нами, он протирал куском замши какую-то монету.

-- Сиракузская, лучшего периода, -- пояснил он, указывая

на монету. -- Позже они очень деградировали. Лучшие их образцы

я считаю непревзойденными, хотя некоторые специалисты отдают

предпочтение александрийской школе. Мистер Холмс, для вас

найдется стул. Разрешите мне снять с него эти кости... А вы,

сэр... ах да, доктор Уотсон. Будьте так любезны, доктор Уотсон,

отодвиньте японскую вазу подальше. Здесь, в этой комнате,

сосредоточены все мои жизненные интересы. Доктор бранит меня за

то, что я не бываю на воздухе, но зачем уходить от того, что

так к себе тянет? Смею вас уверить, подробная классификация

содержимого любого из этих шкафов потребует от меня не меньше

трех месяцев.

Холмс с любопытством осмотрелся.

-- Правильно ли я вас понял, сэр, что вы действительно

никогда не выходите из дому?

-- Время от времени я совершаю поездку к Сатеби или

Кристи2. А вообще-то я очень редко покидаю свою комнату.

Здоровье у меня не из крепких. Научные исследования поглощают

все мои силы. Можете себе представить, мистер Холмс, каким

потрясением -- радостным, и все же потрясением -- явилось для

меня известие о столь невероятно счастливом повороте судьбы!

Чтобы довести дело до конца, необходим еще один Гарридеб. Уж,

конечно, мы его разыщем. У меня был брат, он умер, а женская

родня в счет не идет. Но, безусловно, на свете есть и другие

Гарридебы. Я слышал, что вы брались за очень сложные, трудные

проблемы, и решил прибегнуть к вашей помощи. Мой американский

тезка, конечно, совершенно прав, мне следовало сперва

посоветоваться с ним, но я действовал из лучших побуждений.

-- Вы поступили весьма осмотрительно, -- сказал Холмс. --

А вам и в самом деле не терпится стать американским

землевладельцем?

-- Разумеется, нет, сэр. Ничто не заставит меня расстаться

с моими коллекциями. Но этот американский адвокат обещал

выкупить мою долю, как только мы утвердимся в правах

наследства. Сумма, предназначенная каждому из нас, -- пять

миллионов долларов. Как раз в настоящее время имеется

возможность сделать несколько ценных приобретений. Как это

восполнило бы пробелы в моих коллекциях! Сейчас я ничего не

могу приобрести, у меня нет необходимых для этого нескольких

сотен фунтов. Подумайте, сколько я накуплю на пять миллионов!

Мое собрание ляжет в основу нового национального музея, я стану

Гансом Слоуном3 нашего века!

Глаза его за стеклами очков блестели. Было ясно, что

мистер Натан Гарридеб не пожалеет усилий, чтобы раздобыть

недостающего однофамильца.

-- Я зашел только, чтобы познакомиться, ни в коем случае

не хочу мешать вашим занятиям, -- сказал Холмс. -- Когда я

вступаю с человеком в деловые отношения, я всегда предпочитаю

личное с ним знакомство. Мне почти не о чем вас спрашивать,

мистер Гарридеб, в кармане у меня ваше письмо с очень толковым

изложением основных фактов, и кое-что я еще уточнил во время

визита американского джентльмена. Насколько я понял, до этой

недели вы и не подозревали о его существовании?

-- Абсолютно. Он явился ко мне в прошлый вторник.

-- Он вам уже рассказал о нашей встрече?

-- Да. Он пришел сюда прямо от вас. Как он тогда на меня

рассердился, когда узнал о моем письме!

-- За что ему, собственно, было сердиться?

-- Он почему-то воспринял это как личное оскорбление. Но

от вас он вернулся повеселевшим.

-- Он предлагал какой-нибудь план действий?

-- Нет, сэр.

-- Получал он от вас деньги или, может, просил их?

-- Нет, сэр, ни разу!

-- Вы не заметили, не преследует ли он каких-либо особых

целей?

-- Никаких, -- ничего, кроме той, о которой он мне

сообщил.

-- Вы сказали ему, что мы с вами договорились по телефону

о встрече?

-- Да, сэр, я поставил его в известность.

Холмс глубоко задумался. Я видел, что он недоумевает,

что-то ускользает от его понимания.

-- Нет ли в ваших коллекциях каких-либо особо ценных

предметов?

-- Нет, сэр, я человек небогатый. Коллекции мои хороши, но

большой материальной ценности собой не представляют.

-- И грабителей вы не опасаетесь?

-- Нисколько!

-- Давно вы занимаете эту квартиру?

-- Почти пять лет.

Разговор был прерван повелительным стуком в дверь. Наш

хозяин едва успел отодвинуть задвижку, как в комнату буквально

влетел американский адвокат.

-- Вот, смотрите! -- воскликнул он, размахивая над головой

сложенной газетой. -- Я так и думал, что застану вас здесь.

Мистер Натан Гарридеб, примите мои поздравления. Вы богаты,

сэр. Наши хлопоты счастливо завершились, все улажено. А вы,

мистер Холмс... Нам остается лишь выразить сожаление, что вас

потревожили попусту.

Он передал газету нашему клиенту. Не отрывая изумленного

взгляда, старик читал отмеченное в ней объявление. Мы с Холмсом

наклонились вперед и, заглядывая через плечо мистера Натана

Гарридеба, прочли:

"Говард Гарридеб.

Конструктор сельскохозяйственных машин.

Сноповязалки, жнейки, ручные и паровые плуги, сеялки,

бороны, фургоны, дровяные козлы и пр.

Расчеты по артезеанским колодцам.

Бирмингем, Астон,

Гровнер-билдинг"

-- Великолепно! -- воскликнул наш хозяин, задыхаясь от

волнения. -- Найден третий!

-- Я наводил справки в Бирмингеме, -- сказал американец,

-- и мой тамошний агент прислал это объявление -- вырезал его

из местной газеты. Надо, не мешкая, доводить дело до конца. Я

написал этому конструктору, что завтра в четыре часа вы будете

у него в конторе.

-- Я? Вы хотите, чтобы поехал именно я?

-- А вы как считаете, мистер Холмс? Вам не кажется, что

так оно разумнее? Представьте себе, являюсь я, никому не

известный американец, и рассказываю волшебные сказки. С чего

это вдруг станет он мне верить? А вы, мистер Натан Гарридеб, вы

англичанин, человек солидный, вас он, уж конечно, выслушает.

Если желаете, я могу вас сопровождать, но, признаться, завтра у

меня куча дел. Знаете что, если возникнут какие-нибудь

осложнения, я мигом примчусь туда следом за вами.

-- Понимаете, я уже многие годы не совершал таких

длительных поездок...

-- А, пустяки, мистер Гарридеб. Я все для вас выяснил. Вы

едете двенадцатичасовым поездом, в начале третьего будете на

месте. К вечеру успеете вернуться обратно. И все, что от вас

требуется, это повидать нашего однофамильца, изложить ему суть

дела и получить письменное подтверждение того, что он

действительно существует. Боже ты мой, -- добавил он с

горячностью, -- если вспомнить, что я ехал в такую даль,

добирался сюда из самого сердца Америки, то, право, с вас

спрашивают не так уж много -- проехать сотню миль, чтобы все

наконец счастливо устроилось.

-- Безусловно, -- сказал Холмс. -- Я считаю, что этот

джентльмен рассуждает резонно.

Мистер Натан Гарридеб уныло пожал плечами.

-- Ну, раз вы настаиваете, хорошо, я поеду, -- сказал он.

-- Конечно, мне трудно отказать вам в чем бы то ни было -- вам,

принесшему в мою жизнь радость надежды.

-- Значит, решено, -- сказал Холмс. -- И при первой

возможности известите меня о ходе дела.

-- Я об этом позабочусь, -- сказал американец. -- Ну, мне

пора, -- добавил он, глянув на свои часы. -- Завтра, мистер

Натан, я зайду за вами и посажу вас на поезд до Бирмингема. Нам

не по пути, мистер Холмс? Нет? В таком случае позвольте

распрощаться. Завтра к вечеру вы, вероятно, уже получите от нас

добрые вести.

Я заметил, что едва американец вышел из комнаты, как лицо

моего друга просветлело, недоуменное выражение на нем исчезло.

-- Мне бы очень хотелось взглянуть на ваши коллекции,

мистер Гарридеб, -- сказал Холмс. -- При моей профессии мне

могут пригодиться самые неожиданные сведения, а ваша комната --

неистощимый их кладезь.

Наш клиент просиял от удовольствия, глаза его за стеклами

больших очков заблестели.

-- Я много наслышан, сэр, о вашей высокой

интеллектуальности, -- сказал он. -- Могу хоть сейчас показать

все что угодно.

-- К сожалению, сейчас я не располагаю временем. Но все

экспонаты снабжены ярлыками и отлично классифицированы, едва ли

требуются еще и личные ваши пояснения. Что если я загляну к вам

завтра? Вы ничего не имеете против, если я в ваше отсутствие

полюбуюсь на эти сокровища?

-- Разумеется, прошу вас. Квартира будет, конечно,

заперта, но я оставлю ключ у миссис Сандерс. До четырех часов

она не уйдет, вы разыщете ее внизу. Она вам отопрет.

-- Завтра днем я как раз свободен. Будет очень хорошо,

если вы поговорите с миссис Сандерс относительно ключа. Кстати,

где помещается контора ваших квартирных агентов?

Неожиданный вопрос явно удивил нашего клиента.

-- На Эджуэр-роуд. А в чем дело?

-- Видите ли, по части архитектуры я сам немного

специалист, -- сказал Холмс, смеясь. -- И вот никак не могу

решить, к какому периоду относится ваш дом: царствование

королевы Анны? Или уже более позднее время, Георг I?

-- Георг, безусловно.

-- Вы так думаете? А я бы отнес его к несколько более

раннему времени. Впрочем, это легко уточнить. Итак, мистер

Гарридеб, до свидания. Позвольте пожелать вам удачной поездки.

Контора жилищного агентства была рядом, но оказалась уже

закрытой, и мы с Холмсом отправились к себе на Бейкер-стрит.

Только после обеда Холмс вернулся к нашей теме.

-- Эта маленькая история движется к развязке, -- сказал

он. -- Вы, конечно, уже мысленно начертали себе ход ее

развития.

-- Не вижу в ней ни конца, ни начала.

-- Ну, начало ее уже достаточно хорошо обрисовано, а конец

увидим завтра. Вы не заметили ничего странного в этом газетном

объявлении?

-- Заметил. В слово "артезианский" вкралась

орфографическая ошибка.

-- Ага, значит, заметали? Поздравляю, Уотсон, вы делаете

успехи. Но это не типографская ошибка, слово напечатали так,

как оно было написано тем, кто давал объявление. И, кстати,

артезианские колодцы более характерны для Америки, чем для

Англии. И фургоны тоже. В общем, типичное американское

объявление, но якобы исходящее от английской фирмы. Ваше мнение

по этому поводу, Уотсон?

-- Мне кажется, американский адвокат составил и поместил

его сам. Но с какой целью, решительно не догадываюсь.

-- Возможны различные мотивы. Но ясно одно, ему надо было

спровадить в Бирмингем нашего симпатичного старичка. Это вне

сомнений. Я мог бы сказать бедняге, что его гонят искать ветра

в поле, но рассудил, что лучше очистить место действия. Пусть

едет. Завтра -- завтра, Уотсон, само за себя скажет.

Холмс встал рано и куда-то ушел. К завтраку он вернулся, и

я увидел, что лицо у него хмурое и сосредоточенное.

-- Дело серьезнее, чем я предполагал, -- сказал он. -- Я

должен предупредить вас об этом, Уотсон, хотя наперед знаю, это

только подстрекнет ваше стремление лезть туда, где есть шанс

сломать себе шею. Мне ли не знать моего друга Уотсона? Но

опасность действительно есть, предупреждаю.

-- Она будет не первой, которую мы с вами разделяем, и,

надеюсь, не последней. В чем же она заключается на сей раз?

-- Дело очень не простое, рискованное. Я установил

личность адвоката из Америки. Он не кто иной, как "Убийца

Эванс" -- опаснейший преступник.

-- Боюсь, я по-прежнему плохо понимаю, что к чему.

-- Ну да, людям вашей профессии не свойственно держать в

памяти "Ньюгетский календарь"4. Я заходил в Скотленд-Ярд к

нашему приятелю Лестрейду. У них там иной раз, быть может,

недостает воображения и интуиции, но что касается тщательности

и методичности -- им нет равных. Мне пришло в голову порыться в

их "Галерее мошенников" -- вдруг набреду на след нашего

американского молодчика? И что же, я и в самом деле наткнулся

на его пухлую, улыбающуюся физиономию. Под фотографией я

прочел: "Джеймс Уингер, он же Маркрофт, он же "Убийца Эванс".

-- Холмс вынул из кармана конверт: -- Я кое-что выписал из его

досье. "Возраст 46 лет, уроженец Чикаго. Известно, что совершил

три убийства в Соединенных Штатах. Бежал из тюрьмы с помощью

влиятельных лиц. В 1893 году появился в Лондоне. В январе 1895

года в игорном доме на Ватерлоо-роуд стрелял в своего партнера.

Тот скончался, но свидетели показали, что именно убитый был

зачинщиком ссоры. Труп был опознан, оказалось, что это Роджер

Прескотт, знаменитый чикагский фальшивомонетчик. В 1901 году

"Убийца Эванс" вышел из тюрьмы. Состоит под надзором полиции и,

насколько это известно, ведет честный образ жизни. Очень

опасный преступник, обычно имеет при себе оружие и, не

задумываясь, пускает его в ход". Вот какова наша птичка,

Уотсон, довольно бедовая, надо признать.

-- Но что он затевает?

-- План его постепенно становится ясен. Я заходил в

контору жилищного агентства. Там мне подтвердили, что наш

клиент живет в данной квартире пять лет. До него она год стояла

пустая. Предыдущий жилец был некий джентльмен по имени Уолдрон.

Внезапно он исчез, и больше о нем не было ни слуху, ни духу.

Внешность Уолдрона в конторе хорошо запомнили: высокий,

бородатый, смуглый мужчина. Так вот, Уотсон, согласно описаниям

Скотленд-Ярда, человек, застреленный "Убийцей Эвансом", был

высокий, смуглый и с бородой. В качестве рабочей гипотезы

предположим, что именно Прескотт, американский преступник,

проживал в той комнате, которую мистер Натан Гарридеб, невинная

душа, отвел под свой музей. Таким образом, мы, как видите,

первое звено уже имеем.

-- А следующее?

-- Отправимся на его поиски.

Холмс вытащил из ящика стола револьвер и протянул его мне.

-- Берите. Мой всегдашний спутник при мне. Если наш

приятель с Дикого Запада попытается оправдать свою кличку, нам

надо быть наготове. Сосните часок, Уотсон, а затем, я думаю,

пора нам будет отправиться на Райдер-стрит, -- посмотрим, что

нас там ждет.

Было ровно четыре часа, когда мы снова очутились в

любопытной квартире Натана Гарридеба. Миссис Сандерс, поденная

уборщица, собиралась уже уходить, но впустила нас, не

колеблясь: замок в двери защелкивался автоматически, и Холмс

обещал, что перед уходом проверит дверь и все будет в порядке.

Вскоре затем мы услышали, как хлопнула входная дверь, за окном

проплыла шляпка миссис Сандерс, -- теперь на первом этаже

никого, кроме нас, не оставалось. Холмс быстро осмотрел

помещение. В темном углу, несколько отступя от стены, стоял

шкаф -- за ним мы и спрятались. Холмс шепотом изложил мне план

действий.

-- Совершенно ясно, что ему было необходимо выпроводить

нашего уважаемого клиента, но так как старик никогда не выходит

из дому, "американскому адвокату" пришлось сочинить повод. Вся

эта сказка про трех Гарридебов, очевидно, только эту цель и

преследует. Должен сказать, Уотсон, в ней чувствуется

прямо-таки дьявольская изобретательность, пусть даже необычная

фамилия жильца дала ему в руки неожиданный козырь. План свой он

разработал чрезвычайно хитроумно.

-- Но зачем все это ему нужно?

-- Для того мы и сидим здесь, чтобы это узнать. Насколько

я разобрался в ситуации, к нашему клиенту это не имеет никакого

отношения. Тут что-то связано с человеком, которого Эванс

застрелил -- возможно, они были сообщниками. Эта комната хранит

какую-то преступную тайну. Сперва я заподозрил, что у нашего

почтенного друга имеется в коллекции что-нибудь очень

значительное, чему он сам не знает цены, -- нечто достойное

внимания мошенника. Но тот факт, что недоброй памяти Роджер

Прескотт занимал когда-то это самое помещение, указывает на

иные, более глубокие причины. А сейчас, Уотсон, наберемся

терпения, подождем, пока пробьет решительный час.

Ждать пришлось недолго. Мы замерли, услышав, как открылась

и тут же захлопнулась входная дверь. Щелкнул ключ в двери,

ведущей в комнату, и появился наш американец. Тихо притворив за

собой дверь, он острым взглядом окинул все вокруг и,

убедившись, что опасности нет, сбросил пальто и пошел прямо к

столу, стоявшему посреди комнаты, -- шел он уверенно, как

человек, точно знающий, что и как ему надо делать. Отодвинув

стол и сдернув лежавший под ним ковер, он вытащил из кармана

ломик, опустился на колени и стал энергично действовать этим

ломиком на полу. Вскоре мы услышали, как стукнули доски, и тут

же в полу образовалась квадратная дыра. "Убийца Эванс" чиркнул

спичкой, зажег огарок свечи и скрылся из виду.

Теперь пришло время действовать нам. Холмс подал знак,

слегка коснувшись моей руки, и мы подкрались к открытому

подполу. Как ни осторожно мы двигались, старые доски, очевидно,

все же издали скрип у нас под ногами -- из черной дыры

неожиданно показалась голова американца. Он повернулся в нашу

сторону -- и лицо его исказилось бессильной яростью. Но

постепенно оно смягчилось, на нем даже появилось подобие

сконфуженной улыбки, когда он увидел два револьверных дула,

нацеленных ему в голову.

-- Ну ладно-ладно, -- сказал он с полным хладнокровием и

стал вылезать наверх. -- Видно, с вами, мистер Холмс, мне не

тягаться. Сразу разгадали всю мою махинацию и оставили меня в

дураках. Ну, признаю, сэр, ваша взяла, а раз так...

В мгновение ока он выхватил из-за пазухи револьвер и

дважды выстрелил. Я почувствовал, как мне обожгло бедро, словно

к нему приложили раскаленный утюг. Послышался глухой удар --

это Холмс обрушил свой револьвер на череп бандита. Я смутно

видел, что Эванс лежит, распростершись на полу, и с лица у него

стекает кровь, а Холмс ощупывает его в поисках оружия. Затем я

почувствовал, как крепкие, словно стальные, руки моего друга

подхватили меня -- он оттащил меня к стулу.

-- Вы не ранены, Уотсон? Скажите, ради Бога, вы не ранены?

Да, стоило получить рану, и даже не одну, чтобы узнать глубину

заботливости и любви, скрывавшейся за холодной маской моего

друга. Ясный, жесткий взгляд его на мгновение затуманился,

твердые губы задрожали. На один-единственный миг я ощутил, что

это не только великий мозг, но и великое сердце... Этот момент

душевного раскрытия вознаградил меня за долгие годы смиренного

и преданного служения.

-- Пустяки, Холмс. Простая царапина.

Перочинным ножом он разрезал на мне брюки сверху донизу.

-- Да, правда, слава Богу! -- воскликнул он с глубоким

вздохом облегчения. -- Только кожу задело. -- Потом лицо его

ожесточилось. Он бросил гневный взгляд на нашего пленника,

который приподнялся и ошарашено смотрел перед собой. -- Счастье

твое, негодяй, не то, клянусь... Если бы ты убил Уотсона, ты бы

живым отсюда не вышел. Ну, сэр, что вы можете сказать в свое

оправдание?

Но тому нечего было сказать в свое оправдание. Он лежал и

хмурил физиономию. Я оперся о плечо Холмса, и вместе с ним мы

заглянули в подпол, скрывавшийся за подъемной крышкой. В

подполе еще горела свеча, которую прихватил с собой Эванс.

Взгляд наш упал на какую-то проржавевшую машину, толстые рулоны

бумаги, целую кучу бутылок. А на небольшом столе мы увидели

несколько аккуратно разложенных маленьких пачек.

-- Печатный станок... Весь арсенал фальшивомонетчика, --

сказал Холмс.

-- Да, сэр, -- проговорил наш пленник. Медленно,

пошатываясь, он поднялся на ноги и тут же опустился на стул. --

Здесь работал величайший артист, какого только знал Лондон. Вон

то -- его станок, а пачки на столе -- две тысячи ассигнаций

работы Прескотта. Каждая стоимостью в сотню и пригодна к

обращению в любом месте. Ну что ж, забирайте, джентльмены, все

ваше. А меня отпустите...

Холмс рассмеялся.

-- Мы такими делами не занимаемся. Нет, мистер Эванс, в

Англии вам укрыться негде. Убийство Прескотта чьих рук дело?

-- Да, сэр, это я его прихлопнул, верно. Ну что ж, я за то

отсидел пять лет, а свару-то затеял он сам. Пять лет! А меня

следовало бы наградить медалью размером с тарелку! Ни одна

живая душа не могла отличить ассигнацию работы Прескотта от

тех, что выпускает Английский банк, и, не прикончи я парня, он

наводнил бы своими бумажками весь Лондон. Кроме меня, никто на

свете не знал, где он их фабрикует. И что ж удивительного, что

меня тянуло добраться до этого местечка? А когда я проведал,

что этот выживший из ума собиратель козявок, можно сказать,

сидит на самом тайнике и никогда носа из комнаты не высовывает,

что ж удивительного, что я стал из кожи вон лезть, придумывать,

как бы выпихнуть его из дому? Может, оно было бы поумнее

прихлопнуть старика -- и все, и труда бы никакого. Но такой уж

я человек, сердце у меня мягкое, не могу стрелять в

безоружного. А скажите-ка, мистер Холмс, на каком основании

думаете вы отдать меня под суд? Что я совершил преступного?

Денег не брал, старикана пальцем не тронул. Прицепиться не к

чему!

-- Не к чему? Конечно! Всего-навсего вооруженное покушение

на жизнь, -- сказал Холмс. -- Но мы вас, Эванс, судить не

собираемся, это -- дело не наше, этим займутся другие. Пока нам

требуется только сама ваша очаровательная особа. Уотсон,

позвоните-ка в Скотленд-Ярд. Наш звонок, я полагаю, не будет

для них сюрпризом.

Таковы факты, связанные с делом "Убийцы Эванса" и его

замечательной выдумкой о трех Гарридебах. Позже мы узнали, что

бедный старичок ученый не вынес удара: мечты его оказались

развеяны, воздушный замок рухнул, и он пал под его обломками.

Последние вести о бедняге были из психиатрической лечебницы в

Брикстоне. А в Скотденд-Ярде был радостный день, когда извлекли

наконец всю аппаратуру Прескотта. Хотя полиции было известно,

что она где-то существует, однако после смерти

фальшивомонетчика, сколько ее ни искали, найти не могли. Эванс

в самом деле оказал немалую услугу и многим почтенным особам из

уголовного розыска дал возможность спать спокойнее. Ведь

фальшивомонетчик -- это совсем особая опасность для общества. В

Скотленд-Ярде все охотно сложились бы на медаль размером с

тарелку, о которой говорил "американский адвокат", но

неблагодарные судьи придерживались менее желательной для него

точки зрения, и "Убийца Эванс" вновь ушел в мир теней, откуда

только что было вынырнул.

Примечание

1 Тайберн-Три ("Тайбернское дерево") -- виселица в приходе

Тайберн, где до конца XVIII века совершались публичные казни.

2 Сатеби, Кристи -- лондонские аукционные залы.

3 Слоун, Ганс (1660 -- 1753) -- английский врач,

натуралист и коллекционер. Собранные им рукописи, картины,

книги и пр. легли в основу Британского музея.

4 Издававшийся с XVIII века справочник о заключенных

Ньюгетской тюрьмы (Лондон) с биографическими данными о них и

описанием совершенных ими преступлений.

  Три студента

В 1895 году ряд обстоятельств -- я не буду здесь на них

останавливаться -- привел мистера Шерлока Холмса и меня в один

из наших знаменитых университетских городов; мы пробыли там

несколько недель и за это время столкнулись с одним

происшествием, о котором я собираюсь рассказать, не слишком

запутанным, но весьма поучительным. Разумеется, любые

подробности, позволяющие читателю определить, в каком колледже

происходило дело или кто был преступник, неуместны и даже

оскорбительны. Столь позорную историю можно было бы предать

забвению безо всякого ущерба. Однако с должным тактом ее стоит

изложить, ибо в ней проявились удивительные способности моего

друга. В своем рассказе я постараюсь избегать всего, что

позволит угадать, где именно это случилось или о ком идет речь.

Мы остановились тогда в меблированных комнатах неподалеку

от библиотеки, где Шерлок Холмс изучал древние английские

хартии,-- его труды привели к результатам столь поразительным,

что они смогут послужить предметом одного из моих будущих

рассказов. И как-то вечером нас посетил один знакомый, мистер

Хилтон Сомс, -- преподаватель колледжа Святого Луки. Мистер

Сомс был высок и худощав и всегда производил впечатление

человека нервозного и вспыльчивого. Но на сей раз он просто не

владел собой, и по всему было видно; что произошло нечто из

ряда вон выходящее.

--- Мистер Холмс, не сможете ли вы уделить мне несколько

часов вашего драгоценного времени? У нас в колледже случилась

пренеприятная история, и, поверьте, если бы не счастливое

обстоятельство, что вы сейчас в нашем городе, я бы и не знал,

как мне поступить.

-- Я очень занят, и мне не хотелось бы отвлекаться от

своих занятий, -- отвечал мой друг. -- Советую вам обратиться в

полицию.

-- Нет, нет, уважаемый сэр, это невозможно. Если делу дать

законный ход, его уже не остановишь, а это как раз такой

случай, когда следует любым путем избежать огласки, чтобы не

бросить тень на колледж. Вы известны своим тактом не менее, чем

талантом расследовать самые сложные дела, и я бы ни к кому не

обратился, кроме вас. Умоляю вас, мистер Холмс, помогите мне.

Вдали от милой его сердцу Бейкер-стрит нрав моего друга

отнюдь не становился мягче. Без своего альбома газетных

вырезок, без химических препаратов и привычного беспорядка

Холмс чувствовал себя неуютно. Он раздраженно пожал плечами в

знак согласия, и наш визитер, волнуясь и размахивая руками,

стал торопливо излагать суть дела.

-- Видите ли, мистер Холмс, завтра первый экзамен на

соискание стипендии Фортескью, и я один из экзаменаторов. Я

преподаю греческий язык, и первый экзамен как раз по

греческому. Кандидату на стипендию дается для перевода большой

отрывок незнакомого текста. Этот отрывок печатается в

типографии, и, конечно, если бы кандидат мог приготовить его

заранее, у него было бы огромное преимущество перед другими

экзаменующимися. Вот почему необходимо, чтобы экзаменационный

материал оставался в тайне.

Сегодня около трех часов гранки текста прибыли из

типографии. Задание -- полглавы из Фукидида. Я обязан тщательно

его выверить -- в тексте не должно быть ни единой ошибки. К

половине пятого работа еще не была закончена, а я обещал

приятелю быть у него к чаю. Уходя, я оставил гранки на столе.

Отсутствовал я более часа.

Вы, наверное, знаете, мистер Холмс, какие двери у нас в

колледже -- массивные, дубовые, изнутри обиты зеленым сукном.

По возвращении я с удивлением заметил в двери ключ. Я было

подумал, что это я сам забыл его в замке, но, пошарив в

карманах, нашел его там. Второй, насколько мне известно, у

моего слуги, Бэннистера, он служит у меня вот уже десять лет, и

честность его вне подозрений. Как выяснилось, это действительно

был его ключ -- он заходил узнать, не пора ли подавать чай, и,

уходя, по оплошности забыл ключ в дверях. Бэннистер, видимо,

заходил через несколько минут после моего ухода. В другой раз я

не обратил бы внимания на его забывчивость, но в тот день она

обернулась весьма для меня плачевно.

Едва я взглянул на письменный стол, как понял, что кто-то

рылся в моих бумагах. Гранки были на трех длинных полосах.

Когда я уходил, они лежали на столе. А теперь я нашел одну на

полу, другую -- на столике у окна, третью -- там, где

оставил...

Холмс в первый раз перебил собеседника:

-- На полу лежала первая страница, возле окна -- вторая, а

третья -- там, где вы ее оставили?

-- Совершенно верно, мистер Холмс. Удивительно! Как вы

могли догадаться?

-- Продолжайте ваш рассказ, все это очень интересно.

-- На минуту мне пришло в голову, что Бэннистер разрешил

себе недопустимую вольность -- заглянул в мои бумаги. Но он это

категорически отрицает, и я ему верю. Возможно и другое --

кто-то проходил мимо, заметил в дверях ключ и, зная, что меня

нет, решил взглянуть на экзаменационный текст. Речь идет о

большой сумме денег -- стипендия очень высокая, и человек,

неразборчивый в средствах, охотно пойдет на риск, чтобы

обеспечить себе преимущество.

Бэннистер был очень расстроен. Он чуть не потерял

сознание, когда стало ясно, что гранки побывали в чужих руках.

Я дал ему глотнуть бренди, и он сидел в кресле в изнеможении,

пока я осматривал комнату. Помимо разбросанных бумаг, я скоро

заметил и другие следы незваного гостя. На столике у окна

лежали карандашные стружки. Там же я нашел кончик грифеля.

Очевидно, этот негодяй списывал текст в величайшей спешке,

сломал карандаш и вынужден был его очинить.

-- Прекрасно, -- откликнулся Холмс. Рассказ занимал его

все больше, и к нему явно возвращалось хорошее настроение. --

Вам повезло.

-- Это не все. Письменный стол у меня новый, он покрыт

отличной красной кожей. И мы с Бэннистером готовы поклясться --

кожа на нем была гладкая, без единого пятнышка. А теперь на

поверхности стола я увидел порез длиной около трех дюймов -- не

царапину, а именно порез. И не только это: я нашел на столе

комок темной замазки или глины, в нем видны какие-то мелкие

крошки, похожие на опилки. Я убежден: эти следы оставил

человек, рывшийся в бумагах. Следов на полу или каких-нибудь

других улик, указывающих на злоумышленника, не осталось. Я бы

совсем потерял голову, не вспомни я, по счастью, что вы сейчас

у нас в городе. И я решил обратиться к вам. Умоляю вас, мистер

Холмс, помогите мне! Надо во что бы то ни стало найти этого

человека, иначе придется отложить экзамен, пока не будет

подготовлен новый материал, но это потребует объяснений, и

тогда не миновать скандала, который бросит тень не только на

колледж, но и на весь университет. У меня одно желание -- не

допустить огласки.

-- Буду рад заняться этим делом и помочь вам, -- сказал

Холмс, поднимаясь и надевая пальто. -- Случай любопытный.

Кто-нибудь заходил к вам после того, как вы получили гранки?

-- Даулат Рас, студент-индус; он живет на этой же лестнице

и приходил справиться о чем-то, связанном с экзаменами.

-- Он тоже будет экзаменоваться?

-- Да.

-- Гранки лежали на столе?

-- Насколько я помню, они были свернуты трубочкой.

-- Но видно было, что это гранки?

-- Пожалуй.

-- Больше у вас в комнате никто не был?

-- Никто.

-- Кто-нибудь знал, что гранки пришлют вам?

-- Только наборщик.

-- А ваш слуга, Бэннистер?

-- Конечно, нет. Никто не знал.

-- Где сейчас Бэннистер?

-- Он так и остался в кресле у меня в кабинете. Я очень

спешил к вам. А ему было так плохо, что он не мог двинуться с

места.

-- Вы не закрыли дверь на замок?

-- Я запер бумаги в ящик.

-- Значит, мистер Сомс, если допустить, что индус не

догадался, то человек, у которого гранки побывали в руках,

нашел их случайно, не зная заранее, что они у вас?

-- По-моему, да.

Холмс загадочно улыбнулся.

-- Ну, -- сказал он, -- идемте. Случай не в вашем вкусе,

Уотсон, -- тут нужно не действовать, а думать. Ладно, идемте,

если хотите. Мистер Сомс, я к вашим услугам.

Низкое окно гостиной нашего друга, длинное, с частым

свинцовым переплетом, выходило в поросший лишайником старинный

дворик колледжа. За готической дверью начиналась каменная

лестница с истертыми ступенями. На первом этаже помещались

комнаты преподавателя. На верхних этажах жили три студента; их

комнаты находились одна над другой. Когда мы подошли, уже

смеркалось. Холмс остановился и внимательно посмотрел на окно.

Затем приблизился к нему вплотную, встал на цыпочки и, вытянув

шею, заглянул в комнату.

-- Очевидно, он вошел в дверь. Окно не открывается, только

маленькая форточка, --сообщил наш ученый гид.

-- Вот как! -- отозвался Холмс и, непонятно улыбнувшись,

взглянул на нашего спутника. -- Что же, если здесь ничего не

узнаешь, пойдемте в дом.

Хозяин отпер дверь и провел нас в комнату. Мы остановились

на пороге, а Холмс принялся внимательно осматривать ковер.

-- К сожалению, никаких следов, -- сказал он. -- Да в

сухую погоду их и не может быть. Слуга ваш, наверно, уже пришел

в себя. Вы думаете, он так и остался в кресле, когда вы

уходили? А в каком именно?

-- Вон там, у окна.

-- Понятно. Возле того столика. Теперь входите и вы. Я

окончил осматривать ковер. Примемся теперь за столик. Нетрудно

догадаться, что здесь произошло. Кто-то вошел в комнату и стал

лист за листом переносить гранки с письменного стола на

маленький столик к окну -- оттуда он мог следить за двором, на

случай, если вы появитесь, и таким образом в нужную минуту

скрыться.

-- Меня он увидеть не мог, -- вставил Сомс, -- я пришел

через калитку.

-- Ага, превосходно! Но как бы то ни было, он устроился с

гранками возле окна с этой целью. Покажите мне все три полосы.

Отпечатков пальцев нет, ни одного! Так, сначала он перенес сюда

первую и переписал ее. Сколько на это нужно времени, если

сокращать слова? Четверть часа, не меньше. Потом он бросил эту

полосу и схватил следующую. Дошел до середины, но тут вернулись

вы, и ему пришлось немедленно убираться прочь; он так

торопился, что не успел даже положить на место бумаги и

уничтожить следы. Когда вы входили с лестницы, вы, случайно, не

слышали поспешно удаляющихся шагов?

-- Как будто нет.

-- Итак, неизвестный лихорадочно переписывал у окна

гранки, сломал карандаш и вынужден был, как видите, чинить его

заново. Это весьма интересно, Уотсон. Карандаш был не совсем

обычный. Очень толстый, с мягким грифелем, темно-синего цвета

снаружи, фамилия фабриканта вытиснена на нем серебряными

буквами, и оставшаяся часть не длиннее полутора дюймов. Найдите

такой точно карандаш, мистер Сомс, и преступник в ваших руках.

Если я добавлю, что у него большой и тупой перочинный нож, то у

вас появится еще одна улика.

Мистера Сомса несколько ошеломил этот поток сведений.

-- Я понимаю ход ваших мыслей, -- сказал он, -- но как вы

догадались о длине карандаша?..

Холмс протянул ему маленький кусочек дерева с буксами

"НН", над которыми облупилась краска.

-- Теперь ясно?

-- Нет, боюсь, и теперь не совсем...

-- Вижу, что я всегда был несправедлив к вам, Уотсон.

Оказывается, вы не единственный в своем роде. Что означают эти

буквы "НН"? Как известно, чаще всего встречаются карандаши

Иоганна Фабера. Значит, "НН" -- это окончание имени фабриканта.

Он наклонил столик так, чтобы на него падал электрический

свет.

-- Если писать на тонкой бумаге, на полированном дереве

останутся следы. Нет, ничего не видно. Теперь письменный стол.

Этот комок, очевидно, и есть та темная глина, о которой вы

говорили. Формой напоминает полую пирамидку; в глине, как вы и

сказали, заметны опилки. Так, так, очень интересно! Теперь

порез на столе -- кожа, попросту говоря, вспорота. Ясно.

Начинается с тонкой царапины и кончается дырой с рваными

краями. Весьма вам признателен за этот интересный случай,

мистер Сомс. Куда ведет эта дверь?

-- Ко мне в спальню.

-- Вы заходили туда после того, как обнаружили

посягательство на экзаменационный текст?

-- Нет, я сразу бросился к вам.

-- Позвольте мне заглянуть в спальню... Какая милая

старомодная комната. Будьте любезны, подождите немного: я

осмотрю пол. Нет, ничего интересного. А что это за портьера?

Так, за ней висит одежда. Случись кому-нибудь прятаться в этой

комнате, он забрался бы сюда: кровать слишком низкая, а

гардероб -- узкий. Здесь, конечно, никого нет?

Холмс взялся за портьеру, и по его слегка напряженной и

даже настороженной позе было видно, что он готов к любой

неожиданности. Он отдернул портьеру, но там мы не увидели

ничего, кроме нескольких костюмов. Холмс обернулся и внезапно

наклонился над полом.

-- Ну-ка, а это что? -- воскликнул он. На полу лежала

точно такая же пирамидка из темной вязкой массы, как и на

письменном столе. Холмс на ладони поднес ее к лампе.

-- Ваш гость, как видите, оставил следы не только в

гостиной, но и в спальне, мистер Сомс.

-- Что ему было здесь нужно?

-- По-моему, это вполне очевидно. Вы пришли не с той

стороны, откуда он вас ждал, и он услыхал ваши шаги, когда вы

уже были у самой двери. Что ему оставалось? Он схватил свои

вещи и бросился к вам в спальню.

-- Господи боже мой, мистер Холмс, значит, все время, пока

я разговаривал с Бэннистером, негодяй сидел в спальне, как в

ловушке, а мы об этом и не подозревали?

-- Похоже, что так.

-- Но, возможно, все было иначе, мистер Холмс. Не знаю,

обратили ли вы внимание на окно в спальне.

-- Мелкие стекла, свинцовый переплет, три рамы, одна на

петлях и достаточно велика, чтобы пропустить человека.

-- Совершенно верно. И выходит это окно в угол двора, так

что со двора одна его часть не видна совсем. Преступник мог

залезть в спальню, оставить за шторой следы, пройти оттуда в

гостиную и, наконец обнаружив, что дверь не заперта, бежать

через нее.

Холмс нетерпеливо покачал головой.

-- Давайте рассуждать здраво, -- сказал он. -- Как я понял

из ваших слов, этой лестницей пользуются три студента, и они

обычно проходят мимо вашей двери.

-- Да, их трое.

-- И все они будут держать этот экзамен?

-- Да.

-- У вас есть причины подозревать кого-то одного больше

других?

Сомс ответил не сразу.

-- Вопрос весьма щекотливый, -- проговорил он. -- Не

хочется высказывать подозрения, когда нет доказательств.

-- И все-таки у вас есть подозрения. Расскажите их нам, а

о доказательствах позабочусь я.

-- Тогда я расскажу вам в нескольких словах о всех троих.

Сразу надо мной живет Гилкрист, способный студент, отличный

спортсмен, играет за колледж в регби и крикет и завоевал первые

места в барьерном беге и прыжках в длину. Вполне достойный

молодой человек. Его отец -- печальной известности сэр Джейбс

Гилкрист -- разорился на скачках. Сыну не осталось ни гроша, но

это трудолюбивый и прилежный юноша. Он многого добьется.

На третьем этаже живет Даулат Рас, индус. Спокойный,

замкнутый, как большинство индусов. Он успешно занимается, хотя

греческий -- его слабое место. Работает упорно и методично.

На самом верху комната Майлса Макларена. Когда он

возьмется за дело, то добивается исключительных успехов. Это

один из самых одаренных наших студентов, но он своенравен,

беспутен и лишен всяких принципов. На первом курсе его чуть не

исключили за какую-то темную историю с картами. Весь семестр он

бездельничал и, должно быть, очень боится этого экзамена.

-- Значит, вы подозреваете его?

-- Не берусь утверждать. Но из всех троих за него,

пожалуй, я поручусь меньше всего.

-- Понимаю. А теперь, мистер Сомс, познакомьте нас с

Бэннистером.

Слуга был невысокий человек лет пятидесяти, с сильной

проседью, бледный, гладко выбритый. Он не совсем еще оправился

от неожиданного потрясения, нарушившего мирный ход его жизни.

Пухлое лицо его подергивала нервная судорога, руки дрожали.

-- Мы пытаемся разобраться в этой неприятной истории,

Бэннистер, -- обратился к нему хозяин.

-- Понимаю, сэр.

-- Если не ошибаюсь, вы оставили в двери ключ? -- сказал

Холмс.

-- Да, сэр.

-- Как странно, что его случилось с вами в тот самый день,

когда в комнате были столь важные бумаги.

-- Да, сэр, очень неприятно. Но я забывал ключ и раньше.

-- Когда вы вошли в комнату?

-- Около половины пятого. В это время я обычно подаю

мистеру Сомсу чай.

-- Сколько вы здесь пробыли?

-- Я увидел, что его нет, и сейчас же вышел.

-- Вы заглядывали в бумаги на столе?

-- Нет, сэр, как, можно!

-- Почему вы оставили ключ в двери?

-- У меня в руках был поднос. Я хотел потом вернуться за

ключом. И забыл.

-- В двери есть пружинный замок?

-- Нет, сэр.

-- Значит, она стояла открытой все время?

-- Да, сэр.

-- И выйти из комнаты было просто?

-- Да, сэр.

-- Вы очень разволновались, когда мистер Сомс вернулся и

позвал вас?

-- Да, сэр. Такого не случалось ни разу за все годы моей

службы. Я чуть сознания не лишился, сэр.

-- Это легко понять, А где вы были, когда вам стало плохо?

-- Где, сэр? Да вот тут, около дверей.

-- Странно, ведь вы сели на кресло там, в углу. Почему вы

выбрали дальнее кресло?

-- Не знаю, сэр, мне было все равно, куда сесть.

-- По-моему, он не совсем ясно помнит, что происходило,

мистер Холмс. Вид у него бил ужасный -- побледнел как смерть.

-- Сколько, вы здесь пробыли по уходе хозяина?

-- С минуту, не больше. Потом я запер дверь и пошел к

себе.

-- Кого вы подозреваете?

-- Сэр, я не берусь сказать. Не думаю, что во всем

университете найдется хоть один джентльмен, способный ради

выгоды на такой поступок. Нет, сэр, в это я поверить не могу.

-- Благодарю вас, это все, -- заключил Холмс. -- Да, еще

один вопрос. Кому-нибудь из трех джентльменов, у которых, вы

служите, вы упоминали об этой неприятности?

-- Нет, сэр, никому.

-- А видели кого-нибудь из них?

-- Нет, сэр, никого.

-- Прекрасно. Теперь, мистер Сомс, с вашего позволения

осмотрим двор.

Три желтых квадрата светились над нами в сгущавшихся

сумерках.

-- Все три пташки у себя в гнездышках, -- сказал Холмс,

взглянув наверх.-- Эге, а это что такое? Один из них, кажется,

не находит себе места.

Он говорил об индусе, чей темный силуэт вдруг появился на

фоне спущенной шторы. Студент быстро шагал взад и вперед во

комнате.

-- Мне бы хотелось на них взглянуть, -- сказал Холмс. --

Это можно устроить?

-- Нет ничего проще, -- ответил Сомс. -- Наши комнаты --

самые старинные в колледже, и неудивительно, что здесь бывает

много посетителей, желающих на них посмотреть. Пойдемте, я сам

вас проведу.

-- Пожалуйста, не называйте ничьих фамилий! -- попросил

Холмс, когда мы стучались к Гилкристу.

Нам открыл высокий и стройный светловолосый юноша и,

услышав о цели нашего посещения, пригласил войти.

Комната действительно представляла собой любопытный

образец средневекового интерьера. Холмса так пленила одна

деталь, что он решил тут же зарисовать ее в блокнот, сломал

карандаш и был вынужден попросить другой у хозяина, а кончил

тем, что попросил у него еще и перочинный нож. Такая же

любопытная история приключилась и в комнатах у индуса --

молчаливого, низкорослого человека с крючковатым носом. Он

поглядывал на нас с подозрением и явно обрадовался, когда

архитектурные исследования Холмса пришли к концу. Незаметно

было, чтобы во время этих визитов Холмс нашел улику, которую

искал. У третьего студента нас ждала неудача. Когда мы

постучали, он не пожелал нам открыть и вдобавок разразился

потоком брани.

-- А мне плевать, кто вы! Убирайтесь ко всем чертям! --

донесся из-за двери сердитый голос. -- Завтра экзамен, и я не

позволю, чтоб меня отрывали от дела.

Наш гид покраснел от негодования.

--- Грубиян! -- возмущался он, когда мы спускались по

лестнице.-- Конечно, он не мог знать, что это стучу я. Но

все-таки его поведение в высшей степени невежливо, а в данных

обстоятельствах и подозрительно.

Реакция Холмса была довольно необычной.

-- Вы не можете мне точно сказать, какого он роста? --

спросил Холмс.

-- По правде говоря, мистер Холмс, не берусь. Он выше

индуса, но не такой высокий, как Гилкрист. Что-нибудь около

пяти футов и шести дюймов.

-- Это очень важно, -- сказал Холмс. -- А теперь, мистер

Сомс, разрешите пожелать вам спокойной ночи.

Наш гид вскричал в смятении и испуге:

-- Боже праведный, мистер Холмс, неужели вы оставите меня

в такую минуту! Вы, кажется, не совсем понимаете, как обстоит

дело. Завтра экзамен. Я обязан принять самые решительные меры

сегодня же вечером. Я не могу допустить, чтобы экзамен

состоялся, если кому-то известен материал. Надо выходить из

этого положения.

-- Оставьте все, как есть. Я загляну завтра поутру, и мы

все обсудим. Кто знает, быть может, к тому времени у меня

появятся какие-то дельные предложения. А пока ничего не

предпринимайте, решительно ничего.

-- Хорошо, мистер Холмс.

-- И будьте совершенно спокойны. Мы непременно что-нибудь

придумаем. Я возьму с собой этот комок черной глины, а также

карандашные стружки. До свидания.

Когда мы вышли в темноту двора, то снова взглянули на

окна. Индус все шагал по комнате. Других не было видно.

-- Ну, Уотсон, что вы об этом думаете? -- спросил Холмс на

улице. -- Совсем как игра, которой развлекаются на досуге, --

вроде фокуса с тремя картами, правда? Вот вам трое. Нужен один

из них. Выбирайте. Кто по-вашему?

-- Сквернослов с последнего этажа. И репутация у него

самая дурная. Но индус тоже весьма подозрителен. Что это он все

время расхаживает взад и вперед?

-- Ну, это ни о чем не говорит. Многие ходят взад и

вперед, когда учат что-нибудь наизусть.

-- Он очень неприязненно поглядывал на нас.

-- Вы бы поглядывали точно так же, если бы накануне

трудного экзамена к вам ворвалась толпа ищущих развлечения

бездельников. В этом как раз нет ничего особенного. И

карандаши, и ножи у всех тоже в порядке. Нет, мои мысли

занимает совсем другой человек.

-- Кто?

-- Бэннистер, слуга. Он каким-то образом причастен к этой

истории.

-- Мне он показался безукоризненно честным человеком.

-- И мне. Это как раз и удивительно. Зачем безукоризненно

честному человеку... Ага, вот и большой писчебумажный магазин.

Начнем поиски отсюда.

В городе было всего четыре мало-мальски приличных

писчебумажных магазина, и в каждом Холмс показывал карандашные

стружки .и спрашивал, есть ли в магазине такие карандаши. Всюду

отвечали, что такой карандаш можно выписать, но размера он

необычного и в продаже бывает редко. Моего друга, по-видимому,

не особенно огорчила неудача; он только пожал плечами с

шутливой покорностью.

-- Не вышло, мой дорогой Уотсон. Самая надежная и решающая

улика не привела ни к чему. Но, по правде говоря, я уверен, что

мы и без нее сумеем во всем разобраться. Господи! Ведь уже

около девяти, мой друг, а хозяйка, помнится мне, говорила

что-то насчет зеленого горошка в половине восьмого. Смотрите,

Уотсон, как бы вам из-за вашего пристрастия к табаку и дурной

привычки вечно опаздывать к обеду не отказали от квартиры, а

заодно, чего доброго, и мне. Это, право, было бы неприятно, во

всяком случае сейчас, пока мы не решили странную историю с

нервным преподавателем, рассеянным слугой и тремя усердными

студентами.

Холмс больше не возвращался в тот день к этому делу, хотя

после нашего запоздалого обеда он долго сидел в глубокой

задумчивости. В восемь утра, когда я только что закончил свой

туалет, он пришел ко мне в комнату.

-- Ну, Уотсон, -- сказал он, -- пора отправляться в

колледж святого Луки. Вы можете один раз обойтись без завтрака?

-- Конечно.

-- Сомс до нашего прихода будет как на иголках.

-- А у вас есть для него добрые вести?

-- Кажется, есть.

-- Вы решили эту задачу?

-- Да, мой дорогой Уотсон, решил.

-- Неужели вам удалось найти какие-то новые улики?

-- Представьте себе, да! Я сегодня поднялся чуть свет, в

шесть утра б,ыл уже на ногах, и не зря. Два часа рыскал по

окрестности, отмерил, наверно, не менее пяти миль -- и вот,

смотрите!

Он протянул мне руку. На ладони лежали три пирамидки

вязкой тёмной глины.

-- Послушайте, Холмс, но вчера у вас было только две.

-- Третья прибавилась сегодня утром. Понятно, что первая и

вторая пирамидки того же происхождения, что и третья. Не так

ли, Уотсон? Ну, пошли, надо положить конец страданиям нашего

друга Сомса.

И, действительно, мы застали несчастного преподавателя в

самом плачевном состоянии. Через несколько часов начинался

экзамен, а он все еще не знал, как ему поступить -- предать ли

свершившееся гласности или позволить виновному участвовать в

экзамене на столь высокую стипендию. Он места себе не находил

от волнения и с протянутыми руками бросился к Холмсу.

-- Какое счастье, что вы пришли! А я боялся, вдруг вы

отчаялись и решили отказаться от этого дела. Ну, как мне быть?

Начинать экзамен?

-- Непременно.

-- А негодяй...

-- Он не будет участвовать.

-- Так вы знаете, кто он?

-- Кажется, знаю. А чтобы история эта не вышла наружу,

устроим своими силами нечто вроде небольшого полевого суда.

Сядьте, пожалуйста, вон там, Сомс! Уотсон, вы здесь! А я займу

кресло посредине. Я думаю, у нас сейчас достаточно внушительный

вид, и мы заставим трепетать преступника. Позвоните,

пожалуйста, слуге.

Вошел Бэннистер и, увидев грозное судилище, отпрянул в

изумлении и страхе.

-- Закройте дверь, Бэннистер, -- сказал Холмс. -- А теперь

расскажите всю правду о вчерашнем.

Слуга переменился в лице.

-- Я все рассказал вам, сэр.

-- Вам нечего добавить?

-- Нечего, сэр.

-- Что ж, тогда я должен буду высказать кое-какие свои

предположения. Садясь вчера в это кресло, вы хотели скрыть

какой-то предмет, который мог бы разоблачить незваного гостя?

Бэннистер побледнел как полотно.

-- Нет, нет, сэр, ничего подобного.

-- Это всего лишь только предположение, -- вкрадчиво

проговорил Холмс. -- Признаюсь откровенно, я не сумею этого

доказать. Но .предположение это вполне вероятно: ведь стоило

мистеру Сомсу скрыться за дверью, как вы тут же выпустили

человека, который прятался в спальне.

Бэннистер облизал пересохшие губы.

-- Там никого не было, сэр.

-- Мне прискорбно это слышать, Бэннистер. До сих пор вы

еще, пожалуй, говорили правду, но сейчас, безусловно, солгали.

Лицо слуги приняло выражение мрачного упрямства.

-- Там никого не было, сэр.

-- Так ли это, Бэннистер?

-- Да, сэр, никого.

-- Значит, вы не можете сообщить нам ничего нового. Не

выходите, пожалуйста, из комнаты. Станьте вон там, у дверей

спальни. А теперь, Сомс, я хочу просить вас об одном одолжении.

Будьте любезны, поднимитесь к Гилкристу и попросите его сюда.

Спустя минуту преподаватель вернулся вместе со своим

студентом. Это был великолепно сложенный молодой человек,

высокий, гибкий и подвижный, с пружинистой походкой и приятным

открытым лицом. Тревожный взгляд его голубых глаз скользнул по

каждому из нас и наконец остановился с выражением неприкрытого

страха на Бэннистере, сидевшем в углу.

-- Закройте дверь, -- сказал Холмс. -- Так вот, мистер

Гилкрист, нас пятеро, никого больше нет, и никто никогда не

услышит о том, что сейчас здесь будет сказано. Мы можем быть

предельно откровенными друг с другом. Объясните, мистер

Гилкрист, как вы, будучи человеком честным, могли совершить

вчерашний поступок?

Злосчастный юноша отшатнулся и с укором взглянул на

Бэннистера.

-- О нет, мистер Гилкрист, я никому не сказал ни слова, ни

единого слова! -- вскричал слуга.

-- Да, это верно, -- заметил Холмс. -- Но ваше последнее

восклицание равносильно признанию вины, и теперь, сэр, --

прибавил Шерлок Холмс, глядя на Гилкриста, -- вам остается

одно: чистосердечно все рассказать.

Лицо Гилкриста исказила судорога, он попытался было

совладать с собой, но уже в следующее мгновение бросился на

колени возле стола и, закрыв лицо руками, разразился бурными

рыданиями.

-- Успокойтесь, успокойтесь, -- мягко проговорил Холмс, --

человеку свойственно ошибаться, и, уж конечно, никому не придет

в голову назвать вас закоренелым преступником. Вам, наверное,

будет легче, если я сам расскажу мистеру Сомсу, что произошло,

а вы сможете поправить меня там, где я ошибусь. Договорились?

Ну, ну, не отвечайте, если вам это трудно. Слушайте и следите,

чтобы я не допустил по отношению к вам ни малейшей

несправедливости.

Дело начало для меня проясняться с той минуты, мистер

Сомс, как вы объяснили мне, что никто, даже Бэннистер, не мог

знать, что гранки находятся в вашей комнате. Наборщик,

безусловно, отпадал, -- он мог списать текст еще в типографии.

Индуса я тоже исключил: ведь гранки были скатаны трубкой и он,

конечно, не мог догадаться, что это такое. С другой стороны, в

чужую комнату случайно попадает какой-то человек, и это

происходит в тот самый день, когда на столе лежит

экзаменационный текст. Такое совпадение, на мой взгляд,

невероятно. И я сделал вывод: вошедший знал о лежащем на столе

тексте. Откуда он это знал?

Когда я подошел к вашему дому, я внимательно осмотрел

окно. Меня позабавило ваше предположение, будто я обдумываю

возможность проникнуть в комнату через окно -- при свете дня,

на глазах у всех, кто живет напротив. Мысль, разумеется,

нелепая. Я прикидывал в уме, какого роста должен быть человек,

чтобы, проходя мимо, увидеть через окно бумаги, лежавшие на

столе. Во мне шесть футов, и я, только поднявшись на цыпочки,

увидел стол. Никому ниже шести футов это бы не удалось. Тогда у

меня возникло такое соображение: если один из трех студентов

очень высокого роста, то в первую очередь следует заняться им.

Когда мы вошли и я осмотрел комнату, столик у окна дал мне

еще одну нить. Письменный стол представлял загадку, пока вы не

упомянули, что Гилкрист занимается прыжками в длину. Тут мне

стало ясно все, не хватало нескольких доказательств, и я их

поспешил раздобыть.

Теперь послушайте, как все произошло. Этот молодой человек

провел день на спортивной площадке, тренируясь в прыжках. Когда

он возвращался домой, у него были с собой спортивные туфли, у

которых, как вы знаете, на подошвах острые шипы. Проходя мимо

вашего окна, он, благодаря высокому росту, видел на столе

свернутые трубкой бумаги и сообразил, что это может быть.

Никакой беды не случилось бы, если б он не заметил ключа,

случайно забытого слугой. Его охватило непреодолимое желание

войти и проверить, действительно ли это гранки. Опасности в

этом не было: ведь он всегда мог притвориться, что заглянул к

вам по делу. Увидев, что это действительно гранки, он не мог

побороть искушения. Туфли он положил на письменный стол. А что

вы положили на кресло у окна?

-- Перчатки, -- тихо ответил молодой человек.

-- Значит, на кресле были перчатки. -- Холмс торжествующе

взглянул на Бэннистера. -- А потом он взял первый лист и стал

переписывать на маленьком столике. Окончив первый, принялся за

второй. Он думал, что вы вернетесь через ворота, которые видны

в окно. А вы вернулись, мистер Сомс, через боковую калитку.

Внезапно прямо за порогом послышались ваши шаги. Забыв про

перчатки, студент схватил туфли и метнулся в спальню. Видите,

царапина на столе отсюда малозаметна, а со стороны спальни она

резко бросается в глаза. Это убедительно свидетельствует, что

туфлю дернули в этом направлении и что виновный спрятался в

спальне. Земля, налипшая вокруг одного из шипов, осталась на

столе, комок с другого шипа упал на пол в спальне. Прибавлю к

этому, что нынче утром я ходил на спортивную площадку, где

тренируются в прыжках; участок этот покрыт темной глиной. Я

захватил с собой комок глины и немного тонких рыжеватых опилок

-- ими посыпают землю, чтобы спортсмен, прыгая, не

поскользнулся. Так все было, как я рассказываю, мистер

Гилкрист?

Студент теперь сидел выпрямившись.

-- Да, сэр, именно так,-- сказал он.

-- Боже мой, неужели вам нечего добавить? -- воскликнул

Сомс.

-- Есть, сэр, но я просто не могу опомниться, так тяжело

мне это позорное разоблачение. Я не спал сегодня всю ночь и под

утро, мистер Сомс, написал вам письмо. Раньше, чем узнал, что

все открылось. Вот это письмо, сэр: "Я решил не сдавать

экзамена. Мне предлагали не так давно поступить офицером в

родезийскую армию, и на днях я уезжаю в Южную Африку".

-- Я очень рад, что вы не захотели воспользоваться плодами

столь бесчестного поступка, -- сказал Сомс. -- Но что заставило

вас принять такое решение?

Гилкрист указал на Бэннистера.

-- Это он наставил меня на путь истинный.

-- Послушайте, Бэннистер, -- сказал Холмс, -- из всего

мной рассказанного ясно, что только вы могли выпустить из

комнаты этого молодого человека: ведь мистер Сомс оставил вас

одного, а уходя, вы должны были запереть дверь. Бежать через

окно, как видите, невозможно. Так не согласитесь ли вы поведать

нам последнюю неразгаданную страничку этой истории и объяснить

мотивы вашего поведения?

-- Все очень просто, сэр, если, конечно, знать подоплеку.

Но догадаться о ней невозможно, даже с вашим умом. В свое

время, сэр, я служил дворецким у сэра Джейбса Гилкриста, отца

этого юного джентльмена. Когда сэр Гилкрист разорился, я

поступил сюда, в колледж, но старого хозяина не забывал, а ему

туго тогда приходилось. В память о прошлых днях я чем мог

служил его сыну. Так вот, сэр, когда мистер Сомс поднял вчера

тревогу, зашел я в кабинет и вижу на кресле желтые перчатки

мистера Гилкриста. Я их сразу узнал и все понял. Только бы их

не увидел мистер Сомс -- тогда дело плохо. Ни жив ни мертв упал

я в кресло и не двигался до тех пор, пока мистер Сомс не пошел

за вами. В это время из спальни выходит мой молодой хозяин и во

всем признается... А ведь я его младенцем на коленях качал, --

ну как мне было не помочь ему! Я сказал ему все, что сказал бы

ему покойный отец, объяснил, что добра от такого поступка не

будет, и выпустил его. Можно меня винить за это, сэр?

-- Нет, конечно, -- от всего сердца согласился Холмс,

поднимаясь с кресла. -- Ну вот, Сомс, тайна раскрыта, а нас

дома ждет завтрак. Пойдемте, Уотсон. Я надеюсь, сэр, что в

Родезии вас ждет блестящая карьера. Однажды вы оступились. Но

впредь пусть вами руководят во всем лишь самые высокие

устремления.

     Убийство в Эбби-Грейндж

В холодное, морозное утро зимы 1897 года я проснулся

оттого, что кто-то тряс меня за плечо. Это был Холмс. Свеча в

его руке озаряла взволнованное лицо моего друга, и я сразу же

понял: случилось что-то неладное.

-- Вставайте, Уотсон, вставайте! -- говорил он. -- Игра

началась. Ни слова. Одевайтесь, и едем!

Через десять минут мы оба сидели в кэбе и мчались с

грохотом по тихим улицам к вокзалу Черинг-кросс. Едва забрезжил

робкий зимний рассвет, и в молочном лондонском тумане смутно

виднелись редкие фигуры спешивших на работу мастеровых. Холмс,

укутавшись в свое теплое пальто, молчал, и я последовал его

примеру, потому что было очень холодно, а мы оба выехали

натощак. И только выпив на вокзале горячего чаю и усевшись в

кентский поезд, мы настолько оттаяли, что он мог говорить, а я

слушать. Холмс вынул из кармана записку и прочитал ее вслух:

"Эбби-Грейндж, Маршем, Кент, 3.30 утра.

Мой дорогой м-р Холмс! Буду очень рад, если Вы немедленно

окажете мне содействие в деле, которое обещает быть весьма

замечательным. Это нечто в Вашем вкусе. Леди придется

выпустить, все остальное постараюсь сохранить в первоначальном

виде. Но, прошу вас, не теряйте ни минуты, потому что трудно

будет оставить здесь сэра Юстеса.

Преданный вам

Стэнли Хопкинс".

-- Хопкинс вызывал меня семь раз, и во всех случаях его

приглашение оправдывалось, -- сказал Холмс. -- Если не

ошибаюсь, все эти дела вошли в вашу коллекцию, а я должен

признать, Уотсон, что у вас есть умение отбирать самое

интересное. Это в значительной степени искупает то, что мне так

не нравится в ваших сочинениях. Ваша несчастная привычка

подходить ко всему с точки зрения писателя, а не ученого,

погубила многое, что могло стать классическим образцом научного

расследования. Вы только слегка касаетесь самой тонкой и

деликатной части моей работы, останавливаясь на сенсационных

деталях, которые могут увлечь читателя, но ничему не научат.

-- А почему бы вам самому не писать эти рассказы? --

сказал я с некоторой запальчивостью.

-- И буду писать, мой дорогой Уотсон, непременно буду.

Сейчас, как видите, я очень занят, а на склоне лет я собираюсь

написать руководство, в котором сосредоточится все искусство

раскрытия преступлений. Хопкинс, по-моему, нас вызвал сегодня

по поводу убийства.

-- Вы думаете, стало быть, что этот сэр Юстес мертв?

-- Да. По записке видно, что Хопкинс сильно взволнован, а

он не тот человек, которого легко взволновать. Да, я думаю, что

это убийство и тело оставлено, чтобы мы могли его осмотреть.

Из-за обыкновенного самоубийства Хопкинс не послал бы за мной.

Слова "леди придется выпустить" означают, вероятно, что, пока

разыгрывалась трагедия, она была где-то заперта. Мы переносимся

в высший свет, Уотсон. Дорогая, хрустящая бумага, монограмма

"Ю. Б.", герб, пышный титул. Полагаю, что наш друг Хопкинс

оправдает свою репутацию и сегодня утром мы не будем скучать.

Преступление было совершено до полуночи.

-- Из чего вы это могли заключить?

-- Из расписания поездов и из подсчета времени. Надо было

вызвать местную полицию, она снеслась со Скотленд-Ярдом.

Хопкинс должен был туда приехать и, в свою очередь, послать за

мной. Этого хватает как раз на целую ночь. Впрочем, вот уже и

Чизилхерст, и скоро все наши сомнения разъяснятся.

Проехав несколько миль по узким деревенским дорогам, мы

добрались до ворот парка, которые распахнул перед нами старый

привратник; его мрачное лицо говорило о недавно пережитом

большом потрясении. Через великолепный парк между двумя рядами

старых вязов шла аллея, заканчиваясь у невысокого, вытянутого в

длину дома с колоннами в стиле Палладио по фасаду. Центральная

часть здания была, несомненно, очень древней постройки и вся

увита плющом; но большие широкие окна говорили о том, что ее

коснулись современные усовершенствования, а одно крыло было по

всем признакам совсем новое. У входа в открытых дверях мы

увидели стройную молодую фигуру инспектора Стэнли Хопкинса и

его возбужденное, встревоженное лицо.

-- Я очень рад, что вы приехали, мистер Холмс. И вы тоже,

доктор Уотсон. Но, право, если бы я мог начать все сначала, я

бы не стал беспокоить вас. Как только леди пришла в себя, она

дала такие ясные показания, что теперь уже дело за немногим.

Помните луишемскую банду взломщиков?

-- Троих Рэндолов?

-- Именно. Отец и два сына. Это их работа. У меня нет

сомнений на этот счет. Две недели назад они поработали в

Сайденхэме, их там видели, и у нас теперь есть описание их

наружности. Какая дерзость? Двух недель не прошло -- и вот вам

новое преступление. И в одном районе. Но это они, никакого

сомнения, они. На этот раз от виселицы им не уйти.

-- Сэp Юстес, значит, мертв?

-- Да. Они проломили ему голову кочергой от его же

собственного камина.

-- Сэр Юстес Брэкенстолл, как сообщил нам кучер?

-- Да, он. Один из самых богатых людей в Кенте. Леди

Брэкенстолл сейчас в гостиной. Бедная, что ей пришлось

пережить! Она была почти мертва, когда я впервые увидел ее. Вам

лучше всего, я думаю, пойти к ней и послушать рассказ обо всем

этом из ее собственных уст. Потом мы вместе осмотрим столовую.

Леди Брэкенстолл оказалась женщиной необыкновенной. Редко

приходилось мне видеть такую изящную фигуру, такие женственные

манеры и такое прекрасное лицо. Она была блондинка с

золотистыми волосами, голубыми глазами и, должно быть,

восхитительным цветом лица, которое от недавних переживаний

было сейчас очень бледным и измученным. На ее долю выпали не

только моральные страдания, но и физическое: над одним глазом у

нее набух большой багровый кровоподтек, который ее горничная --

высокая строгая женщина -- усердно смачивала водой с уксусом.

Леди лежала на кушетке в полном изнеможении, но ее быстрый,

внимательный взгляд и настороженное выражение прекрасного лица

показали, что страшное испытание не повлияло ни на ее разум, ни

на ее самообладание. На ней был свободный, голубой с серебром

халат, но здесь же, на кушетке, позади нее, лежало черное,

отделанное блестками нарядное платье.

-- Я уже рассказала вам все, что произошло, мистер

Хопкинс, -- сказала она устало. -- Не могли бы вы повторить мой

рассказ? Впрочем, если вы считаете, что это необходимо, я

расскажу сама. Они уже были в столовой?

-- Я считал, что сначала им надо выслушать ваш рассказ.

-- Я вздохну свободно только тогда, когда с этим ужасом

будет покончено. Мне страшно подумать, что он все еще лежит

там.

Она вздрогнула и на секунду закрыла лицо руками. Широкие

рукава ее халата упали, обнажив руки до локтя.

-- У вас ест" еще ушибы, мадам? Что это? -- воскликнул

Холмс.

Два ярко-красных пятна проступали на белой гладкой коже

руки. Она поспешила прикрыть их.

-- Это ничего. Это не имеет отношения к страшным событиям

минувшей ночи. Если вы и ваш друг присядете, я расскажу вам

все, что знаю. Я жена сэра Юстеса Брэкенстолла. Мы поженились

около года тому назад. Думаю, ни к чему скрывать, что наш брак

был не из счастливых. Так скажут вам, надо думать, вей соседи,

даже если бы я и попыталась это отрицать. Возможно, что вина

отчасти моя. Я выросла в более свободной, не скованной такими

условностями обстановке Южной Австралии, и эта английская жизнь

с ее строгими приличиями и чопорностью мне не по душе. Но

главное в том -- и это знают все, -- что сэр Юстес сильно пил.

Нелегко было даже час провести с таким человеком. Вообразите,

что значит для чуткой и пылкой молодой женщины быть с ним

вместе и днем и ночью! Это святотатство, это преступление, это

подлость -- считать, что такой брак нерушим. Я убеждена, что

эти ваши чудовищные законы навлекут проклятие на вашу страну.

Небо не позволит, чтобы несправедливость торжествовала вечно.

Она на минуту привстала, щеки у нее вспыхнули, глаза

заблестели. Багровый кровоподтек показался мне еще страшнее.

Сильная и нежная рука ее суровой горничной опустила ее голову

на подушку, и неистовая вспышка гнева разрешилась бурными

рыданиями.

Наконец она заговорила опять:

-- Я расскажу вам теперь о минувшей ночи. Вы уже,

возможно, заметили, что все наши слуги спят в новом крыле. В

центральной части дома жилые комнаты, за ними кухня и наши

спальни наверху. Горничная моя Тереза спит над моей комнатой.

Больше здесь нет никого, и ни один звук не доносится до тех,

кто живет в пристройке. Судя по тому, как вели себя грабители,

это им было известно.

Сэр Юстес удалился к себе около половины одиннадцатого.

Слуги уже легли спать. Не легла только моя горничная, она ждала

у себя наверху, когда я позову ее. Я сидела в этой комнате и

читала. В двенадцатом часу, перед тем как подняться наверх, я

пошла посмотреть, все ли в порядке. Это моя обязанность, как я

уже объяснила вам, на сэра Юстеса не всегда можно было

положиться. Я зашла в кухню, в буфетную к дворецкому, в

оружейную, в бильярдную, в гостиную и, наконец, в столовую.

Когда я подошла к дверям, задернутым плотными портьерами, я

вдруг почувствовала сквозняк и поняли, что дверь открыта

настежь. Я отдернула портьеру и оказалась лицом к лицу с

пожилым широкоплечим мужчиной, который только что вошел в

комнату. Дверь, большая, стеклянная, так называемое французское

окно, выходит на лужайку перед домом. У меня в руке была

зажженная свеча, и я увидела за этим мужчиной еще двоих,

которые как раз входили в дом. Я отступила, но мужчина

набросился на меня, схватил сперва за руку, потом за горло. Я

хотела крикнуть, но он кулаком нанес мне страшный удар по

голове и свалил наземь. Вероятно, я потеряла сознание, потому

что, когда через несколько минут я пришла в себя, оказалось,

что они оторвали от звонка веревку и крепко привязали меня к

дубовому креслу, которое стоит во главе обеденного стола. Я не

могла ни крикнуть, ни шевельнуться -- так крепко я была

привязана, и рот у меня был завязан платком. В эту минуту в

комнату вошел мой несчастный супруг. Он, должно быть, услышал

какой-то подозрительный шум и ожидал увидеть нечто подобное

тому, что представилось его глазам. Он был в ночной сорочке и

брюках, но в руке держал свою любимую дубинку. Он бросился к

одному из грабителей, но тот, которого я увидели первым,

схватил из-за каминной решетки кочергу и ударил его со страшной

силой по голове. Мой муж упал, даже не вскрикнув. Он был мертв.

Сознание опять покинуло меня, но через несколько минут я

очнулась. Открыв глаза, я увидела, что воры взяли из буфета все

серебро и достали оттуда же бутылку с вином. У каждого в руке

был бокал. Я уже говорила вам, что один из них был постарше, с

бородой, два других -- молодые парни. Возможно, это были отец и

сыновья. Поговорив шепотом о чем-то, они ко мне подошли, чтобы

проверить, крепко ли я привязана. Потом они ушли, затворив за

собой дверь. Мне удалось освободить рот только через четверть

часа. Я закричала, крики услыхала горничная и сбежала вниз.

Проснулись и другие слуги, и мы послали за полицией. Полиция

немедленно связалась с Лондоном. Вот все, что я могу сказать

вам, джентльмены, и надеюсь, что мне не придется еще раз

повторять "ту столь горестную для меня историю.

-- Вы хотели бы что-то спросить, мистер Холмс? -- сказал

Хопкинс.

-- Нет, я не хочу больше испытывать терпение леди

Брэкенстолл и злоупотреблять ее временем, -- сказал Холмс. --

Но прежде чем пойти осматривать столовую, я был бы рад

послушать ваш рассказ, -- обратился он к горничной.

-- Я видела этих людей еще до того, как они вошли в дом,

-- сказала она. -- Я сидела у окна своей комнаты и вдруг

увидела у сторожки привратника трех мужчин. Ночь-то была

лунная. Но ничего плохого я тогда не подумала. А через час я

услышала стоны моей хозяйки, бросилась вниз и нашла ее,

голубушку, привязанной в этом кресле, точь-в-точь как она вам

рассказывала. Хозяин лежал на полу, а комната была забрызгана

мозгами и кровью. И даже у нее на платье была кровь. От этого

кто угодно в обморок упадет. Но она всегда была мужественной,

мисс Мэри Фрейзер из Аделаиды. И она ни капельки не изменилась,

став леди Брэкенстолл из Эбби-Грейндж. Вы очень долго

расспрашивали ее, джентльмены. Видите, как она устала. Старая

верная Тереза отведет ее в спальню. Ей надо отдохнуть.

Эта худая, суровая женщина с материнской нежностью обняла

за талию свою хозяйку и увела ее из комнаты.

-- Она прожила с ней всю жизнь, -- сказал Хопкинс. --

Нянчила ее, когда та была маленькой. Полтора года назад они

покинули Австралию и вместе приехали в Англию. Ее зовут Тереза

Райт, и таких слуг вы теперь не найдете. Вот так, мистер Холмс!

Выразительное лицо Холмса стало безучастным. Я знал, для

него вместе с тайной исчезает и вся привлекательность дела.

Правда, оставалось еще найти и арестовать преступников. Но дело

было такое заурядное, что Холмсу не стоило тратить время. Он

чувствовал примерно то же, что чувствует крупный специалист,

светило в медицинском мире, когда его приглашают к постели

ребенка лечить корь. Но, войдя в столовую и воочию увидев

картину преступления, Холмс оживился и снова почувствовал

интерес к этому делу.

Столовая была большой высокой комнатой с потолком из

резного дуба, с дубовыми панелями и отличным собранием оленьих

рогов и старого оружия на стенах. Напротив входа в дальнем

конце комнаты находилась та самая стеклянная дверь, о которой

говорила леди Брэкенстолл. Справа три окна, наполнявшие комнату

холодным светом зимнего солнца. По левую сторону зияла пасть

большого, глубокого камина под массивной дубовой полкой. У

камина стояло тяжелое дубовое кресло с подлокотниками и резьбой

внизу спинки. Сквозь отверстия резьбы был продет красный шнур,

концы которого были привязаны к нижней перекладине. Когда леди

освободили от пут, шнур соскочил, но узлы так и остались не

развязаны.

Эти детали мы заметили позже, потому что теперь все наше

внимание было приковано к телу, распростертому на тигровой

шкуре перед камином.

Это был высокий, хорошо сложенный мужчина лет сорока. Он

лежал на спине, с запрокинутым лицом и торчащей вверх короткой

черной бородкой, скаля в усмешке белые зубы. Над головой были

занесены стиснутые кулаки, а поверх рук лежала накрест его

тяжелая дубинка. Его красивое, смуглое, орлиное лицо исказила

гримаса мстительной ненависти и неистовой злобы. Он, видимо,

был уже в постели, когда поднялась тревога, потому что на нем

была щегольская, вышитая ночная сорочка, а из брюк торчали

босые ноги. Голова была размозжена, и все в комнате говорило о

дикой жестокости, с которой был нанесен удар. Рядом с ним

валялась тяжелая кочерга, согнувшаяся от удара в дугу. Холмc

внимательно осмотрел кочергу и нанесенную ею рану на голове.

-- Видимо, этот старший Рэндол -- могучий мужчина, --

заметил он.

-- Да, -- сказал Хопкинс. -- У меня есть о нем кое-какие

данные. Опасный преступник.

-- Вам будет нетрудно его взять.

-- Конечно. Мы давно за ним следим. Ходили слухи, что он

подался в Америку. А он, оказывается, здесь. Ну, теперь ему от

нас не уйти. Мы уже сообщили его приметы во все морские порты,

и еще до вечера будет объявлена денежная премия за поимку. Я

одного не могу понять: как они решились на такое отчаянное

дело, зная, что леди опишет их нам, а мы по описанию непременно

их опознаем.

-- В самом деле, почему им было не прикончить и леди

Брэкенстолл?

-- Наверное, думали, -- высказал я предположение, -- что

она не скоро придет в себя.

-- Возможно. Они видели, что она без сознания, вот и

пощадили ее. А что вы можете рассказать, Хопкинс, об этом

несчастном? Я как будто слышал о нем что-то не очень лестное.

-- Трезвым он был неплохой человек. Но когда напивался,

становился настоящим чудовищем. Точно сам дьявол вселялся в

него. В такие минуты он бывал способен на все. Несмотря на

титул и на богатство, он уже дважды чуть не попал к нам. Как-то

облил керосином собаку и поджег ее, а собака принадлежала самой

леди. Скандал едва замяли. В другой раз он бросил в горничную

графин. В эту самую Терезу Райт. И с этим делом сколько было

хлопот! Вообще говоря, только это между нами, без него в доме

станет легче дышать... Что вы делаете. Холмс?

Холмс опустился на колени и с величайшим вниманием

рассматривал узлы на красном шнуре, которым леди привязали к

креслу. Затем он так же тщательно осмотрел оборванный конец

шнура, который был сильно обтрепан.

-- Когда за этот шнур дернули, то в кухне, надо думать,

громко зазвонил звонок, -- заметил он.

-- Да, но услышать его никто не мог. Кухня -- направо, в

противоположной стороне здания.

-- Откуда грабитель мог знать, что звонка не услышат? Как

он решился столь неосмотрительно дернуть шнур?

-- Верно, мистер Холмс, верно. Вы задаете тот же вопрос,

который и я много раз задавал себе. Нет сомнения, что грабители

должны были хорошо знать и самый дом и его порядки. Прежде

всего они должны были знать, что все слуги в этот сравнительно

ранний час уже в постели и что ни один из них не услышит

звонка. Стало быть, кто-то из слуг был их союзником. Но в доме

восемь слуг, и у всех отличные рекомендации.

-- При прочих равных условиях, -- сказал Холмс, --

можно было бы заподозрить служанку, в которую хозяин

бросил графин. Но это означало бы предательство по отношению к

хозяйке, а Тереза Райт безгранично предана ей. Но это --

второстепенное обстоятельство. Арестовав Рэндола, вы без

особого труда установите и его сообщников. Рассказ леди

полностью подтверждается -- если требуются подтверждения --

всем тем, что мы здесь видим.

Он подошел к стеклянной двери и отворил ее.

-- Никаких следов, да их и не может быть: земля твердая,

как железо. Между прочим, свечи на камине горели ночью!

-- Да. Именно эти свечи и свеча в спальне леди послужили

грабителям ориентиром.

-- Что грабители унесли?

-- Совсем немного. Только полдюжины серебряных приборов из

буфета. Леди Брэкенстолл думает, что, убив сэра Юстеса, они

испугались и не стали дочиста грабить дом, как это было

наверняка задумано.